8. Воображение и причиновменение

Шарль Сеньобос: Мы вынуждены воображать...

Фактически в социальных науках мы оперируем не реальными объектами, а представлениями, которые мы составляем об объектах. Мы не видим людей, животных, дома, которые перечисляем, мы не видим институты, которые описываем. Нам приходится воображать людей, вещи, действия, мотивы, которые мы изучаем. Именно эти образы и являются практическим предметом науки об обществе, их-то мы как раз и исследуем. Какие-то из них могут быть воспоминаниями об объектах, которые мы наблюдали лично; но воспоминание — это уже всего лишь образ. Большая же часть наших образов даже не была получена через воспоминания; мы изобретаем их по образу и подобию наших воспоминаний, т. е. по аналогии с образами, полученными посредством воспоминания [...] Чтобы описать работу профсоюза, мы пытаемся представить шаги и действия его членов.

La Methode historique, p. 118.

Сеньобос говорит, хотя и другими словами, то же самое, что и Коллингвуд. Можно было бы на этом и не останавливаться, если бы воображение было задействовано только в конструировании исторических фактов. Но все дело в том, что оно, кроме того, играет первостепенную роль в исследовании причин, т. е. в том, что мы обычно называем историческим объяснением, понимая под этим не нечто, противостоящее пониманию, как это было с "научным" объяснением в предыдущей главе, а скорее его логическое продолжение.

В поисках причин

В поисках причин

Причины и условия

Конечно, вопрос о значении, которое должно отводиться в истории поиску причин, является спорным. Но мы не ставим перед собой нормативных целей: наша задача состоит не столько в том, чтобы сказать, чем именно должна быть история, сколько в том, чтобы проанализировать, как ею обычно занимаются. И все же, несмотря на то что в истории существуют иные, чем воссоздание причинных связей, формы интеллигибельное™, мы вынуждены констатировать, что историки уделяют большое внимание поиску причин изучаемых событий и определению того, какие из них наиболее важны. Каковы, например, причины нацизма? Или войны 1914 г.? Или революционного террора якобинцев? Или конца Римской империи? Вокруг такого рода вопросов и строится обычно историческая дискуссия.

Для того чтобы понять, что имеют в виду историки, когда говорят о причинах, необходимо внести некоторые уточнения, ибо есть причины - и причины.

Нередко противопоставляют причины поверхностные и причины глубинные, что связано с наложением темпорально-стей: глубинные причины труднее заметить, они являются более общими, более важными и всеобъемлющими; они сильнее довлеют над событиями; они в некотором роде больше "причины", чем причины поверхностные. А это, в свою очередь, ставит вопрос об иерархии причин, которая полностью отсутствует в мире науки: с точки зрения логики детерминизма, причина — либо причина, либо нет, она не может быть ею в большей или меньшей степени. Ясно, что данное слово имеет в этих двух мирах разный смысл.

Возможно, более наглядным является деление на конечные причины (или конечные цели), материальные причины и случайные причины. Конечные цели относятся к области намерений, поведения, оцениваемого с точки зрения его рациональности, т. е. к области понимания, причем вслед за Вебером не-

175

8. Воображение и причиновмененис

обходимо различать объективную рациональность правильности и субъективную целерациональность (см. выше, с. 158-159). Но наряду с конечными целями есть еще и материальные причины, т. е. объективные данные, объясняющие историческое событие или ситуацию: плохой урожай, повышение цен на хлеб и т. п. В данном случае следовало бы говорить не столько о причинах, сколько об условиях: они не предопределяют, в строгом смысле, ситуацию или событие, они не делают его неотвратимым, и все-таки можно думать, что без них оно бы не произошло. Эти условия сделали его возможным и даже вероятным. Что касается случайных причин, то они всегда немного зависят от случайного совпадения, они в любом случае являются результатом стечения обстоятельств и служат своего рода спусковым механизмом. Они объясняют, почему событие, вызванное материальными причинами, происходит именно в данный момент и в данном виде. Вспомним в этой связи известный пример, который приводят по очереди сначала Сеньобос, потом Симиан, в противовес Сеньобосу придавая этому примеру прямо противоположный смысл, и наконец М. Блок. Во взрыве мины искра, воспламеняющая порох, — причина случайная; материальные причины взрыва другие: полая минная камера, плотность горной породы вокруг камеры, пороховой заряд¹. И наконец, можно добавить к этому конечную цель: мотивы, по которым кто-то решил взорвать мину, — например планируя расширить дорогу.

В каком-то смысле подобное исследование и подобное выстраивание иерархии причин сближают историю с науками: мы отдаляемся здесь от эмпатического понимания или романтической интуиции, чтобы вступить в иной интеллектуальный порядок — порядок рассуждения и аргументации. Здесь есть также вторая сторона дела, совершенно иного свойства — по крайней мере, на первый взгляд. Дело в том, что понимание и объяснение исторических явлений имеют некоторую аналогию с пониманием и объяснением литературных текстов. Как отмечает П. Рикёр², бессмысленно противопоставлять непосредственное, интуитивное понимание текста структурному анализу, которому можно его подвергнуть, ибо как можно быть уверенным, что текст понят правильно, если не был произведен его анализ, и зачем, с другой стороны, производить анализ, если нет того, что надо понять. Точно так же и в истории: одного понимания недостаточно, и оно рискует стать ошибочным, если мы не удосужимся выстроить на его основе более систе-

См.: Sei'gnobos Ch. La Methode hislorique. P. 270; Simiand F. Methode his-torique et science sociale. P. 93; Блок М. Апология истории. С. 60. См.: [Ricoeur P.\ Expliquer et comprendre.

7 7A

В поисках причин

матическое объяснение, прибегнув для этого к анализу первоначальной ситуации, выявив разнообразные факторы и взвесив все причины.

Такое обращение к рациональному объяснению сокращает расстояние, отделяющее историю от науки. Разумеется, в науке есть законы, а в истории их нет, но всякий закон подчинен условиям, при которых он имеет силу. Так, химические реакции зависят от температурных условий и создаваемого давления. Так что же: сама природа истории исключает возможность закона или же условия, при которых эти эвентуальные законы имели бы силу, настолько многочисленны, сложны и взаимозависимы, что этот клубок невозможно распутать? Но в таком случае можно было бы предположить, что когда-нибудь история, которой будут свойственны большая законченность и большая результативность, сможет все-таки стать в один ряд с другими науками. Именно в этом смысле М. Блок говорил о ней как о науке, находящейся еще "в детстве".

И все же нужно отказаться от этой иллюзии. По меньшей мере по двум причинам. Первая была подробно рассмотрена в предыдущей главе: человеческое поведение, составляющее объект истории, находится в ведении порядка смысла, а не порядка научных обобщений. Вторая причина — не менее веская: это необычайная сложность переплетений причин в истории. Даже превосходному историку, всепонимающему и всезнающему, распутать их было бы не под силу. Эта сложность является неотъемлемым свойством исторических объектов. Как говорил Вебер, "даже описание самого маленького фрагмента реальности никогда не может быть осмыслено исчерпывающим образом. Число и природа причин, предопределивших какое-нибудь единичное событие, всегда бесконечны..."¹

Получается весьма противоречивая картина. Полностью история необъяснима, но она объяснима. Если бы ее можно было объяснить до конца, то она была бы абсолютно предсказуема. Итак, она не является ни всецело детерминированной, ни всецело зависящей от случая. Случиться может далеко не все, и если бы историк захотел, он смог бы до некоторой степени предвидеть будущие события, но, естественно, не в их точном виде. Прогноз, который бы ставил точный диагноз и вдобавок оставлял бы место для разных стечений обстоятельств, невозможен. "Можно предсказать, что произойдет, но ^лишь с оговоркой, что мы не станем заниматься предсказанием каждой вещи в деталях", — говорил в 1850 г. Штайн, чей ^пРогноз конституционного развития Пруссии выдержал про-

Небер М. Понимающая социология. С. 376.

177

8. Воображение и причиновменение

верку историей¹. Но случается также, что историки ошибаются: многие описывали социалистические режимы Восточной Европы как абсолютно стабильные структуры, а между тем Берлинская стена пала... В повседневном опыте присутствуют не абсолютный детерминизм, с одной стороны, и чистое совпадение, с другой, но их смешения в различных дозах — от вполне определенного предсказания до полной непредсказуемости, включая все стадии вероятного и возможного.

Историческое объяснение, призванное распутать этот клубок многочисленных причин, обязано данной ситуации несколькими своими особенностями, делающими его весьма специфической интеллектуальной операцией.