История как дружба

Понять — в истории, по существу, всегда значит в какой-то мере мысленно поставить себя на место тех, о ком пишешь. А это предполагает определенное расположение, готовность это сделать, внимательность, умение слушать, и учатся всему этому именно в повседневной жизни. Мы открываем для себя вновь мысль Хаммурапи или Солона, говорил Коллингвуд, так же, как открываем мысль друга, написавшего нам письмо¹. И как весьма справедливо отмечает Марру, тот не может быть хорошим историком, кто "превратно" понимает то, что говорят ему его друзья.

Анри-И. Марру: История как слушание

...Мы понимаем другого только через его сходство с нашим "Я", с имеющимся у нас опытом, с нашим собственным умственным климатом или универсумом. Мы можем понять лишь то, что в достаточной мере уже является нашим собственным, братским; если бы другой был совершенно непохожим на нас, чужим на все сто процентов, неясно, каким образом было бы возможно понимание.

А раз так, то познание другого может существовать лишь в том случае, если я делаю усилие, чтобы пойти ему навстречу, забыв на мгновение, кто я такой [...] Это дано не всем; каждый из нас встречал в своей жизни людей, которые оказывались неспособными открыться, уделить внимание другому (тех людей, о которых говорят, что они не слушают, когда с ними разговаривают): из таких людей получились бы плохие историки.

Иногда это происходит в силу ограниченности, и тогда это — недостаток ума (едва ли можно называть это эгоизмом: настоящий эгоцентризм утонченнее); однако чаще всего речь идет о людях, которые, согнувшись под тяжестью своих забот, отказывают себе в этой своего рода роскоши: открыться людям [...] историк [...] тот, кто согласен дать волю своей мысли, отправиться в долгие странствия, где все будет для него непривычным, потому что он знает, какое расширение рамок "Я" может обеспечить этот кружной путь, пролегающий через открытие другого.

De la connaissance historique, p. 88-90.

1

^м-^: [Коллингвуд Р.Дж.) Идея истории: Автобиография. С. 208.

165

7. История как понимание

Но понять "правильно", т. е. попросту "понять", предполагает определенную форму сговора, сообщничества с другим. Нужно быть согласным войти в его личность, смотреть на мир его глазами, проникнуться его чувствами, судить по его меркам. Ведь правильно понять можно только изнутри. Это мобилизующее ум усилие осуществляется при участии наиболее интимных сторон личности. Нельзя оставаться безразличным к тем, кого мы понимаем. Понимание — это также симпатия, чувство. Марру даже говорил - "дружба".

Аири-И. Марру: Историческое понимание как дружба

Если понимание - это та самая диалектика "Я" и "Другого", которую мы описали, то оно предполагает наличие некоей широкой основы, образованной братской общностью между субъектом и объектом, между историком и документом (скажем точнее: и тем человеком, который обнаруживается посредством документа, этого знака). Разве можно понять, не имея такого расположения духа, которое делает нас соприродными другому, которое позволяет нам испытать его страсти, продумать его мысли в том самом свете, в каком они виделись ему самому, -одним словом, ощутить единение с другим? Здесь даже мало слова "симпатия": между историком и его объектом должна завязаться самая настоящая дружба, если историк хочет понять, ибо согласно замечательному высказыванию святого Августина "человек познается только в дружбе", et nemo nisi per amicitiam cognoscitur.

' De la connaissance historique, p. 98.

Помимо несколько устаревшего христианского гуманизма, которым вдохновлен этот текст, он привлекает внимание в связи с одним существенным моментом, а именно: он утверждает, что полностью холодная, обеззараженная, бесчувственная история невозможна. Историк не может быть безразличным, иначе он напишет мертвую историю, которая ничего не поймет и никого не заинтересует. После продолжительного знакомства с людьми, которых он изучает, историк не может не испытывать к ним симпатии или любви, хотя иногда речь идет о несчастной любви. Наша история — живая история, неизбежно содержащая в себе долю эмоциональности. А это ставит перед нами три проблемы.

Первая из них - проблема моральных границ исторического понимания. "Объяснить глубоко и с симпатией значит, по крайней мере имплицитно, простить", — говорит Б. Бейлин по поводу Джефферсона и отцов американской Конституции. У них были вполне понятные причины для того, чтобы не осво-

166

История как личное приключение

бождать рабов и не записывать отмену рабства в Конституцию. Но "стремление объяснить эти мотивы представляется попыткой извинить их"¹. Тем более, когда речь идет о таких жутких и преступных эпизодах, как концлагеря. Вслед за Примо Леви я не представляю себе, как можно понять Гитлера:

Вероятно, то, что произошло, не может быть понято и даже не должно быть понято, в той мере, в какой понять значит почти оправдать. В самом деле, "понять" чье-то решение или поведение означает (таков этимологический смысл этого слова²) поместить их в самого себя, поместить в самого себя того, кто за них ответствен, поставить себя на его место, отождествить себя с ним. Так вот, ни один нормальный человек никогда не сможет отождествить себя с Гитлером, с Гиммлером, с Геббельсом, с Эйхманом и многими другими. (...) Быть может, было бы даже желательно, чтобы то, что они говорили — а также то, что они, увы, и делали, - уже не могло быть нами понято. Это были нечеловеческие, или скорее античеловеческие, слова и действия, не имевшие прецедентов в истории^.

В этом смысле историей нацизма заниматься невозможно, если только не делать это как-нибудь по-другому, без понимания, так как в противном случае это означало бы для историка в какой-то мере поставить себя на место Гитлера, отождествить себя с ним, но никто не может даже предположить такого...

Вторая проблема — проблема объективности, или, лучше сказать, беспристрастности. У нас еще будет случай к этому вернуться. Пока же лишь укажем на долг историка демонстрировать ясность мысли, вытекающий, в свою очередь, из его долга глубоко понимать всю совокупность партнеров и ситуаций, которые он исследует: санкюлоты и эмигранты, солдаты на фронте, штабы и тыл. Именно экуменизм понимания историка позволяет ему поддерживать необходимую дистанцию, от которой зависит ценность его исследования.

Последняя из проблем, бесспорно, самая трудная: это проблема легитимности перестановки. Поставить себя на место ^т°го, кого ты изучаешь, замечательно. Но как удостовериться ^в том, что тебе это удалось? Понимание - вещь ненадежная: никогда нельзя быть уверенным в том, что тебя правильно по-

₂ Bailyn в. On the Teaching and Writing of History. P. 58.

лагол comprendre (здесь и далее) имеет два значения: "понимать" и "вклю-

3 "!^ать> заключать в себе". — Примеч. пер.

р^У' P. Appendice ecrit en 1976 pour l'edition scolaire de Si e'est un homme. ^^ans: Julliard, 1995. P. 261.

167

7. История как понимание

няли. Сколько искренних и исчерпывающих объяснений заканчивались досадным недоразумением? Проблема эта, представляющая опасность уже на уровне повседневной жизни,еще более возрастает в силу временной дистанции. Разве, ставя себя, людей нашего века, на место средневековых людей или хотя бы людей 1930-х гг., мы не рискуем впасть в заблуждение? Л. Февр уже предостерегал от "психологического анахронизма — худшего и коварнейшего из всех видов анахронизма"¹:

...Ибо существует проблема исторической психологии. Когда в своих статьях и трактатах психологи говорят нам об эмоциях, о чувствах, рассуждениях "человека" вообще, они на самом деле , имеют в виду наши эмоции, наши чувства, наши рассужде-, ния - словом, нашу психическую жизнь, жизнь белокожих обитателей Западной Европы, представителей различных групп весьма древней культуры. Каким же образом мы, историки, должны пользоваться данными психологии, основанной на изучении людей XX в., для объяснения поступков людей далекого прошлого?²

Опасность в том и состоит, что мы говорим о самих себе, полагая, что это говорят люди прошлого. Но что это: опас^ ность или неотъемлемая составляющая любой истории?

История как история самого себя

Усилия историка, направленные на то, чтобы мысленно поставить себя на место других, на самом деле не мешают ему оставаться самим собой. Он переосмыливает, восстанавливает в своем уме тот коллективный человеческий опыт, историю которого он пишет. То, что он излагает, не является мыслями, чувствами, эмоциями или мотивами действующих лиц, как рядовых, так и выдающихся, по следу которых он идет в своих документах. Нет, это его собственные мысли, это то, как он сам представляет себе прошлое. История есть переосмысление, воскрешение, воспроизведение историком в настоящем тех вещей, которые прежде мыслились, испытывались и проделыва-лись другими. Что бы ни делал историк, он никогда не выходит за рамки самого себя.

¹ [Февр Л.] Бои за историю. С. 106.

² Там же. С. 102.

История как личное приключение

Именно на этом и настаивает Коллингвуд. Для историка действия, историей которых он занимается, - не зрелище, представшее его взору, но живой опыт, который он должен пережить от начала до конца в своем собственном уме (experiences to be lived in his own mind), опыт, который берется здесь в очень широком смысле, как нечто, что переживается, ощущается, мыслится. Эти действия объективны, т. е. могут быть познаны только потому, что они одновременно и субъективны, поскольку являются действиями сознания самого исследователя¹. История для него — это и познание прошлого и познание настоящего, "знание прошлого в настоящем, самопознание историком собственного духа, оживляющего и вновь переживающего опыт прошлого в настоящем"². И в этом смысле история есть только у тех вещей, которые историк воспроизводит в своем сознании в настоящем.

Робин Дж. Коллингвуд: Единственный предмет исторического познания суть мысли

Если спросить, что может быть предметом исторического знания, то ответ будет: то, что воспроизводится в сознании историка. В первую очередь таким предметом должен быть опыт. Что не является опытом, а просто есть предмет опыта, не имеет истории. Так, нет и не может быть истории природы, кроме природы, как она воспринимается или мыслится ученым. [...]

Предмет, изучаемый [историком], - определенная мысль, а ее изучение связано с ее воспроизведением в нем самом. Но чтобы это смогло произойти в его собственном мышлении, его мысль фактически должна быть расположена к тому, чтобы стать вместилищем другой. [...]

Если [...] [историк] попытается овладеть историей мысли, в которую он не может включиться личностно, то вместо создания ее истории он просто повторит положения, регистрирующие внешние факты ее развития: имена и даты, заранее заготовленные описания. Такие повторы могут быть очень полезны, но не потому, что они — история. Они - всего лишь скелет, голый костяк, который когда-нибудь и сможет стать подлинной историей, если найдется человек, который будет в состоянии облечь их в плоть и кровь мысли, мысли, которая будет одновременно принадлежать ему самому и им. Все ска-

С

2 _т^м-^: I Коллингвуд Р.Дж.\ Идея истории: Автобиография. С. 208.

169

7. Истории как понимание

занное мною - лишь один из способов выразить мое убеждение, что мысль историка должна порождаться органическим единством его целостного опыта и быть функцией всей его личности со всеми ее критическими и теоретическими интересами.

Идея истории, с. 288-292.

В этом смысле можно сказать, что всякая история есть познание самого себя: self-knowledge. Посредством познания прошлого историк продолжает собственные поиски самого себя. Он вполне может в какой-то период своей жизни счесть ту или иную историческую ситуацию не представляющей интереса—и вплотную заняться ею в другой период, понять, спустя время, то, чего прежде не воспринимал. Несмотря на весь свой интерес, специальные очерки по эгоистории сообщают нам об историках меньше, нежели чтение их книг. Мы обнаруживаем здесь, хотя и кружным путем, послание Мишле: историк является порождением своих трудов.

Но, открывая самого себя, историк в то же время открывает, что он способен поставить себя на место бесчисленного множества различных персонажей. Он в каком-то смысле подводит в самом себе итог жизни значительной части человечества, оказываясь при этом во множестве различных ситуаций. История не была бы столь чарующей, если бы не сочетала этого углубления в себя с открытием других.

Робин Дж. Коллингвуд: Познание самого себя и познание мира людских дел

Если историк познает мысли прошлого и познает их, продумывая их вновь в себе, то отсюда следует, что знание, обретаемое им в ходе исторического исследования, не является знанием о его положении, противопоставленным познанию самого себя. Это - знание своего положения, являющееся в то же время и познанием самого себя. Продумывая вновь чью-нибудь мысль, он мыслит ее сам. Зная, что кто-то другой мыслил таким образом, он узнает и о своей способности мыслить таким образом. А убеждаясь, что он в состоянии это делать, он устанавливает и то, каким человеком он сам является. Если он в состоянии понять мысли людей самых различных типов, воспроизводя их в себе, - значит, в нем самом должны присутствовать самые различные типы человека. Он должен быть микрокосмом всей истории, которую он в состоянии познать. Таким образом, познание им самого себя оказывается в то же самое время и познанием мира людских дел.

Автобиография, с. 388.

170

История как личное приключение

Нам придется отойти от этой "понимающей" стороны исторического исследования: в самом деле, она должна быть уравновешена другими, менее интуитивными, более рациональными и более надежными элементами. Ведь рассмотренный момент — это еще не все в истории. Однако именно он является ее главной составляющей, придающей объяснению жизненность и теплоту.

8 Воображение и причиновменение

Основное место в конструировании истории понимание отводит воображению. Ведь переносить на некоторую историческую ситуацию схемы объяснения, которые испытаны на настоящем, ставить себя на место тех, кого изучаешь, значит вызывать эту ситуацию и этих людей в своем воображении. Для иллюстрации данной мысли Коллингвуд приводит в пример человека, который пригласил к себе в гости друга и, спустя несколько минут после его ухода, думает о нем, воображая, как ^т°т поднимается по ступенькам своего дома и ищет в кармане ключи. Когда он представляет себе это, он делает то же самое, ^Что делает историк, конструируя историю. . В этом замечании нет ничего нового. Об этом уже говорил г*-*- Сеньобос, которому обычно приписывают достаточно дивные взгляды.

/7-г