Правила метода

Центральной задачей, которой подчинен метод, является стремление к доказательности. Наука не может состоять из правдоподобных или даже истинных утверждений, но лишь из Утверждений верифицированных, доказанных и неопровержи-

См.: Дюркгейм Э. Самоубийство // Западноевропейская социология XIX -начала XX в. М.: Международный университет бизнеса и управления, 1996. С 383.

201

9. Социологическая модель

мых. Недостаточно говорить умные вещи, открывающие новые горизонты науки; надо представить доказательство тому, что говорится. Наука относится не к области частного мнения, пусть даже истинного, но к области доказанной истины. Вопрос, следовательно, в том, как, говоря об антропологических социальных фактах, сделать утверждение доказательным?

Для Дюркгейма метод социальных наук не отличается в принципе от метода естественных, или так называемых экспериментальных, наук.

Эмиль Дюркгейм: Сравнительный метод

У нас есть только одно средство доказать, что одно явление служит причиной другого, - это сравнить случаи, когда они одновременно присутствуют или отсутствуют, и посмотреть, не свидетельстуют ли изменения, представляемые этими различными комбинациями обстоятельств, о том, что одно зависит от другого. Когда они могут быть воспроизведены искусственно, по воле исследователя, метод является экпериментальным в собственном смысле этого слова. Когда же, наоборот, произведение фактов не в нашем распоряжении и мы можем сравнивать лишь факты, возникшие не по нашей воле, тогда употребляемый метод является косвенно экспериментальным, или сравнительным.

Метод социологии, с. 355^х.

Это не что иное, как метод экспериментальной медицины, разработанный Клодом Бернаром. Надо выяснить, сопровож- • дается ли отсутствие одного факта отсутствием другого и, наоборот, всегда ли присутствие одного из них сопровождается присутствием другого. "Как только доказано, что в известном числе случаев два явления изменяются одинаково, можно быть уверенным в существовании в данном случае известного закона"². Так, самоубийство не связано с психическим заболеванием, так как количество самоубийств отличается в обратную сторону от числа душевнобольных. Зато оно связано с возрастом, религией, семейным положением, полом и т. д. Это тот самый метод совпадающих изменений, который используется в науках о природе, с той единственной разницей, что он не основан на эксперименте в собственном смысле: это экспериментальный метод a posteriori.

Дюркгейм Э. Метод социологии / Западноевропейская социология XIX — начала XX в. Там же. С. 361.

202

Метод социологии

Естественно, он предполагает, что сначала выявляются различные социальные ситуации для того, чтобы затем можно было сравнить их между собой и посмотреть, изменяются ли изучаемые факты одновременно (как правило) или нет. Именно это заставляет выйти за рамки одного периода или одной страны. "Самоубийство" охватывает весь XIX в. и несколько европейских стран. Мы не поймем римскую семью, если не выйдем за пределы римской истории и не будем искать сравнения с еврейской или ацтекской семьей. Для того чтобы подобный экспериментальный метод a posteriori можно было применять, необходимо, чтобы социальные факты вырабатывались именно с этой целью. Самое главное - конструировать социальные факты именно в качестве социальных, чтобы они поддавались сравнению. Как раз в этом смысле следует понимать знаменитое правило Дюркгейма: "Социальные факты следует рассматривать как предметы (choses)". Это не значит, что они являются предметами (вещами), и мы бы злостно исказили Дюркгейма, если бы упрекнули его в игнорировании морального или психологического аспекта вещей: он прекрасно об этом знал. Просто он предпочел отделить данный аспект, потому что это единственный способ конструировать социальные факты, которые поддавались бы сравнению: "Чисто психологическое объяснение социальных фактов не может не приводить к тому, что упускается из виду все то специфическое, т. е. социальное, что в них есть"¹.

Социальный факт должен выводиться из данных (data, как сказали бы англосаксы), доступных наблюдению. Эти данные являются внешними по отношению к индивидам, они навязаны им извне, а это означает, что они являются коллективными или что они суть принуждение по отношению к коллективу. Количество самоубийств в процентном отношении для данной группы населения есть социальный факт, так же как и смертность в результате дорожно-транспортных происшествий или безработица: тут все бессильны, и мы видим, как трудно людям, которые нами управляют, снизить смертность в результате дорожно-транспортных происшествий или показатель безработицы! Можно было бы даже определить "волюнтаризм" в политике как манеру обрушиваться на социальные факты, которые по большей части ей неподвластны.

Для того чтобы социальные факты можно было сравнивать, их нужно конструировать на основаниях, допускающих сравнение: мы ничего не можем сделать с показателем самоубийств среди мужчин в Германии и аналогичным показателем

Ср. имеющийся перевод: Дюркгсйм Э. Метод социологии. С. 342.

203

9. Социологическая модель

среди женщин в Австрии. Системное сравнение может осуществляться лишь на основе предварительного конструирования, а его значимость напрямую зависит от значимости этого конструирования.

Мы видим, как аргументирует социология свои претензии на право быть настоящей социальной наукой. А что же история? Может ли она принять этот вызов и взять на себя такие же методологические обязательства?

Метод социологии в применении к истории

Метод социологии в применении к истории

От типологии к статистике

Разумеется, некоторые типы истории не могут подчиняться столь строгим правилам и в результате оказываются дискредитированными. Есть заклейменные виды истории. Свою статью Си-миан завершил тремя показательными проклятиями, из которых первые два предназначались соответственно идолу политического и идолу индивидуального. Это неприятие вполне логично, ибо политика по определению входит в порядок намерений, т. е. в порядок психологического, а не социального, в дюркгеймов-ском смысле. Что до индивидуального, то оно неизбежно исключается из науки, претендующей на звание социальной.

Неприятие индивидуального влечет за собой неприятие монографии: для того чтобы такая монография, как, например, история какой-нибудь деревни или какой-нибудь семьи, могла при такой постановке вопроса претендовать на научный статус, необходимо, с точки зрения этой логики, суметь доказать ее репрезентативность. Но ведь само это доказательство уже предполагает выход за рамки монографии и сравнение ее объекта с другими объектами того же класса. Чтобы стать легитимной, монография должна включать в себя сравнительную фазу, т. е., по существу, отказаться от того, чтобы быть монографией.

Напротив, та история, которой следует отдавать предпочтение, должна заниматься поисками совпадающих изменений, причем уровень этих поисков может быть различным.

На самом скромном уровне эта история для выявления типологии ограничивается наложением простых критериев типа "наличие/отсутствие". В этом смысле она всегда имела широкое распространение, в том числе среди авторов, даже не помышлявших причислять себя к наследникам Дюркгейма¹. В качестве примера можно сослаться на то место из работы П. Барраля, где автор сравнивает между собой с социополити-

Ж.-К. Пассрон убедительно доказывает типологический характер метода Дюркгейма. Мы вернемся к этой дискуссии в конце настоящей главы.

205

9. Социологическая модель

ческой точки зрения сельские районы, которые он для этого конструирует¹. Если говорить упрощенно, Барраль использует три критерия, накладывая их друг на друга: господствующий способ извлечения дохода (арендатор или испольщик/собственник), нарезка сельскохозяйственных угодий и религия. В соответствии с этим он различает сельские демократии (правого или левого толка, в зависимости от религиозного фактора), земли, находящиеся в прямом или косвенном подчинении, и зоны капиталистического сельского хозяйства.

На следующем уровне история занята поиском системных сравнений во времени или в пространстве. В качестве примера колебаний в пространстве можно было бы взять первую в своем роде книгу Андре Зигфрида "Политическая картина западной Франции", появившуюся в 1913 г. В ней была предпринята попытка составить подробные карты различных социальных переменных и сравнить эти переменные с политической ориентацией. С тех пор сравнение карт стало одним из привычных методов исторического ремесла, которым, правда, нередко пользуются весьма приблизительно. Между тем корреляции между картографическими данными нужно рассчитывать систематически: тогда можно было бы заметить, что различия часто имеют большее значение, чем сходства, которым обычно и посвящаются комментарии².

Лучшим примером колебаний во времени, несомненно, является изучение предреволюционного экономического кризиса в том виде, в каком его провел Ж. Мевре³. В данном случае речь идет о выражении изменений социальных фактов с помощью кривых, которые поддаются сравнению. Так, кривая цен на зерно поднимается высоко вверх вследствие плохого урожая и опускается в конце следующего года ниже пересечения с осью X, если новый урожай был хорошим; если же нет — она взлетает к новым вершинам. Кривая смертности следует за колебаниями кривой цен на зерно. Что касается кривой рождаемости, она изменяется в противоположном направлении, с от-

См.: Banal P. Les Agrariens francais de Meline a Pisani. Paris: Presses de la FNSP, 1968. Эта типология была подхвачена и видоизменена Морисом Агю-лоном в III томе его "Истории сельской Франции": Agulhon M. Histoire de la France rurale (sous la dir. de G. Duby et A. Wallon. Paris: Ed. du Seuil, 1976). Когда рассчитывают корреляцию между величинами, которые выражаются двумя рядами карт, часто приходят к недостаточно показательным результатам. Дело в том, что так называемые экологические корреляции (между пространственными данными) очень сильно зависят от использования единых правил анализа. Между религиозной практикой и правыми политическими симпатиями корреляция будет сильно разниться в зависимости от того уровня, на котором ведется расчет, - общины, кантона или департамента. См. выше, примеч. I, с. 131.

206

Метод социологии в применении к истории

рывом примерно в один год: ясно, что голод не является благоприятным периодом для зачатия. Этими тремя совпадающими изменениями не исчерпывается описание предреволюционного экономического кризиса, однако они точно отвечают рекомендациям социологов.

На еще более высоком уровне мы уже не ограничиваемся системным сравнением явлений, которые предварительно выразили с помощью цифровых показателей (цены на хлеб, смертность, рождаемость). Теперь мы хотим измерить совпадение вариативности, узнать, является ли степень этого совпадения высокой или всего лишь достаточно высокой. Сам Дюрк-гейм писал в то время, когда статистические тесты, позволяющие измерить ковариативность или корреляцию между явлениями, еще не существовали¹. В "Самоубийстве" сопоставляются многочисленные статистические ряды, позволяющие производить расчет корреляций без дополнительной обработки, и порой это дает очень высокие результаты.

Здесь мы входим в область статистики. Надо сказать, что эта область многих историков просто пугает, причем до такой степени, что у нашей дисциплины накопилось в данном вопросе драматическое отставание. В государственных дипломных работах по истории можно найти такие ошибки, допустив которые студент-психолог или социолог просто засыпался бы на экзамене. Они не знают порой азбучных истин - причем не знают скорее из лени или кокетства, чем из-за недостатка умственных способностей, поскольку та статистика, которая нужна историкам, как правило, элементарна: здесь достаточно простого здравого смысла. Тем не менее некоторые считают хорошим тоном разыгрывать сильно умных, надменно пренебрегая как чем-то второстепенным, как какими-то мелочными придирками требованиями научной строгости и необходимостью ссылаться на цифры даже тогда, когда это совершенно очевидно... Все это приводит к лишенным смысла высказываниям, когда без всякой верификации заявляется, что одно явление "выражает собой" или "означает" (как — это уже неважно) другое². В конце концов подобная бездоказательность обнаруживает себя, и за нее приходится дорого расплачиваться.

"Самоубийство" написано в 1897 г. Линейная корреляция (Браве и Пирсон) была изобретена Пирсоном в начале века с целью продемонстрировать отсутствие связи между алкоголизмом родителей и уровнем умственного развития детей и, следовательно, доказать наследственный характер отставания умственного развития. Об этом см.: Armatte M. Invention et intervention sta-tistiques: Une conference exemplaire de Karl Pearson // Politix. 1994. № 25. P. 21—45; Desrosieres A. La Politique des grands nombres. Статистическая несостоятельность бывает двух видов: либо историк просто-напросто самоустраняется от любой статистической обработки данных, в то

1П 7

9. Социологическая модель

Чтобы стала понятной необходимость прибегать к минимуму статистической обработки для построения доказательства, я обращусь к двум примерам. Вот официальные воззвания кандидатов, баллотировавшихся на выборах в законодательные органы 1881 г.¹ Было составлено два одинаковых внешне образца их текстов, соответственно консервативной и республиканской, или радикальной, направленности. Возникает вопрос: какие слова являются характерными для дискурса тех и других? Слова "республика" и "прогресс" встречаются, разумеется, чаще у левых, чем у правых. Но другие слова, такие, как "право", "свобода" и т. п., распределяются по принципу политической принадлежности менее четко. Можно ли считать случайным, что одно слово используется трижды справа и дважды слева? Разница 4 : 2 кажется более убедительной, но так ли это? В конце концов достаточно было, чтобы одного кандидата просто "заело" на этом слове, чтобы получить такой же счет. Десять против пяти — это, конечно, более убедительно... Но где проводить черту?

А вот второй пример: общины, которые можно распределить по шкале политической ориентации, исходя из того, как они голосовали на выборах 1919 г., устанавливают памятники погибшим на войне. Естественно, что выбор места для памятника зависит от местных условий, от наличия свободного места. Поэтому как правыми, так и левыми общинами памятники ставились в школьных дворах, на кладбище, на общественных площадях и т. д. Тем не менее складывается впечатление, что установка памятников на общественных площадях для общин республиканской, левой ориентации более характерна, чем использование ими для этой цели других мест, в частности кладбищ. В самом деле, только памятники, возводимые на кладбище, могли носить религиозную символику; поэтому логично предположить, что те общины, которые считали абсолютно необходимым поместить на свой памятник крест, могли отдавать предпочтение кладбищам. Между тем

время как она является возможной; либо он обращается к статистическому анализу, но при этом игнорирует его требования. Я был свидетелем того, как один, ныне исчезнувший после блистательного дебюта, исследователь воспроизводил в опубликованном варианте своей докторской диссертации все ту же ошибочную формулу коэффициента корреляции и все тот же неправильный коэффициент корреляции, на безусловной значимости которого он продолжал настаивать даже несмотря на то, что на эти две ошибки ему указал во время защиты экономист А. Гитон. Из этого видно, к какому вольному отношению к статистике привела количественная мода среди тех исследователей, которые относились к ней именно как к моде, а не как к механизму построения доказательства.

См.: Prost A., Girard L., Gossez R. Vocabulaire des proclamations electorates de 1881, 1885 et 1889. Paris: PUF-Publications de la Sorbonne, 1974.

?пя

Метод социологии в применении к истории

нам известно, что влияние католицизма было в то время повсеместно связано с правой политической ориентацией. Однако из этого нельзя вывести некое простое правило вроде следующего: все общины левого толка ставят свои памятники на общественной площади, а все правые — на кладбище; и у правых и у левых можно встретить оба расположения. Вопрос в пропорциях. И все же достаточно ли этой разницы, чтобы говорить о склонности, о тенденции, о предпочтении? Или же это просто случайное стечение обстоятельств?¹

На этих двух примерах мы интуитивно чувствуем, что одни количественные различия являются достаточно убедительными для того, чтобы позволить сделать выводы, а другие - нет. Мы также чувствуем, что при маленькой выборке доля случайности выше, чем при большой²: когда на 750 000 рождений мальчиков приходится несколько больше, чем девочек, то это позволяет сделать очень надежные выводы, тогда как надо быть просто дураком, чтобы объявлять очень разными два лицейских класса, в одном из которых было бы 52% мальчиков, а в другом 48%... А вот если взять два лицея по 2 000 учащихся в каждом, при том что один из них был бы бывшим мужским лицеем, а другой — бывшим женским, то тогда то же самое процентное соотношение позволило бы сделать достаточно веские выводы.

Если историк действительно хочет что-то доказать, он должен задавать себе все эти вопросы. Тем более, что разрешить их не составит большого труда: достаточно лишь немного поразмыслить. Статистические подсчеты были некогда тяжелым и утомительным занятием, и тогда вполне резонным считалось оставлять их для действительно критических моментов. Но калькуляторы и компьютеры полностью изменили картину, и обращение к статистическим тестам должно бы стать таким же естественным навыком для историков, каким оно является для психологов и социологов.

Принцип таких подсчетов прост. Вначале устанавливается уровень допустимых значений для показателей различий, обусловленных чистой случайностью. Иногда ведь причиной различий действительно является случайность. Если мы хотим быть очень требовательными, то тогда решаем, например, что статистическое различие для того, чтобы быть пригодным в

Более подробно этот пример, на материале департамента Луар-Атлантик, рассматривается в моей статье: [Prost A.) Memoires locales et memoires rationales: les monuments de 1914-1918 en France // Guerres mondiales et Conflits contemporains. 1992, juil. P. 41-50.

Поэтому очевидна абсурдность процентных отношений, рассчитанных с Двумя или даже одним знаком после запятой, когда речь идет о численности всего в несколько десятков.

209

9. Социологическая модель

качестве доказательства, должно иметь один шанс из ста быть отнесенным на счет случайности. В этом случае говорят, что оно является "показательным" при статистической погрешности 0,01, или 1%. Но можно принять и другие погрешности: в 5% или в 10%. При более высокой погрешности вывод о существовании различий выглядел бы слишком смелым. Таким образом, мы получаем, со ссылкой на отсутствие гипотезы, некий градуированный указатель доказательной ценности констатируемого различия с учетом, с одной стороны, масштабов этого различия, с другой - численности того контингента предметов или лиц, в отношении которого оно констатируется. Теперь нам известно, какие из различий ничего не доказывают, а какие имеют доказательную ценность и в какой пропорции, при условии, однако, что мы не будем чересчур строги и учтем тот факт, что задействованные переменные настолько многочисленны, что результаты не могут быть безупречными¹.

Конструирование показателей

Количественная история вызывала во второй трети нашего века сильнейший интерес у французских историков и, в частности, у тех из них, кто входил тогда в состав VI секции Практической школы высших исследований. Один из наиболее выдающихся представителей этой исторической школы, который, судя по всему, был в то время на коне, договорился до того, что закончил свою статью в газете "Монд" словами: "Научная история может быть только количественной"².

1 Франсуа Фюре и Жак Озуф в работе "Читать и писать" (Furet F., OzoufJ. Lire et Ecrire, l'alphabetisation des Frangais de Calvin a Jules Ferry. Paris: Ed. de Minuit, 1977. T. 1) под заголовком "Приговор компьютера" констатируют чрезвычайно сильную корреляцию (0,927 в 1866 г. и 0,866 в 1896 г.) между уровнем грамотности призывников и показателями обязательного школьно го образования. Они отмечают, и это действительно так, что в данной кор реляции учтено 80% от изучаемого феномена (квадрат коэффициента корре ляции) и что, следовательно, грамотность "по меньшей мере на 20% не свя зана со школой" (с. 306). Но это уже слишком сурово: с учетом всех тех переменных, которые не были учтены в исследовании этого типа (например занятия в комнате отдыха), полученная корреляция является исключитель но высокой, и мало кому из исследователей доводилось констатировать столь же сильные корреляции. Такой показательный результат позволяет сделать вывод о наличии очень сильной связи между обоими феноменами.

² Ле Руа Ладюри в статье от 25 января 1969 г. Опубликовано: Le Territoire de 1'historien. [Т.] 1. P. 22. Чтобы составить представление о том, чем была в то время "мода" на количественные методы для французских историков, сле дует обратиться к такому историческому документу, как материалы знаме-

210

Метод социологии в применении к истории

Сегодня господствуют другие настроения, и многим историкам прямо-таки претит использование этих научных методов. Но так как сила их очевидна, и так как эти историки не осмеливаются признаться в наличии психологического барьера или просто в своей лени, они аргументируют свой отказ с помощью критики возможностей численного выражения. Причем нельзя сказать, чтобы эта критика была вполне добросовестной, ибо, как отмечает Поппер, "эти методы реально и очень успешно использовались в некоторых социальных науках. Как после этого можно отрицать их применимость?"¹. Тем не менее некоторые возражают, что не все, дескать, поддается численному выражению. Нетрудно догадаться, что к этому они могли бы добавить: численному выражению поддается только то, что не имеет особого смысла и особого значения.

Этот аргумент как-то не вяжется с действительностью, и в нем явно отсутствует воображение. Когда историк делает объектом своего изучения какой-либо социальный факт в дюрк-геймовском понимании, т. е. факт коллективный, последний касается некоторой группы людей, более или менее точно поддающейся формализации, а это уже нельзя назвать областью уникального или невыразимого. Подобно тому как для народов, находящихся под угрозой голода, первейшим качеством пищи является ее количество, для историка, изучающего социальный факт, связанное с этим фактом количество является одним из его качеств. Можно, конечно, отказаться от изучения социальных фактов, а также убрать из индивидуальных фактов их социальную сторону, но тогда трудно будет претендовать на звание историка. Изучать идеи Прудона или Морраса и не интересоваться теми, к кому они были обращены, означает заниматься историей не больше, чем, например, при изучении аллитерации в творчестве Малларме. Всякое историческое исследование имеет социальную, а значит, коллективную, а значит, выражаемую в числах, или исчисляемую, сторону.

Смысл противопоставления "качественное/количественное", за которое многие прячутся, в действительности состоит лишь в тех трудностях, что связаны с конструированием показателей, позволяющих рассуждать в сравнительном ключе. Количественное — это та область, в которой показатели являются очевидными и как бы вписанными в сами факты: если вас интересуют цены на зерно, выбор показателя не представляет

нитой и к тому же небезынтересной конференции, проходившей в Эколь Нормаль г. Сен-Клу в 1965 г. под названием "Социальная история: источники и методы". Popper К. Misere de 1'historicisme P. 23.

211

9. Социологическая модель

проблемы. Иногда это даже оказывается западней: ведь есть цены — и цены, и результат не может быть одинаковым, если мы берем цены на выходе с фермы или по прибытии на мельницу, ввозные цены или цены на внутреннем рынке.

Качественное же — это та область, в которой конструирование подходящих показателей требует определенной изобретательности. Именно здесь проявляется творческое воображение исследователя. Есть ли более качественная тема, чем религия? Габриэль Ле Бра не собирался зондировать индивидуальную веру верующих, вторгаться в их внутренний мир и выяснять всю правду об их истинных отношениях с Богом. Он рассматривал религию как социальный факт, исходя при этом из религиозной практики, представляющей собой коллективное проявление религии. Поэтому он строил свои показатели, опираясь на те культовые действия, которые требует католическая церковь: посещение мессы каждое воскресенье, пасхальное причастие. Отметим, что эти показатели являются прерывными: в них заложена некая типология. Так, Г. Ле Бра различает верующих католиков, которые ходят к мессе каждое воскресенье, сезонных католиков, которые празднуют Пасху и ходят к мессе по большим праздникам, таким, как Рождество, Праздник всех святых, и, наконец, неверующих.

Коль скоро установлены показатели, численное выражение данных зависит уже от источников. Если в нашем распоряжении имеется хорошая религиозная статистика, как, например, по Орлеанской епархии в годы епископата Магистра Дюпан-лу¹, мы можем вычислить процентное соотношение по общинам верующих, "сезонников" и неверующих. Если же у нас нет нормальной статистики, а есть только фрагментарные свидетельства, можно ограничиться определением типа, господствующего в данной местности. Организовать же наше доказательство нам позволяет в первую очередь не численное выражение, а установление отвечающих нашим целям показателей, причем от весомости этих показателей зависит и весомость доказательства.

В конечном счете конструирование социального факта и конструирование показателей, которые позволили бы провести сравнение этого и других социальных фактов, — одно и то же. Операциональной дефиницией социального факта и будут его показатели.

См.: Marcilhacy Ch. Le Diocese d'Orleans sous l'episcopat de M8^r Dupanloup, 1849-1878. Paris: Plon, 1963.

Пределы социологического метода

Пределы социологического метода

Эпистемологические пределы

Сделанный выше вывод и есть ответ на вопрос о том, каковы эпистемологические пределы социального факта.

Я далек от мысли принизить ценность численного выражения в истории или Дюркгеймова способа рассуждений вообще. Я считаю, что они совершенно необходимы. Но они не панацея. На мой взгляд, есть два предела их применимости.

Первый предел - эпистемологического порядка. Долгое время я полагал, что историк — это "мастеровой", связывающий воедино рассказы в духе Фукидида с жесткими элементами "истинной" социальной науки в духе Дюркгейма¹, и не мог понять, какой эпистемологический статус следует присвоить этому "рукоделию", состоящему из столь различных по материалу и фактуре кусочков. По сути, я переоценивал Дюркгей-мов подход и принимал его за более научный, чем он есть на самом деле. Этот спор можно переформулировать в современных терминах, исходя из определения "научного" высказывания как "опровержимого" (или фальсифицируемого, как говорит Поппер)². На первый взгляд утверждения социологии, в частности те из них, которые опираются на количественные данные и статистические расчеты, являются "опровержимыми" и в этом качестве могли бы претендовать на статус "научных". На деле же это не так. Несомненно, эти утверждения внушительнее других, но они не могут рассчитывать на то, чтобы считаться универсальными законами. Ведь невозможно же, как показывает Ж.-К. Пассрон, полностью извлечь из любого исторического контекста те реалии, которых касаются

См. мой спор с Ж.-К. Пассроном: L'enseignement, lieu de rencontre entre his-toriens et sociologues // Societes contemporaines. 1990. № 1, mars. P. 7-45. Popper K. La logique de la decouverte scientifique ("Логика научного открытия"). Это гораздо более важная работа, чем "Нищета историцизма", которая представляет собой памфлет, направленный против "крупнейших" теорий, и прежде всего против марксизма.

213

9. Социологическая модель

данные утверждения¹. Социологическое утверждение всегда бывает также и историческим, ибо относится к реалиям, неотделимым от совершенно определенного контекста, и, таким образом, оно может иметь силу только в пространстве и времени этого конкретного контекста. Чтобы в этом убедиться, достаточно посмотреть, "с какой легкостью исследователь [...] всегда может возразить по поводу эмпирического заключения, которое идет вразрез с его собственным, что это заключение, дескать, сделано не в том контексте, для которого имело силу его предложение"². А оговорка "при прочих равных условиях" может стать "неограниченным алиби" как в социологических, так и в исторических сравнениях. Обращение к методу Дюрк-гейма не позволяет историку уйти от истории в тех разнообразных конкретных ситуациях, которые являются объектом его изучения.

Более того, статистическое мышление представляет собой всего лишь перспективу, модель, к которой стремится социология. Чаще всего пресловутый сравнительный метод сводится к методу совпадающих изменений или даже к его упрощенной версии - методу различий. Мы не выходим за рамки естественного рассуждения. Просто социология предлагает более оснащенный, более строгий и, может быть, более внушительный вариант естественного рассуждения. Различие между ней и историей — это разница в степени, но не в природе.

Точно так же и постоянное чередование в историческом дискурсе объясняющих или понимающих секвенций с секвенциями сравнительными или даже количественными следует считать не смесью ужа с ежом, не каким-то недопустимым смешением разнородных методов, но всего лишь использованием всей гаммы доказательств, раскрывающейся целиком в том универсуме, где понятия неотделимы от их контекстов.

Это также означает, что социологический подход является типологическим: он образует типы, которые потом сравнивает, между которыми устанавливает отношения совпадающего наличия или несовместимости либо рассчитывает различия или корреляции. Но эти отношения не имеют универсальной значимости: их значение ограничивается рассматриваемыми типами.

Да простят меня за то, что я не привожу здесь доказательство этого положения Ж.-К. Пассроном из его "Социологического рассуждения", а точнее - из заключения к нему. Passeron J.-С. Le Raisonnement sociologique. P. 64.

214

Пределы социологического метода

Основные сферы применения

Во-вторых, социологическое рассуждение не может быть использовано в истории собственно событий. Конечно, иногда оно может привлекаться для подтверждения или опровержения причиновменения: если мы полагаем, что нищета является причиной забастовок, то можно численно выразить уровень зарплаты и уровень безработицы, с одной стороны, и частоту забастовок — с другой, чтобы затем выяснять, действительно ли они взаимосвязаны. Конечные же причины, или цели, абсолютно не поддаются численному выражению, и статистика никогда не сможет ответить на вопрос, лежит ли на решении Бисмарка ответственность за войну 1866 г. или нет.

Итак, совершенно ясно, что существуют два способа исторического рассуждения. Для упрощения скажем, что первый интересуется сцеплениями, возникающими во времени, второй — связями, существующими внутри данного общества в данное время. Первый занят рассмотрением событий и разворачивается вдоль оси повествования, второй привязан к структурам и вписывается в таблицу. Разумеется, и тот и другой пересекаются, так как в любой конкретно-исторической проблеме есть и причинное повествование, и структурная таблица.

Некоторые виды истории предпочтение отдают повествованию; их важнейшим измерением выступает анализ сцеплений, как это хорошо видно на примере события. Политическая история, история войн или революций, всего того, что остается для наших современников "великим" событием, строится главным образом на основе серии причиновменений. Об этом говорилось в предыдущей главе.

Величайший вклад социологического метода (одним из элементов которого наряду с символом выступает формализация) состоит в том, что он дает возможность строго научного осмысления тех внутренних связей, которыми спаяно общество, его структуры, Zusammenhang, за что Симиан, непонятно почему, так сильно критиковал Озе (см. выше, с. 199). Некоторые из наиболее сильных исторических произведений нашего века, начиная со "Средиземноморья", строятся именно вокруг этой внутренней солидарности, взаимосвязанности. "Объяснять, — говорит Бродель, — значит находить, воображать корреляции между дыханием материальной жизни и другими столь разнообразными колебаниями жизни людей"¹. Обесценивание события и утрата интереса к вопросу о причинах сопровождаются растущим вниманием к долговре-

Цит. по: Rosental P.-A. Metaphore et strategie epistemologique.

215

9. Социологическая модель

менности географических, экономических и технических структур. Социологическое рассуждение в данном случае вполне уместно, хотя Бродель демонстрирует некоторое недоверие к чересчур детерминистским системам.

Можно пойти еще дальше и утверждать, что в указанном выше смысле история бывает только тотальной. Разумеется, претендовать на написание тотальной истории, которая бы была историей человечества в целом, с его возникновения до наших дней, абсурдно. Мы уже показывали ранее (гл. 4), что неизбежное и необходимое обновление вопросника делает невозможной какую-либо собирательную концепцию исторического знания. Но если говорить в другом смысле, то всякая история является тотальной, поскольку она ставит перед собой задачу показать, каким образом исследуемые ею элементы образуют целое. Мы не можем знать абсолютно все о той или иной эпохе или обществе. Но истории свойственно создавать целостную картину, т. е. усматривать организованные структуры там, где поверхностный взгляд видит лишь нагромождение или рядоположение¹.

Нетрудно заметить, что одни области соотносятся с этим типом истории легче, а другие труднее.

Историческая демография является, конечно же, избранной территорией для той истории, которая особо заботится о доказательности. Демографы выработали многочисленные показатели (смертность, рождаемость, темпы прироста, воспроизводство), и их изобретательность не имеет границ. Выше, в связи с проблемой "повышенной смертности" среди гражданского населения в годы войны 1914-1918 гг., мы уже имели возможность оценить их искусность.

Другой областью, непосредственно поддающейся изучению с помощью количественных методов, является экономическая история. Экономисты воссоздают непрерывные численные ряды, обеспечивающие надежность сравнений. Здесь приходят на ум такие работы, как крупное исследование под руководством Ж. Бувье о прибылях в промышленных районах Севера² или разработки Ф. Крузе по французской промышленности в XIX в.³

Поддается сравнительному методу и история социальных групп. Само собой разумеется, необходимым элементом этой истории является изучение их благосостояния, и надо сказать,

См.: Popper К. Misere de l'historicisme. P. 81.

См.: BouvierJ., Furet F., Gillet M. Le Mouvement du profit en France au XIX^е

siecle. Paris: La Haye: Mouton, 1965.

См.: Crouzet F. Essai de construction d'un indice annuel de la production indus-

trielle francaise au XIX^е siecle // Annales ESC. 1970, janv.-fevr. P. 56-99.

216

Пределы социологического метода

что исследователи достигли в этой области значительных результатов. При изучении уровня имущественных состояний в Париже или в таких крупных провинциальных городах, как Лион, Лилль или Тулуза¹, историки систематически использовали в связи с несколькими краеугольными для XIX в. датами декларации о наследовании, позволявшие провести сравнение между социальными группами и между городами. Превосходство благосостояния парижан оказалось абсолютным. Другой пример - Габриэль Дезер, в своей диссертации о крестьянах Кальвадоса в XIX в.², проанализировав изменение цен на продукты сельского хозяйства - зерно, молоко, сыр и т. д., изменение размера оброка и налогов, а также новшества в обработке земли, сумел показать, как менялся в течение века доход нескольких типов производителей - от собственника, обрабатывающего 35 гектаров запашки в районе Кана, до'мелкого крестьянина, занимающегося выращиванием овощей на 5 гектарах, включая также животноводов, - _и, кроме того, отметил разницу в способе получения доходов.

С помощью более или менее математизированных показателей столь же успешно можно изучать мобильность различных социальных групп, их образ жизни, поведение. Кристоф Шарль в своей диссертации об элитах во Франции в конце XIX в. сравнивал административную элиту (государственных советников и т. д.), деловую элиту (банкиров и т. д.) и университетскую элиту (университетских профессоров) на основании нескольких критериев, не ограничиваясь одними доходами. Он, например, учитывал место, где проживала элита (на каких улицах, в престижных ли кварталах), и место, где она обычно проводила отпуска³.

Политическая история часто использует такой показатель, как свободное волеизъявление на выборах. Исследования географии выборов, начатые А. Зигфридом и продолженные Ф. Гогелем, входят в число основополагающих элементов всякой политической истории. Они также позволяют проследить процесс имплантации политических партий и выявить связь социального, местного и национального. Да и для многих других политических сюжетов тоже вполне применим этот способ рассуждения. С его помощью можно, например, изучать манифестации, шествия и митинги. Именно так Жан-Луи Робер ис-

См.: Daumard A. Les Fortunes francaises au XIX^е siccle. Paris; La Have: Mouton, 1973; Leon P. Geographie de la fortune et Structures sociales a Lyon au XIX<=

2 siecle (1815-1914). Lyon: Universite de Lyon-II, 1974

См.: Desert G. Les Paysans de Calvados: 1815-1895. Lille: Service de reproduc-

3 tion des theses, 3 vol multigr, 1975.

См.: Charle С Les Elites de la Re'publique, 1880-1900. Paris: Fayard, 1987

217

9. Социологический модель

менности географических, экономических и технических структур. Социологическое рассуждение в данном случае вполне уместно, хотя Бродель демонстрирует некоторое недоверие к чересчур детерминистским системам.

Можно пойти еще дальше и утверждать, что в указанном выше смысле история бывает только тотальной. Разумеется, претендовать на написание тотальной истории, которая бы была историей человечества в целом, с его возникновения до наших дней, абсурдно. Мы уже показывали ранее (гл. 4), что неизбежное и необходимое обновление вопросника делает невозможной какую-либо собирательную концепцию исторического знания. Но если говорить в другом смысле, то всякая история является тотальной, поскольку она ставит перед собой задачу показать, каким образом исследуемые ею элементы образуют целое. Мы не можем знать абсолютно все о той или иной эпохе или обществе. Но истории свойственно создавать целостную картину, т. е. усматривать организованные структуры там, где поверхностный взгляд видит лишь нагромождение или рядоположение¹.

Нетрудно заметить, что одни области соотносятся с этим типом истории легче, а другие труднее.

Историческая демография является, конечно же, избранной территорией для той истории, которая особо заботится о доказательности. Демографы выработали многочисленные показатели (смертность, рождаемость, темпы прироста, воспроизводство), и их изобретательность не имеет границ. Выше, в связи с проблемой "повышенной смертности" среди гражданского населения в годы войны 1914—1918 гг., мы уже имели возможность оценить их искусность.

Другой областью, непосредственно поддающейся изучению с помощью количественных методов, является экономическая история. Экономисты воссоздают непрерывные численные ряды, обеспечивающие надежность сравнений. Здесь приходят на ум такие работы, как крупное исследование под руководством Ж. Бувье о прибылях в промышленных районах Севера² или разработки Ф. Крузе по французской промышленности в XIX в.З

Поддается сравнительному методу и история социальных групп. Само собой разумеется, необходимым элементом этой истории является изучение их благосостояния, и надо сказать,

См.: Popper К. Misere de l'historicisme. P. 81.

См.: Bouvier J., Furet F., Gillet M. Le Mouvement du profit en France au XIX^е

siecle. Paris: La Haye: Mouton, 1965.

См.: Crouzet F. Essai de construction d'un indice annuel de la production indus-

trielle francaise au XIX^е siecle // Annates ESC. 1970, janv.-fevr. P. 56-99.

l\fs

Пределы социологического метода

что исследователи достигли в этой области значительных результатов. При изучении уровня имущественных состояний в Париже или в таких крупных провинциальных городах, как Лион, Лилль или Тулуза¹, историки систематически использовали в связи с несколькими краеугольными для XIX в. датами декларации о наследовании, позволявшие провести сравнение между социальными группами и между городами. Превосходство благосостояния парижан оказалось абсолютным. Другой пример - Габриэль Дезер, в своей диссертации о крестьянах Кальвадоса в XIX в.², проанализировав изменение цен на продукты сельского хозяйства — зерно, молоко, сыр и т. д., изменение размера оброка и налогов, а также новшества в обработке земли, сумел показать, как менялся в течение века доход нескольких типов производителей — от собственника, обрабатывающего 35 гектаров запашки в районе Кана, до мелкого крестьянина, занимающегося выращиванием овощей на 5 гектарах, включая также животноводов, - и, кроме того, отметил разницу в способе получения доходов.

С помощью более или менее математизированных показателей столь же успешно можно изучать мобильность различных социальных групп, их образ жизни, поведение. Кристоф Шарль в своей диссертации об элитах во Франции в конце XIX в. сравнивал административную элиту (государственных советников и т. д.), деловую элиту (банкиров и т. д.) и университетскую элиту (университетских профессоров) на основании нескольких критериев, не ограничиваясь одними доходами. Он, например, учитывал место, где проживала элита (на каких улицах, в престижных ли кварталах), и место, где она обычно проводила отпуска³.

Политическая история часто использует такой показатель, как свободное волеизъявление на выборах. Исследования географии выборов, начатые А. Зигфридом и продолженные Ф. Гогелем, входят в число основополагающих элементов всякой политической истории. Они также позволяют проследить процесс имплантации политических партий и выявить связь социального, местного и национального. Да и для многих других политических сюжетов тоже вполне применим этот способ рассуждения. С его помощью можно, например, изучать манифестации, шествия и митинги. Именно так Жан-Луи Робер ис-

См.: Daumard A. Les Fortunes fran^aises au XIX^е siccle. Paris; La Haye: Mouton, 1973; Leon P. Geographie de la fortune et Structures sociales a Lyon au XIX^е siecle (1815-1914). Lyon: Universite de Lyon-II, 1974.

См.: Desert G. Les Paysans de Calvados: 1815-1895. Lille: Service de reproduction des theses, 3 vol multigr, 1975. См.: Charle С Les Elites de la Republique, 1880-1900. Paris: Fayard, 1987.

217

9. Социологическая модель

пользовал в своей диссертации отчеты, составленные инспекторами полиции, о 18 000 профсоюзных, социалистических и пацифистских собраниях, имевших место в годы Первой мировой войны¹.

История ментальностей, по-видимому, меньше пригодна для подобного "научного" подхода. Эта утонченная область вся состоит из нюансов, и ее нельзя уловить с помощью хотя и надежных, но грубых инструментов математического моделирования. По крайней мере, так говорят, когда не хотят заниматься поисками надлежащих показателей. Но если все же удосуживаются их поискать, как это сделал Г. Ле Бра, то находят. Например, неисчислимые возможности представляет системный анализ словаря². Не менее плодотворным является также системный анализ символических действий, о котором я уже говорил в связи с памятниками погибшим. А Даниэль Рош или Мишель Вовель, например, продемонстрировали, какую пользу можно извлечь из изучения библиотек или завещаний³. Если есть социальная история политических процессов, то почему не может быть социальной истории ментальностей как представлений?

Эта история, которую можно было бы назвать социологической в той мере, в какой она сообразуется с нормами Дюрк-геймовой социологии и применяет аналогичные методы, является особенно эффективной при изучении долгой и средней временной протяженности. Она знавала периоды славы, и было время, когда Школу "Анналов" интересовали лишь крупные количественные исследования и серийная история, опиравшаяся на длинные ряды цифр — как в диссертации П. Шо-ню о нелегальной торговле драгоценными металлами между Америкой и Испанией в XVI в.⁴ Это было время, когда Э. Ле Руа Ладюри, работавший над изучением французских призывников XIX в., в категорической форме провозгласил в одном из своих текстов: "Или завтрашний историк будет программистом, или его больше не будет"⁵.

См.: Robert J.-L. Les Ouvriers, la Patrie et la Revolution, Paris, 1914-1919. Besanpon: Annales litteraires de l'universite de Besancon. 1995. № 592. Я позволю себе отослать читателя к написанному мною разделу в работе Рене Ремона: [Prost A] Les mots // Remond R. Pour une histoire politique. Paris: Ed. du Seuil, 1988. P. 255-285.

См.: Roche D. Le Peuple de Paris: Essai sur la culture populaire au XVIII^е siecle. Paris: Aubier-Montaigne, 1981; Vovelle M. Piete baroque et Dechristianisation en Provence au XVIII^е siecle: Les attitudes devant la mort d'apres les clauses des testaments. Paris: Plon, 1973.

См.: Chaunu P. Seville et l'Atlantique entre 1504 et 1650: 8 vol. Paris: SEVPEN, 1959-1960.

Le Roy Ladurie E. L'historien et l'ordinateur // Le Nouvel Observateur. 1968. 8 mai. Цит. по: Le Territoire de l'historien. T. 1. P. 14.

218

Пределы социологического метода

После чего он выехал в Монтайю...' Так в результате очередного крена, имеющего больше общего с модой, чем с наукой, с духом времени и запросами средств массовой информации, чем с планомерным развитием научной дисциплины, количественная история была заброшена в дальний ящик.

Однако ее заслуги очень велики, что мы и старались здесь показать. И в заключение еще несколько слов. Это история, которая представляет доказательство своих утверждений. Это история, которая позволяет докопаться до структур и сравнить их между собой. Но модель, длительное время господствовавшая в историографии Франции, - модель социальной истории — не может быть сведена только к сравнительно-количественному методу. Ее внутренняя организация много сложнее и заслуживает отдельного рассмотрения.

¹ Намек на работу Э. Ле Руа Ладюри "Монтайю, окситанская деревня" (Montaillou, un village occitain. Paris, 1971), в которой он отходит от количественных методов, чтобы посвятить себя изучению микрокосма отдельной деревни.

10 Социальная история

Понять, как на практике соединяются структура и событие, анализ взаимосвязей и поиск причин, позволяет пример социальной истории. Эта история находится "в гуще" всех тех подходов и практических действий, которые рассматривались нами до сих пор. Я имею в виду социальную историю в широком смысле - как долговременную традицию, тянущуюся от Вольтера и Гизо до Лабрусса и Броделя и включающую таких историков, как Мишле, Фюстель, Тэн, Сеньобос, Блок, Ле-февр и многие другие. Для того чтобы объяснить свойственный ей способ рассуждения, то, как она пытается осуществить синтез события и структуры, я воспользуюсь двумя примерами. Первый взят из "Курса новейшей истории" Гизо (1828), второй - из введения к диссертации Лабрусса (1943).

221

10. Социальная история

Гизо: классы и классовая борьба

Пример: появление буржуазии

В 1828 г. Гизо возобновляет запрещенное ему ранее ультрароялистами чтение лекций в Сорбонне. Он посвящает свой курс развитию "современной цивилизации", которое он намеревается проследить на протяжении десятка веков. Как видим, понятие долговременности родилось не вчера... В седьмой лекции этого курса¹ речь идет о появлении буржуазии и ее укреплении в период с X по XVI в. Вот как Гизо представляет этот процесс.

Когда феодальный строй более или менее упрочился - при этом Гизо не указывает ни дат, ни территорий, — у владельцев фьефов появились новые потребности. Чтобы их удовлетворить, в городах стали понемногу возрождаться небольшие ростки торговли и промышленности, а с ними — и былое богатство. В города начали возвращаться люди. Но сильные мира сего, вынужденные отказаться от грабежей и завоеваний, вовсе не утратили своей алчности. "Вместо того чтобы грабить на стороне, они стали грабить тех, кто был рядом. С X в. вымогательства сеньоров в отношении горожан удваиваются". Это приводит к жалобам со стороны купцов, которые не могли спокойно торговать, и горожан, ставших жертвами поборов и штрафов.

Здесь надо отметить психологический характер объяснений, которые дает Гизо поведению и горожан и сеньоров. Но пусть он скажет об этом сам.

Горожане, которых не устраивало такое положение дел и которым нужно было оградить свои интересы, подняли "великое восстание XI века". "Избавление общин от произвола [...] стало результатом настоящего восстания, настоящей войны, войны, объявленной населением городов своим сеньорам.

Я цитирую по старому изданию: Cours d'histoire moderne / Par M. Guizot. Histoire generate de la civilisation en Europe. Paris: Pichon et Didier, 1828, в котором каждая лекция имеет свою собственную нумерацию страниц.

222

Гизо: классы и классовая борьба

Первое, что всегда встречается в таких историях, — возмущение горожан, которые вооружаются всем, что попадается под руку; изгнание людей сеньора, которые приходили в город и занимались вымогательством..."

То, что делает в данном случае Гизо, несомненно, заинтересовало бы Симиана: он конструирует социальный факт, забегая вперед. Для того чтобы сказать: "Первое, что всегда встречается в таких историях" (во множественном числе), нужно знать, по крайней мере, несколько случаев городских восстаний, сравнить их и выделить общие черты. Мы имеем здесь дело с тем порядком закономерностей, которым так любят заниматься социологи. Но в понятии "городское восстание", как и в предполагаемых им понятиях "буржуа" и "сеньор", мы узнаем характерные черты всякого идеального типа: с одной стороны, эти понятия представляют собой умозаключения, а не только общие описания, с другой — они неотделимы от конкретных контекстов, которые могут мыслиться только с их помощью.

Судьба этих восстаний (так называемых коммунальных революций. — Примеч. пер.) была разной, но постепенно они привели к установлению вольностей. Освобождение от сеньориального гнета явилось важнейшим фактом, последствия которого анализирует Гизо. Прежде всего королевская власть начала вмешиваться в дела фьефа. Хотя все эти процессы происходили на местном уровне, монархический режим выступил посредником в ссоре и "буржуазия приблизилась к центру государства". Два других последствия заслуживают того, чтобы мы не просто изложили их вкратце, но дали высказаться самому Гизо.

Франсуа Гизо: Класс буржуазии и классовая борьба

Хотя все решалось на местах, в результате освобождения по всей стране образовался новый класс. Между горожанами не было никакой коалиции; как класс они не имели никакого общего и публичного существования. Но в стране было полно людей, оказавшихся в одной и той же ситуации, имевших одни и те же интересы, одни и те же нравы, людей, между которыми не могла не возникнуть мало-помалу некоторая связь, некоторое единство, которое не могло не породить буржуазию. Образование большого общественного класса, буржуазии, стало неизбежным результатом освобождения горожан на местах. Не следует думать, что этот класс был в то время тем же, чем он стал впоследствии. С тех пор не только сильно изменилось его положение, но и сами его элементы были тогда совершенно иными; в XII в. класс буржуазии состоял, по сути, лишь

223

10. Социальная история

из купцов, торговцев, занимавшихся мелкой торговлей, и мелких собственников, владевших домами или землями и поселившихся в городе. Спустя три века буржуазия уже включала адвокатов, врачей, разного рода образованных людей, всех местных судей. Она сформировалась постепенно и из очень разных элементов [...] Всякий раз, когда речь заходила о буржуазии, создавалось впечатление, что ее представляют состоящей во все времена из одних и тех же элементов. Но это абсурдное предположение. Может быть, как раз в этом разнообразии ее состава в различные эпохи и следует искать секрет ее исторических судеб. Пока буржуазия не включала судей и ученых, пока она еще не была тем, чем стала в XVI в., она не имела в государстве тех характерных черт и того значения. Чтобы понять превратности ее судьбы и ее власти, нужно видеть, как последовательно в ее недрах рождались новые профессии, новые нравственные ситуации, новое интеллектуальное состояние. [...]

Третий не менее важный результат освобождения городских коммун - это классовая борьба, борьба, которая сама по себе является событием и наполняет собой всю новейшую историю. Современная Европа родилась из борьбы различных классов общества.

Corns d'histoire moderne, 7^е lecon, p. 27—29.

Разумеется, вся эта лекция требует бесчисленных фактических уточнений. Все происходило совсем не так просто, и только полностью разочаровавшись в прогрессе истории, можно было бы спустя два века счесть, что анализ Гизо не нуждается в серьезной корректировке. Но нам в данном случае важно понять, как он рассуждает, а не выяснять, прав он или неправ. И можно лишь удивляться тому, какое значение занимает в его анализе понятие общественного класса.