История и истина

Последствия разочарования

Демистификаторская эпистемология предлагает историкам навсегда распрощаться и с тотальной историей, и с правдивой историей, что не может не сказаться как на самих историках, так и на читательской публике.

Так, траур по тотальной истории влечет за собой отказ от крупных обобщающих трудов. Издательские проекты, которые приходят им на смену, такие, как разнообразные истории -сельской Франции, городской Франции, частной жизни, вышедшие в издательстве Seuil; как большая "История Франции" в нескольких тематических томах, вышедшая в том же издательстве; как "История женщин", выпущенная издательством Plon, и многие другие, начиная с семи монументальных томов "Мест памяти" под редакцией П. Нора в издательстве Gallimard, — являются коллективными трудами, в которых собраны вместе подчас весьма разноречивые разделы, написанные разными авторами. Отважность Броделя с его трехтомником "Материальная цивилизация, экономика и капитализм в XV-XVIII вв.", смелость Марка Блока, представившего на нескольких сотнях страниц "Характерные черты истории сельской Франции" (1931), так же, как и дерзновенность Сеньобо-са в его "Простодушной истории французской нации" (1933), — все это принадлежит к безвозвратно ушедшему прошлому.

Дело в том, что историки, хоть и не верят больше в грандиозные общие интерпретации, но продолжают тем не менее заботиться о верификации, сохраняют культ точности и полноты информации. Они отказываются присоединиться к опустошающей критике, сводящей историю к точке зрения автора. Они отвергают абсолютный релятивизм и продолжают верить, что то, что они пишут, — правда. Но верят они уже лишь в истины частичные и временные. Обобщение представляется не только иллюзорным и неосуществимым; заключенная в нем вера в то, что целое должно непременно иметь некий смысл, делает его опасным.

Этим обусловлен поворот в сторону тем, сочетающих исто-

298

История и истина

рию представлений и микроисторию. Речь идет о том, чтобы расшифровывать общества "по-другому, проникая в хитросплетения составляющих их отношений и трений особым способом: через событие, малоизвестное или выдающееся, через жизнеописание, через сеть особенных практик — и полагая, что нет такой практики или структуры, которая не являлась бы продуктом противоречивых и сталкивающихся представлений, позволяющих индивидам и группам наделять смыслом мир, в котором они живут"¹.

Избрав такое направление, историки превращаются в ювелиров или в часовщиков. Они производят маленькие драгоценности, чеканные тексты, где сверкают и переливаются их знания и умения, необъятность их эрудиции, их теоретическая культура и методологическая изобретательность, но при этом речь идет либо о совершенно ничтожных, хотя и превосходно разработанных сюжетах, либо о сюжетах, не представляющих серьезного интереса для их современников. Бывает также, что «они игриво упиваются систематическим экспериментированием с бесконечно "пересматриваемыми" гипотезами и интерпретациями»².

Тем из коллег, кто читал их сочинения, остается лишь аплодировать этим упражнениям в виртуозности, а историческая корпорация могла бы в связи с этим стать клубом взаимного самопрославления, где с удовольствием и по достоинству оценивали бы эти маленькие кустарные шедевры. Ну а потом? And then, what? Куда ведет нас история, растрачивающая сокровищницу эрудиции и таланта на рассмотрение ничтожных предметов? Или, точнее, предметов, имеющих смысл и интерес только для историков, работающих в данной области?

Вопрос о социальной функции истории, отказавшейся заниматься нашими сегодняшними проблемами, встает с особой остротой при попытке выяснить, что из этой разочаровавшейся во всем исторической продукции можно было бы использовать в сфере образования. Дело в том, что преподавание истории в школе продолжает основываться на обобщающих трудах, которым уже четверть века: что же это за обновление истории, если оно не касается школы? Кто-то, без сомнения, отклонит этот вопрос: в конце концов, преподавание в школе не является первейшей задачей истории; выбор ее сюжетов подчиняется исключительно беспристрастному исследованию, и избавление истории от этой паразитирующей на ней социальной функции только развязало бы ей руки.

Chartier R. Le monde comme representation. P. 1508.

Boiitr)' P- Assurances et errances de la raison historienne // Passes recompose's.

P. 67.

299

Заключение

Эта точка зрения кажется мне несколько бесплотной, и мне бы не хотелось, чтобы историки подражали церковнослужителям I960—1970-х гг., которые для того, чтобы сделать из торжественного причастия чисто религиозную церемонию, ополчились против сопровождающих его социальных и фольклорных традиций, таких, как специальные наряды или семейные застолья, и в результате медленно, но верно содействовали обезлюдению своих церквей.

Подобный скепсис рискует обернуться и другими опустошительными последствиями. Если повторять на всех газетных полосах, что в истории нет правды, а есть только субъективные и относительные интерпретации, то в конце концов публика этому поверит. Но тогда станет ли она обращать внимание на то, что говорят историки? Сила и значение истории проистекают из того факта, что она продвигается вперед во имя достижения подтвержденных жизнью истин; она является носительницей знания общества о самом себе. То, что историки отвернулись от тем, центральных для той общности, которая их оплачивает, и с головой ушли в то, что интересует лишь их одних, уже само по себе угрожает положению истории в обществе. Если к тому же историки потеряют всякую надежду найти истину, то чем тогда можно будет оправдать обязательное преподавание этой дисциплины в школе?

Но фактически ни один историк не заходит так далеко в своем скептицизме; за модной позой разуверившегося скептика все продолжают оставаться убежденными в обоснованности своих исследований, все верят в истинность того, что пишут. Я уже не говорю об источниковедческой критике и установлении фактов, этом фундаменте всякой истории: ни один историк не допустит заявлений о том, что Герника была уничтожена испанскими республиканцами или что газовые камеры не существовали. Но я также имею в виду интерпретации: чтобы убедиться в этом, достаточно взглянуть на споры, развернувшиеся вокруг истории Французской революции. Ясно, что историки не согласны друг с другом; но каждый утверждает, что его интерпретация является единственно верной, и каждый это аргументирует; никто не говорит, что все интерпретации друг друга стоят. Это семиотики полагают, что история представляет собой разновидность художественной литературы и что, как гласит сентенция Барта, которую X. Уайт выбрал в качестве эпиграфа для одной из своих книг, "факт всегда имеет только лингвистическое существование"'.

См.: Chartier R. Philosophie et histoire: un dialogue // L'Histoire et le Metier d'historien / F. Bedarida (dir.). P. 149-169.

?nn

История и истина

Следовательно, действительный консенсус исторической корпорации формируется не вокруг гиперкритических и даже нигилистических тезисов. Он устанавливается где-то посередине между сциентистской уверенностью начала века и релятивизмом, заверения в котором считаются сегодня хорошим тоном. История глаголет истину; но ее истины не являются абсолютными. Как понимать это присущее исторической дисциплине противоречие?

Объективность, истина, доказательство

Истины истории являются относительными и частичными по двум фундаментальным и тесно связанным между собой причинам.

С одной стороны, объекты истории всегда берутся в контексте, и то, что говорит о них историк, всегда является отнесенным к этим контекстам. Закономерности истории могут быть провозглашены лишь с оговоркой "при прочих равных условиях", а вещи никогда не бывают равными, но лишь родственными и сходными. Этот момент был подробно рассмотрен нами как в связи с идеально-типическими понятиями, так и в связи с тем, что вслед за Ж.-К. Пассроном мы назвали естественным рассуждением.

С другой стороны, объекты истории всегда конструируются исходя из некой точки зрения, которая, в свою очередь, также является исторической. Мы видели это, когда рассматривали укорененность - научную, общественную и личностную -вопросов историка, а также построение интриги и историопи-сание. Вот почему история, которая претендует на объективность и стремится к ней, никогда не может ее достичь. Ведь объективность предполагает противоположение познающего субъекта познаваемому объекту, характерное для тех наук, где наблюдатель не вовлечен в свое исследование как личность. Так что, в строгом смысле, объективность в истории, как и в социологии или антропологии, невозможна.

Следовало бы говорить не столько об объективности, сколько об отстраненности и беспристрастности. Здесь было бы уместно сравнение историка с судьей. Судья не может быть совершенно объективным: в приговоре, который он выносит за убийство из ревности, неизбежно присутствуют его личные переживания. Но судебная процедура основана на состязательности сторон: мнения защиты и обвинения одинаково хорошо аргументированы, и репортеры называют беспристрастным того судью, который соблюдает равновесие между обеими сто-

301

Заключение

ронами, непредвзято задает вопросы и придерживается фактов. То же должно быть и с историком, который обязан избегать одностороннего подхода.

Беспристрастность (а не столько объективность) историка имеет два источника: моральный и интеллектуальный. Сначала моральный: все авторы, писавшие об истории, от Сеньобо-са до Марру, придерживались определенных этических взглядов. Они настаивали на необходимости для историка учитывать позицию всех действующих лиц, доказывать свою интеллектуальную честность, брать в скобки свое собственное мнение, унимать свои страсти, а для этого стараться прояснять и преодолевать свою личную заинтересованность. Несмотря на их морализаторский характер, эти советы небесполезны. Слишком много еще историков, которые под действием страстей совершают фактические ошибки и тем самым себя дискредитируют¹.

Но призыв к честности и строгости — это также призыв интеллектуального порядка. Это прежде всего выбор интеллектуальной, а не моральной или политической позиции. Историк, если он стремится к объективности, должен сопротивляться искушению заставить историю служить чему-либо, кроме нее самой. Ведь он хочет понять, а не преподать урок или прочесть мораль. Когда критикуют претензию истории на то, чтобы быть наукой, часто забывают, что это притязание исторически служило разрыву той связи, которая делала ее наставницей жизни, сборником поучительных примеров. Принято иронизировать над иллюзиями Ранке, полагавшего, что он рассказывает о том, "как реально происходили события"; но если рассматривать его слова в их контексте, они остаются вполне актуальными:

На историю возложили задачу судить прошлое, учить современный мир, чтобы служить будущим временам: наша скромная попытка не вписывается в столь высокие задачи; мы всего лишь стремимся показать, как все было на самом деле².

Возьмем в качестве примера спор, развернувшийся вокруг режима Виши, в ходе которого один историк, Зеев Стернхелл, приводил в поддержку своего тезиса ложные факты. А тезис был следующий: "Команда журнала Esprit вплоть до последних дней 1942 г. разделяла идеи Национальной революции" (Le Monde, 21 сентября 1994 г.), в то время как этот журнал был запрещен адмиралом Дарланом в августе 1941 г., а его директор арестован в январе 1942 г., как возражает ему М. Винок (там же, 5 октября 1994 г.). Историки, позволяющие себе такую свободу обращения с истиной, подписывают собственный приговор. Цит. по: Koselleck R. Lc Futur passe. P. 47.

302

История и истина

Вопрос режима исторической истины выходит, однако, далеко за пределы вопроса о беспристрастности исследователя и о непредвзятости исследования. Это также вопрос метода: истина в истории — это то, что доказано. Какие методы делают возможным выведение доказательства?¹

Из того, что у истории нет специфического метода, не следует, что у нее вообще нет метода. Я называю методом определенную совокупность интеллектуальных операций, такую, когда кто угодно, выполняя эти операции и ставя один и тот же вопрос к одним и тем же источникам, неизбежно пришел бы к одним и тем же выводам. В этом смысле у истории много методов. Их можно разделить на две группы, которые я для краткости назову расследованием и систематизацией и которые основываются на двух типах доказательств — доказательстве фактическом и доказательстве систематическом.

Расследование, в том смысле, в каком говорят о расследовании журналиста или следователя, — это метод, используемый для установления фактов, взаимосвязей, причин и меры ответственности. То, что расследование ведет к выяснению истины, понятно на уровне здравого смысла; в противном случае исполнение правосудия было бы невозможно. В своих поисках истины судья действует, как историк: он выявляет целую гамму фактов — от побудительных мотивов, следов до формального доказательства. Так, отпечатки пальцев, генетический код доставляют порой доказательства, которые можно было бы назвать "научными". Когда же, например, независимые свидетели, которым можно доверять, подтверждают, что в момент преступления подследственный играл с ними в бридж в общественном месте, то это доказательство имеет совершенно иную природу — оно основывается на свидетельствах, - но невиновность обвиняемого тем не менее убедительно доказана.

Различие между судьей и историком заключается не в расследовании, а в приговоре. По завершении следствия судья должен вынести окончательное решение, и сомнение, безусловно, играет на руку обвиняемому. У историка же больше свободы: он может повременить с вынесением приговора и хорошенько взвесить все "за" и "против", ибо на познание не распространяется принуждение, накладываемое действием. Но он никогда не освобождается от предоставления доказательств. В этом смысле любая история должна быть фактической. В английском языке имеется на этот случай слово, которого нет во французском: история должна основываться на evidences, извлеченных из данных (data). Во французском языке факты

См. об этом мою статью "Histoire, verites, methodes: Des structures argumenta-tives de l'histoire", продолжающую начатое здесь размышление.

Заключение

являются одновременно и данными и доказательствами. Установить факты значит извлечь из данных то, что должно служить в качестве evidence в аргументации.

Фактическое доказательство не обязательно должно быть прямым, и искать его можно в незначительных с виду деталях. Здесь мы имеем дело с тем, что Карло Гинзбург называет "парадигмой признаков", ссылаясь, помимо всего прочего, на Шерлока Холмса. Хороший пример в этой связи — установление авторства картины, когда деталь уха или пальцев порой оказывается более надежным признаком, чем подпись. Но историк, как и судья, заполняет свое досье доказательствами, полученными на основе материальных остатков (отпечатков пальцев, следов крови и т. д.), свидетельств, документов, и те выводы, к которым он приходит, обычно рассматриваются как точные. Хорошо проведенное расследование соотносится с режимом истины, который свойствен отнюдь не только истории; он является общепризнанным, и история пользуется им без колебаний.

Необходимость в систематизации возникает всякий раз, когда историк изрекает истины, касающиеся совокупности реалий - индивидов, предметов, обычаев, представлений и т. д. В книгах по истории полно выводов такого типа. В них утверждается, например, что в 1940 г. французы в массе своей были на стороне маршала Петэна, или что ветераны в период между двумя войнами были пацифистами, или что люди XVI в. не могли быть неверующими, или же что больше половины бюджета семей рабочих в годы Июльской монархии расходовалось на хлеб. Но что позволяет так говорить? Где доказательства?

Систематизации имеются не только в истории. Они встречаются в социологии и в антропологии. Но методы, которые позволили бы доказать их пригодность и законную силу, не являются в равной мере строгими.

Наименее строгий из них заключается в том, чтобы приводить примеры в поддержку предлагаемой систематизации. Его можно назвать экземплификацией¹. Ценность этого метода основывается на количестве и разнообразии приводимых примеров и, следовательно, может быть неодинаковой: историк не всегда находит столько примеров, сколько бы ему хотелось. Чтобы доказать, что значительная часть французов поддерживала маршала Петэна, историк должен привести высказывания самых разных людей, представляющих все политические тече-

Этот термин употребляет Ж.-К. Пассрон (см.: Passeron J.-С. Le Raisonnement sociologique), но в более общем смысле.

304

Истории и истина

ния, а также сослаться на донесения префектов, газетные статьи и т. д. Если поиск примеров будет системным, он выявит на общем одобрительном фоне зоны противостояния (коммунисты) и, кроме того, покажет различия в мотивациях самих сторонников Петэна. Вряд ли он позволит измерить масштабы и интенсивность этой поддержки, но во всяком случае даст примерную оценку, правильное общее представление о ней. Точность выводов, основанных на экземплификации, зависит от ее системности; поэтому было бы неплохо разъяснять и обосновывать, как именно вы собираетесь ее осуществлять.

Наиболее строгий метод основывается на конструировании численных показателей и статистическом подтверждении законности выводов. И тогда мы вплотную подходим (правда, все равно не достигая ее) к науке в попперовском понимании, где гипотеза должна быть опровержимой. Качество сделанных выводов зависит, однако, от того, как конструируются применяемые показатели, и от надежности тех данных, на основе которых они конструируются. Тем не менее при условии, что мы никогда не будем забывать о том, что количественные методы охватывают конкретные реалии, существующие лишь в контексте, этот демарш способен доставить такие доказательства, оспорить которые очень трудно.

Между этими двумя крайностями находится целый спектр всевозможных методов, разрабатываемых историками в зависимости от выбора источников и проблематики. Самое главное — чтобы метод был. Понять это позволит один пример.

Предположим, что историк занимается исследованием представлений некой общественной группы о самой себе в данную эпоху и делает это путем досконального изучения профессиональных газет. В своих выводах он опирается на цитаты. Вот здесь-то и становятся видны пределы экземплификации: совсем не обязательно, что другой исследователь, читая те же самые газеты, придет к тем же самым выводам. Для этого нужно, чтобы экземплификация была системной, чтобы автор указал, в соответствии с каким протоколом он искал свои примеры. Это был бы уже более строгий подход. Чтобы быть еще строже, нужно предложить точное определение метода и обратиться к анализу содержания или к одной из форм лингвистического анализа. Коль скоро метод определен и очерчен корпус текстов, любой исследователь, применяющий этот метод к данному корпусу текстов, должен по идее прийти к тем же результатам, что и другие. И тогда режим истинности выводов окажется гораздо более сильным.

Я привел этот пример, потому что он стал предметом дискуссии. Один историк возразил, что достаточно изменить метод, лля того чтобы прийти к другим результатам. Если это не

305

Заключение

шутка, то явно не что иное, как сдача позиций, подрывающая претензии истории на истинность ее утверждений. Действительно, не все методы стоят друг друга. Чтобы быть пригодным, метод должен быть вдвойне правомерным: во-первых — по отношению к поставленным вопросам, во-вторых — по отношению к используемым источникам. В предложенном примере анализ содержания, вероятно, был бы менее плодотворным, чем какой-нибудь метод, заимствованный из лингвистики. Но важнее всего было бы следовать одному методу, т. е. определить, в чем он заключается, и обосновать свой выбор. В противном случае историк обрекает себя на то, чтобы произвести на свет литературный текст, сопровождающийся примерами, доказательная ценность которых весьма слаба.

Вопрос о методах выведения доказательства является, таким образом, центральным в истории. Отказываться ставить его из раза в раз, от исследования к исследованию значит отказываться от установления истины. По-моему, вместо того чтобы с готовностью повторять, что история — не наука, историки лучше подумали бы о том, как укрепить свои методы, сделать солиднее их базу, усилить их строгость. Историю превращают в литературу, когда считают себя свободными от размышлений над методами или даже просто — от метода. Историк должен полностью сообразовываться с теми методологическими требованиями, которые вытекают из его претензии на соответствующий режим истиннности.

В самом деле, одно из двух: либо все методы стоят друг друга и история — это всего лишь интерпретация, субъективная точка зрения; либо в истории есть истины и они зависят от строгости методов. В первом случае история выполняет социальную функцию, которая аналогична функции эссе или романа, но, если уж на то пошло, общий смысл романа богаче и глубже. Во втором случае историк может законно претендовать на обладание верифицированным знанием. И тогда вопрос о социальной функции истории формулируется иначе.

Днойстнснная социальная функция

Двойственная социальная функция

История, нация, гражданственность

Парадоксальным образом история XIX в., считавшая себя свободной от нравственности и политики, выполняла при этом в высшей степени политическую функцию: во Франции, как, впрочем, и в Германии или в Соединенных Штатах, чтобы не брать в качестве примера Богемию или Венгрию, она была плавильным тиглем национального самосознания.

Эта особенность обусловливала выбор в качестве наиболее распространенных внешних рамок истории нации или народа, а в качестве проблемы — конструирование этих воображаемых сообществ. Отсюда то значение, которое придавалось государственному строительству - как в утверждении внутренней власти государства, так и в укреплении его внешнего могущества или независимости.

Сегодня хорошо видна национальная установка этой исторической традиции и ее связь с образованием — как начальным, так и средним¹. Все эти "учителя" нации нашли свое воплощение в фигуре Лависса. Не следует, однако, чрезмерно преувеличивать значение этого обстоятельства: историки конца XIX — начала XX в. прекрасно осознавали риск националистического уклона. Сеньобос, например, являлся в этом отношении прямой противоположностью Бенвилю с его "Историей": если влияние "Аксьон Франсез" на историографию и было актуально, то лишь для истории, адресованной широкому кругу читателей, пользовавшейся в то время огромным успехом, но отнюдь не для университетской истории².

Тем не менее последняя выполняла совершенно очевидную социальную функцию, заключавшуюся в формировании героического эпоса и самосознания нации. Причем сама она этого не осознавала, ибо обычно сохраняла подчеркнуто нейт-

См., в частности: Nora P. Lavisse, instituteur national; Citron S. Le Mythe

national (порой даже чересчур полемическая работа).

См.: Keylor W.R. Jacques Bainville and the Renaissance of Royalist History

307

Заключение

ральный тон и избегала выносить суждения. "Научное" отношение заключалось для нее в истолковании фактов и объяснений, где она стремилась применять свой принцип беспристрастности. Университетская история не видела того, что определение темы никогда не бывает нейтральным¹. Слабость историографической мысли, пренебрежительное отношение историков к истории своей дисциплины соседствовали со слепотой французского общества в целом в вопросе о действительной социальной функции истории.

Это можно наблюдать в труде Мориса Гальбвакса "Социальные рамки памяти" (1925). Историк рассчитывает найти в этой книге размышления о роли истории в конструировании социальной памяти. Не тут-то было: такой вопрос в ней не ставится. Но дело также в том, что отсутствует национальная память: в обществе согласно Гальбваксу реально существуют семьи, религии, общественные классы, но не нации. Отсюда -отсутствие истории: ведь фактически ее функция состоит в том, чтобы формировать социальные рамки той национальной памяти, которую Гальбвакс исключил из своего исследования, даже не объяснив причины.

Университетская традиция истории во Франции характеризовалась еще одной, гораздо более глубокой установкой, которой и определялся зыбор ее тем. Историки ставили себе целью объяснять политическое и социальное функционирование нации или народа: чем обусловлены переходы из одного состояния в другое? почему они становятся неизбежными? как формируются общественные и политические силы? как и почему принимаются решения?

Этот проект отличался гражданственностью и республиканизмом. Благодаря легендарному корпусу, саге о королях Франции, революционной и имперской эпопее история выступала фактором единения, но одновременно она пыталась присвоить себе также критическую функцию. Знание — это оружие, и история, объясняя, как формировалась нация, тем самым доставляла гражданам средства для того, чтобы они могли иметь собственное мнение о социально-политическом развитии своего времени. Она давала французам необходимые интеллектуальные инструменты, позволявшие занять независимую и мотивированную позицию в социально-политической области. И в этом смысле она несла им освобождение, что оправдывало преподавание ее в школе.

Поколение историков-коммунистов 1945 г. имело более трезвый взгляд на вещи и выбирало темы, соответствовавшие своей партийной принадлежности. Однако все требования профессиональной этики при этом соблюдались.

308

двойственная социальная функция

Никому не удалось сформулировать эту сверхзадачу лучше, чем Сеньобосу. Он видел конечную цель в том, чтобы сделать учащегося "способным принимать участие в общественной жизни", приветствовать необходимые изменения и содействовать им легальными средствами. Для этого он должен понимать то общество, в котором будет жить. В этом и состоит конкретный вклад исторического образования. Вот почему именно история, больше, чем какая-либо другая дисциплина, способна заниматься воспитанием граждан.

Шарль Сеньобос: Зачем нужно преподавать историю

История изучает события, в которые вовлечены люди, живущие в обществе. Каким образом изучение обществ может выступать инструментом политического воспитания? Это первый вопрос. История изучает смену времен, причем так, чтобы продемонстрировать последовательные состояния общества, а значит, и его трансформации. Каким образом может служить политическому воспитанию изучение трансформаций общества? Это второй вопрос. История изучает факты прошлого, непосредственно наблюдать которые у нас уже нет возможности; она изучает их свойственным ей косвенным методом — критическим. Как может быть применена к политическому воспитанию привычка к критическому методу? Вот третий вопрос. [...] История - это подходящий повод для того, чтобы показать великое множество социальных фактов; она позволяет дать точные знания об обществе. [...] Знакомство с фундаментальными понятиями политики и осторожное пользование политическим словарем делают ученика гораздо более подготовленным к пониманию общества, т. е. к тому, чтобы видеть отношения, соединяющие между собой людей, которые его образуют: деление на классы, образ правления, подбор кадров, распределение операций, механизм функций. [...]

Человек исторически образованный видел в прошлом такое количество трансформаций и даже революций, что уже не растеряется, увидев нечто подобное в настоящем. Он видел, что многие общества претерпевали глубокие изменения, из числа тех, которые знающие люди объявляли смертельными, и тем не менее им не стало от этого хуже.

Этого достаточно, чтобы излечить его от страха перед изменениями и от упрямого консерватизма на манер английских тори.

Исторически образованный человек, вероятно, узнал также, что различные составляющие социально-политического строя подвержены трансформациям в неодинаковой степени. [...] Он узнал, что общественное устройство и частное право более ус-

309

Заключение

тойчивы и видоизменяются медленнее, чем строй центральной власти. Когда он будет принимать участие в общественной жизни, он уже будет знать, что можно надеяться изменить быстро, а что видоизменяется лишь постепенно. [...] Изучение трансформаций избавляет нас от двух противоположных, но одинаково опасных для активной деятельности чувств. Первое из них — впечатление, что индивид бессилен сдвинуть с места эту огромную массу людей, образующих общество: это чувство беспомощности, ведущее к унынию и бездействию. Другое — впечатление, что человеческая масса эволюционирует сама по себе, что прогресс неизбежен, из чего делается вывод о том, что индивиду не нужно всем этим заниматься; результатом становятся общественный квиетизм и бездействие.

Наоборот, исторически образованный человек знает, что общество может быть преобразовано общественным мнением, что это мнение не изменится само по себе и что один-единственный индивид бессилен его изменить. Но он знает, что несколько человек, действующих вместе в одном направлении, могут изменить общественное мнение. Это знание дает ему ощущение собственной силы, сознание своего долга и руководство к действию, которое состоит в том, чтобы помогать трансформации общества в направлении, которое кажется ему наиболее выгодным. Оно указывает ему самый эффективный метод, который состоит в том, чтобы договориться с другими людьми, побуждаемыми теми же намерениями, и сообща работать над трансформацией общественного мнения.

L'enseignement de I'histoire comme instrument d'education politique, passim.

Такой проект пропедевтики республиканской гражданственности средствами истории предполагал выбор одних тем и отказ от других. Предпочтение отдавалось современной истории, с одной стороны, и политической — с другой, но не только. Приоритетными считались темы, позволявшие объяснить, как люди делали историю, темы, касавшиеся деятельности отдельных людей, групп, институтов в тех общественных ситуациях, преобразованием которых они занимались. История Средних веков или Древнего мира тоже могла по-своему содействовать формированию граждан, контрастно обнаруживая перед ними своеобразие настоящего и особенно приучая их применять в различных контекстах способ рассуждения, с помощью которого можно понять, как функционирует общество. История не ограничивается ближайшим прошлым, поскольку ее рассуждение может быть перенесено с одной эпохи на другую.

Парадоксальным образом эту социальную функцию не затронул взлет истории "Анналов" до их раскола в 1970-е гг.

310

Двойственная социальная функции

Лабруссовский или броделевский варианты истории на самом деле не только не противоречили, но и обогащали патриотические замыслы Лависса и Сеньобоса. Для формирования сознательных граждан было весьма полезно объяснять реальность существования глубинных сил, в частности экономических, которые управляют общественным развитием. Живучесть этой патриотической функции истории, в частности, объясняется политическими симпатиями многочисленных историков этого поколения, сегодня сжигающих то, что еще вчера превозносили¹.

Ситуация меняется, когда история поворачивается лицом к более ограниченным сюжетам, ставя себе целью описать субъективные виды деятельности, сугубо личностные представления либо такие общественные представления, которые не имеют прямого влияния на макросоциальное развитие. И тогда история присваивает себе функцию удовлетворения любознательности совсем другого рода, но эта любознательность уже никак не связана с нашим настоящим, — разве что она исходит от наших современников. На этот крен обратил внимание Пьер Нора, вскрыв его причины, которыми стали начиная с середины 70-х гг. серьезные изменения, происходящие как в истории, так и в обществе: история утрачивает незыблемость своих истин и обращается к своей собственной истории, а общество, охваченное ростом, внезапно оказывается отрезанным от своих корней. Так что отношение и истории и общества к прошлому радикально меняется.

История, самосознание, память

Традиционная история строилась на непрерывности, преемственности: "Подлинное восприятие прошлого состояло в том, чтобы считать, что оно на самом деле вовсе не прошлое"^. Прошлое продолжало присутствовать, жить в настоящем, и поэтому важно было его выявить: история естественным образом освещала настоящее. В свое время мы подробно излагали

Поскольку я принадлежу к более молодому поколению и никогда не был коммунистом, то не чувствую себя обязанным совершать такой же мучительный пересмотр и не вижу причин отрекаться от убеждений, которые можно назвать просто и твердо республиканскими. Но я не понимаю также, каким образом факт вчерашних заблуждений позволяет сегодня учить других. Nora P. Entre Memoire et Histoire. P. XXXI.

311

Заключение

эту точку зрения, до сих пор сохраняющую известную законность, в частности в новейшей истории¹.

Но такому отношению настоящего к прошлому пришел конец. "Прошлое дано нам как радикально другое, это — мир, от которого мы навсегда отрезаны"². Теперь для историков история строится на обостренном сознании радикального разрыва и множественности препятствий. Что касается общества, то оно требует от них вернуть эти утраченные объекты, причем не столько в их логической правильности, сколько в их жизненной достоверности; на историков возлагается задача заставить вновь зазвучать голоса действующих лиц и оживить прошлый пейзаж, с его красками и экзотикой. Об удачном совпадении современных запросов истории и новой манеры ее написания весьма символично свидетельствует успех книги "Монтайю" (1975). Путь, который проделал ее автор, пролегал от макросо-циальной фрески до монографии, повторяя собой маршруты многих его коллег³.

В силу этого радикально меняется соотношение между историей и памятью. История, которую мы для удобства назовем "традиционной", т. е. история, которая писалась до наметившегося в 70-е гг. "мемориального" уклона, подчиняла себе национальную и республиканскую память для того, чтобы ее структурировать и укоренять в долговременной преемственности. Современная же история скорее поставлена на службу памяти, как это ясно следует из адресованного историкам наказа о "долге" памяти, которым в настоящее время и определяется их социальная функция.

Между тем история и память противостоят друг другу буквально по всем пунктам. Лучше всех это обстоятельство сумел выразить П. Нора.

Пьер Нора: Память и история

Память - это жизнь, и носителями ее всегда являются группы живущих в данное время людей. В силу этого она находится в

Я никогда не скрывал того, что мой интерес к истории образования был обусловлен стремлением прояснить современные проблемы этого института и желанием дать на них как можно более вразумительный ответ. История в данном случае выступала в роли наставницы жизни, что не помешало мне заниматься ею как профессиональному историку. Nora P. Entre Memoire et Histoire. P. XXXl-XXXIl.

Таков, например, путь Алена Корбена, пришедшего от глобальной истории региона (Corbin A. Archaisme ct Modernite en Limousin au XIX^е siecle (1845-1880). Paris: Marcel Riviere, 1975) к истории деревни ([Corbin А.\ Village des cannibales. Paris: Aubier, 1990), а затем и вовсе к истории колокольного звона (\СогЫп А.\ Cloches de la terre: Paysage sonore et cultures sen-sibles dans les campagncs au XIX^е siecle. Paris: Albin Michel, 1994).

312

Двойственная социальная функция

постоянном движении, она открыта диалектике воспоминания и амнезии, она не осознает своих последовательных деформаций, она уязвима для всех использований и манипуляций и способна на долгие латентные периоды и внезапные оживления. История - это всегда проблематичная и неполная реконструкция того, чего больше нет. Память — явление всегда современное, это переживаемая связь с вечным настоящим; история же — представление о прошлом. Так как память эмоциональна и легковерна, ее устраивают только те детали, которые ее упрочивают. Она питается воспоминаниями, которые могут быть расплывчатыми или пронзительными, цельными или неопределенными, частными или символическими, оставаясь при этом чувствительной ко всем переносам, экранам памяти, цензуре или проекциям. История же, будучи операцией интеллектуальной и секуляризаторской, требует анализа и критического дискурса. Память помещает воспоминание в разряд священного, история же выгоняет его оттуда, она всегда говорит прозой. Источником памяти является группа людей, которую она сплачивает, а это равносильно тому, чтобы сказать, повторив за Гальбваксом: сколько групп, столько и вариантов памяти; память по своей природе является многосложной и делимой, коллективной, множественной и индивидуализированной. История же, наоборот, принадлежит всем и никому, что сообщает ей устремленность ко всеобщему. Память укореняется в конкретном, в пространстве, жесте, образе, предмете. История же связывается лишь с временной преемственностью, с изменениями и с отношениями вещей. Память есть некий абсолют, история же имеет дело лишь с относительным.

В самом сердце истории действует разрушительный критицизм спонтанной памяти. Память всегда подозрительна для истории, истинное предназначение которой состоит в том, чтобы ее разрушать и вытеснять. История есть развенчание законности пережитого прошлого...

Les Lieux de memoirs, I: La Republique, p. XIX—XX.

Заниматься историей означало освобождаться от памяти, приводить в порядок свои воспоминания, находить им новое место в рамках сцеплений и закономерностей, объяснять и понимать их, преобразовывать в мыслимое аффективное и эмоциональное пережитое. Мы видели это на примере воспоминаний о войне; память там находилась в гаубичных дулах, в укреплениях с казематами, сотрясаемыми бомбардировками; история же помещалась в учебных, мемориальных или исторических музеях, где посетитель, который уже не может испытать эмоций ветеранов войны, приобретает знание о сражении.

313

Заключение

Традиционная история, следовательно, освобождала гражданина не только тем, что давала ему ключ к пониманию настоящего. Она также избавляла его от опеки воспоминаний. История была освобождением от прошлого. Человек, писал Марру', освобождается от прошлого, давление которого он смутно ощущает, не через забвение, "но через усилие, направленное на то, чтобы вновь обрести его, совершенно сознательно принять его, сделав своей составной частью". В этом смысле "история оказывается школой, учебной площадкой и инструментом нашей свободы". Точно так же думал и Л. Февр.

Люсьен Февр: История, забвение, жизнь и смерть

Инстинкт подсказывает нам, что забвение является прямой необходимостью для тех групп, для тех обществ, которые хотят жить. Суметь выжить. Не дать раздавить себя этой чудовищной массе, этому нечеловеческому скоплению доставшихся нам в наследство фактов. Этому неотразимому давлению мертвых, раздавливающих живых - расплющивающих своим весом тонкий слой настоящего, отнимая у него в конце концов всякую способность к сопротивлению. [...]

История [решает эту проблему. Она] представляет собой средство организации прошлого для того, чтобы не давать ему слишком сильно давить на плечи людей; история, которая, конечно же [...] не смиряется с незнанием и, следовательно, ухитряется все больше увеличивать груду "исторических" фактов, имеющихся в распоряжении наших цивилизаций для того, чтобы писать историю: но в этом нет противоречия. Ибо история преподносит людям не собрание изолированных фактов. Она эти факты организует. Она их объясняет, а для того, чтобы объяснять, объединяет их в серии, которым она уделяет весьма неравное внимание. Ибо хочет она того или нет, она упорно собирает, а затем классифицирует и группирует факты прошлого в зависимости от сегодняшних потребностей. Она исследует смерть не иначе, как применительно к жизни.

Vers иле autre histoire (1949) in Combats pour l'histoire, p. 437.

Наше же общество боится уже не потонуть в прошлом, а потерять его. Оно охвачено мощным мемориальным движением. Это продемонстрировало празднование тысячелетия династии Капетингов². Вначале, когда собирались отмечать восшествие на трон Гуго Капета (987), компетентная комиссия

' См.: Marrou H.-I. De la connaissance historique. P. 274.

² Мы приводим данные П. Нора: Nora P. L'ere de la commemoration. P. 989 sq.

314

Двойственная социальная функция

CNRS заявила, что не считает эту дату достойной внимания, что об этом историческом лице нет достоверных сведений, а само событие не имеет реального значения. В итоге же — потрясающий успех, несанкционированные манифестации, сам президент республики и граф Парижский присутствуют на коронационной мессе в Амьене, выходят в свет четыре биографии. Такое не снилось и самому Моррасу! Точно так же, спустя два года, во время празднования двухсотлетия Французской революции, совершенно потрясающим было количество манифестаций на местах. По всей Франции прокатилась волна мемориальных мероприятий: важнейшее общенациональное событие отмечалось в первую очередь как событие, заложившее основы местной самобытности.

Охватившая нас "мемориальность", требующая от историков компетентного и авторитетного участия¹, сопровождается беспрецедентным подъемом интереса к культурному наследию. Объявленный наугад в 1980 г. год охраны культурного наследия имел огромный успех, продолженный ставшими отныне ежегодными днями культурного наследия. Во всех районах страны увеличивается число самых разнообразных музеев. Почти каждую неделю то один, то другой мэр обращается в Министерство по делам ветеранов войны с просьбой оказать содействие в организации какого-нибудь музея, посвященного какой-нибудь битве, узникам, оружию и т. д. Люди сохраняют старые машины, старые бутылки, старые инструменты. Не обращать на это внимания уже просто невозможно.

Тем более невозможно это уничтожить. Закон 1913 г. об "исторических" памятниках распространялся на памятники, представлявшие национальный, художественный или символический интерес: например соборы, замки Луары и ренессанс-ные постройки. Сегодня же рамки действия этого закона потрясающе расширились: в него уже включены мраморная стена кафе Круассан, где был убит Жорес, ясли XIX века и т. д. Для включения какого-нибудь места в число охраняемых государством достаточно, чтобы общественное мнение придавало ему некое символическое значение: именно таким образом был "спасен" фасад отеля дю Нор, набережная Жемап, в память о фильме Карне, хотя последний был снят на студии.

Вчера, 17 августа 1995 г., в то время как я заканчивал эту книгу в удаленной от всего деревушке в окрестностях Юра, раздался телефонный звонок. Меня очень вежливо просили принять участие в организации празднования пятидесятой годовщины Органов социального обеспечения... Таков уж свет! Я отпраздновал в этом году два раза годовщину создания в 1895 г. Всеобщей конфедерации труда, годовщину возвращения депортированных из лагерей и годовщину социального обеспечения. А ведь я, да простят меня, всегда страшно отлыниваю от мероприятий по линии памятных дат...

315

Заключение

И нужны долгие и трудные объяснения, чтобы срубить опасные старые деревья и посадить на их месте новые. В нашем обществе, таким образом, стал распространенным девиз: "Не тронь мое прошлое..."

Итак, мы охвачены, заполонены множащимся национальным достоянием, которое уже никоим образом не ведет к формированию какой-либо общей идентичности, какого-либо сознания нашей общности, но дробится на множество локальных, профессиональных, категориальных идентичностей, каждая из которых требует уважения к себе и поощрения. Национальная история уступила место мозаике частных случаев памяти, "этому семейному альбому, с умилением обнаруженному спустя тридцать лет и благоговейно дополняемому всеми находками, снятыми с чердака: огромный перечень дат, картинок, текстов, рисунков, любовных писем, слов и даже ценностей, власть которых, в прошлом мифическая, сделалась семейной мифологией..."¹. Опись или коллекция, хранящая следы прошлого и совсем не обязательно выясняющая их действительный смысл, приобрела ныне наивысшую легитимность. Три "доминирующих символа нашего современного культурного универсума" — это музей, энциклопедия и путеводитель^.

Таким образом, все ощутимее становится потребность в многоформенной истории, подтверждением чего является увеличение числа специалистов по генеалогии. Исследование корней, ввергающее наших современников в ностальгический культ прошлого, начинает размывать границу между профессиональными историками и их читателями. В качестве вполне оправданного ответного удара пора, видимо, поставить вопрос о том, что есть профессиональный историк.

Карл Беккер поставил его еще в 1931 г. в своем обращении к конгрессу Американской исторической ассоциации, у "я у ~ несколько иных выражениях. Он исходил из минималистского определения истории как "памяти о сделанном и сказанном" и утверждал, что Mr. Everyman, или M-r Tout-le-monde³, занимается историей, сам того не подозревая. Просыпаясь, он вспоминает о том, что делалось или говорилось накануне, и о том, что надо сделать в течение дня. Для того чтобы уточнить что-то, он обращается за справкой в свой личный архив — записную книжку — и констатирует, например, что должен заплатить за уголь. И вот он отправляется к торговцу углем, но

¹ Nora P. L'ere de la commemoration. P. 1010.

^ Ranciere J. Histoire ct recit // L'Histoire entre epistemologie et demande sociale. P. 200.

* Англ. everyman ((pp.: tout-le-mondc) — зд.: обычный, рядовой человек; обыватель. — Примеч. пер.

Двойственная социальная функция

у того не было угля требуемого качества и он передал заказ своему напарнику. Торговец роется в бумагах, находит подтверждение этого факта и дает адрес напарника г-ну Обывателю, который идет к тому, чтобы отдать деньги. Вернувшись к себе домой, г-н Обыватель находит квитанцию о поставке угля и безо всякого удивления констатирует, что его поставил именно тот, второй торговец. Г-н Обыватель, констатирует теперь уже Беккер, только что совершил все основные действия историка: он установил факты на основе сохранившихся в архиве документов. Он применяет эти действия, даже не зная, что они исторические, по отношению ко всему тому, что в его повседневной жизни связывает прошлое с настоящим и с тем, что ему придется делать в будущем. А так как он живет не хлебом единым, то его чисто прагматическая деятельность в качестве историка служит ему для расширения его настоящего, для придания смысла его опыту.

В чем же тогда его отличие от профессионального историка? - спрашивает Беккер. Дело в том, что оно не является фундаментальным. Конечно, историку принадлежит функция расширения и обогащения настоящего данного общества. Но история — не наука; факты не говорят сами за себя, как считали очарованные наукой историки XIX в., такие, как Фюстель де Куланж, которого цитирует Беккер.

Карл Беккер: Голос историка — это голос г-на Обывателя

Спустя пятьдесят лет мы можем ясно видеть, что не история говорила через Фюстеля, а Фюстель говорил через историю. Мы видим также, хотя, возможно, менее ясно, что голос Фюстеля был голосом лишь усиленным [...] г-на Обывателя; то, чему восторженно аплодировали студенты [...] было не историей и не Фюстелем, но умело раскрашенной совокупностью избранных событий, которую Фюстель оформил тем более искусно, что ему и в голову не приходило, что он это делает для того, чтобы служить удовлетворению эмоциональных запросов г-на Обывателя, столь важному для французов того времени эмоциональному удовлетворению, состоявшему в обнаружении того, что французские институты не имели германского происхождения. [...] Г-н Обыватель сильнее нас, и рано или поздно мы должны будем приспособить наше знание к его потребностям. В противном случае он оставит нас нашим собственным занятиям, которые могут превратиться в культивирование этакого сухого профессионального высокомерия, произрастающего на худосочной почве узкоэрудитского исследования.

Everyman his Own Historian, p. 234.

317

Заключение

Наша функция, заключает он, не в том, чтобы повторять прошлое, но в том, чтобы его корректировать и рационализировать для повседневного пользования г-на Обывателя.

В послании Карла Беккера содержатся два наказа, еще вчера солидарных, но сегодня уже противоречивых. Я оставляю в стороне критику сциентизма, в свое время наделавшую много шума. Остановлюсь на социальной функции и понимании истории.

Беккер рекомендует своим коллегам прислушиваться к г-ну Обывателю и писать такую историю, которая была бы ему полезна. Это столь же совет, сколь и констатация факта: в конце концов историк создает тот тип истории, который требует от него общество; иначе оно от него отворачивается. А наши современники требуют истории, обращенной к памяти, к истокам, истории, которая бы отвлекала их от настоящего, заставляла бы их расчувствоваться или вознегодовать. И если историк не отвечает этим запросам, он замыкается в некоем академическом гетто.

Но, с другой стороны, история является для Беккера орудием, применимым к настоящему; "чтобы быть подготовленными к тому, что на нас надвигается, необходимо не только помнить некоторые прошлые события, но и предвосхищать (заметьте, я не говорю: предсказывать) будущее. [...] Воспоминание о прошлом и предвосхищение будущих событий шествуют вместе, идут рука об руку..."¹. А нынешние запросы как раз, наоборот, делают из истории место памяти: она становится бегством от настоящего и страхом перед будущим.

В этом, как мне кажется, заключается проблема не только для истории, но и для общества. Культ прошлого является ответом на неизвестность будущего и отсутствие коллективного общественного проекта. Крах крупнейших идеологий, представляющий собой несомненный прогресс с точки зрения политического здравомыслия, оставляет наших современников в полной растерянности. Это приводит к тому, что та историографическая традиция, которая объединяла Сеньобоса и Бро-деля в их отношении к настоящему, отходит на задний план. Но с другой стороны, нет такого коллективного общественного проекта, который был бы возможен без исторического воспитания его участников и без исторического анализа проблем. Наше общество, одержимое памятью, думает, что без истории оно утратило бы свою идентичность; правильнее, однако, было бы сказать, что общество без истории неспособно строить планы.

[Becker С] Everyman his Own Historian. P. 227.

318

Двойственная социальная функция

Вызов, который сегодня должны принять историки, состоит в том, чтобы превратить в историю спрос своих современников на память. По меткому выражению Л. Февра, смерть следует изучать с позиций жизни. Нам без конца внушают, как важен долг памяти: но напоминание о событии ничему не служит, даже тому, чтобы оно не повторилось вновь, если при этом его не объяснять. Надо разъяснять, как и почему происходят те или иные вещи. И тогда перед нами открываются все те сложности, которые несовместимы с очистительным манихейством торжественных поминовений. Прежде всего, мы вступаем в порядок рассуждения, который отличен от порядка чувств, в особенности добрых чувств. Память оправдывает себя в собственных глазах своей морально-политической правильностью и черпает силу в тех чувствах, которые она пробуждает. История же требует доводов и доказательств.

Это правда, я неисправимый рационалист - но разве университетский преподаватель может им не быть? И потому я думаю, что идти навстречу истории — это прогресс: лучше бы человечество вело себя в соответствии с доводами, а не с чувствами. Вот почему история не должна идти в услужение к памяти; она должна, конечно, считаться со спросом на память, но лишь для того, чтобы превратить этот спрос в историю. Если мы хотим быть ответственными участниками нашего собственного будущего, то наш первый долг — это долг истории.

Библиографический указатель

Библиография книги, как и сама книга, всегда бывает одновременно слишком краткой и слишком длинной. Слишком краткой, так как ее без труда можно было бы еще удлинить, и есть какой-то произвол, какая-то несправедливость в том, что приходится ставить точку. Слишком длинной, так как не все, разумеется, из нижеприведенных названий представляют одинаковый интерес, и лишь десяток-полтора книг способны, как нам кажется, заинтересовать читателя-непрофессионала.

Для преодоления этих двусторонних трудностей мы нашли два решения. Во-первых, мы публично признаемся в ограниченности круга нашего чтения и просим извинить нас за то, что не прочли всего. Гораздо более подробную, хотя и не исчерпывающую библиографию читатель найдет в книге Ж. Ле Гоффа "История и память". С другой стороны, мы оставили в виде постраничных сносок ссылки на некоторые из книг, которые не относились к нашей теме прямо, но которые мы тем не менее цитировали. Их можно найти с помощью указателя.

Во-вторых, мы позволим себе назвать около пятнадцати работ, которые, как нам кажется, составляют некий джентльменский набор и которые во всяком случае питали наше собственное рассуждение. Прежде всего это — "Апология истории" Марка Блока. Если бы надо было прочесть всего лишь одну книгу по методологии истории, то этой книгой должна была бы быть именно эта, хотя она и не закончена. Затем — учебник Анри-Ирене Марру "Об историческом познании", при внимательном чтении оказывающийся гораздо более тонким произведением, чем при беглом знакомстве. Более поздний по времени учебник Эдварда Карра также весьма интересен, особенно его первые главы. Наконец, мы не без приятного удивления констатируем, что небольшая книжка Жозефа Урса, несмотря на свой солидный возраст, остается интересной и легко читаемой.

Все французские авторы находятся под влиянием фундаментальных положений диссертации Раймона Арона, но если у вас мало времени, то лучше из философов прочитать "Время и рассказ" Поля Ри-кёра. Три тома этой работы - достаточно трудное, но весьма увлекательное чтение. К тому же П. Рикёр взял на себя труд серьезно перечитать историков, что делает его рассуждение еще более убедительным. По крайней мере, необходимо прочитать вторую часть первого тома "История и рассказ". Это капитальный текст.

Из методологических споров прошлого наиболее интересными кажутся мне дискуссии методической школы. В числе того, что нужно найти в библиотеке, мы назовем манифест Габриэля Моно для первого номера Revue historique и, помимо знаменитого "Введения в изучение истории" Ланглуа и Сеньобоса, работу самого Сеньобоса "Ис-

321

Библиографический указатель

торический метод в применении к общественным наукам". Эту работу нужно сопоставить с критическими замечаниями Симиана, а также с "Методом социологии" Дюркгейма. Наконец, особую важность для нас представляет, несмотря на свое название, "Социологическое рассуждение" Жан-Клода Пассрона, особенно глава под названием "История и социология".

Историография прямо не является темой нашей книги. Самым полезным чтением по этому вопросу представляется учебник Ги Бурде и Эрве Мартэна. Заслуживает того, чтобы уделить ему время, и трехтомник "Заниматься историей" Жака Ле Гоффа и Пьера Нора, поскольку он стал незаурядным событием в переломный для истории момент. Добавлю к этому еще три работы: "История и память" Ж. Ле Гоффа, где можно найти весьма оригинальные суждения, "Написание истории" М. де Серто, глубокая и очень личная работа, и искрящийся и необычный очерк Поля Вейна "Как пишут историю".

Из иностранных авторов я испытываю нежность к Коллингвуду, этому из ряда вон выходящему деятелю, умеющему так хорошо, так остроумно и так твердо сказать то, что он думает. Но брошюру, в которой была бы полноценно изложена его концепция, во Франции ;о-стать невозможно, а переводов его трудов нет. Поэтому я не буду его рекомендовать. Зато мне кажется совершенно необходимым прочесть "Очерки по теории науки" Макса Вебера, а из современных авторов — Р. Козеллека, работа которого "Прошлое будущее" издана на французском языке, и, кроме того, к сожалению, не переведенную "Метаисторию" Хейдена Уайта.

Amalvi Ch. Les Heros de I'Histoire de France, recherche iconographique sur le pantheon scolaire de la Troisieme Republique. Paris: Phot'ceil, 1979.

Appleby J., Hunt L., Jacob M. Telling the Truth about History. New York; Londres: W.W. Norton, 1994.

Aries Ph. Le Temps de l'histoire. Paris: Ed. du Seuil, 1986.

Aron R. Introduction a la philosophic de l'histoire: essai sur les limites de l'objectivite historique. Paris: Gallimard, 1938.

Idem. La Philosophie critique de l'histoire: essai sur une theorie allemande de l'histoire. Paris: Vrin, 1969 [l^re ed. 1938].

Idem. Dimensions de la conscience historique. Paris: Plon, 1961.

Idem. Lemons sur l'histoire / Texte etabli, presente et annote par S. Mesure. Paris:: Ed. de Fallois, 1989.

Barthes R. Michelet par lui-meme. Paris: Ed. du Seuil, 1954.

Idem. Le discours de l'histoire // Social Science Information. VI. № 4. P. 65-75.

Bailyn B. On the Teaching and Writing of History. Hanover (N.H.): Univ. Press of New England, Dartmouth College, 1994.

Becker С Everyman his Own Historian // American Historical Review. Vol. 37. 1932, janv. P. 221-236.

L'Histoire et le Metier d'historien en France, 1945-1995 / F. Bedarida (dir). Paris: Ed. de la MSH, 1995.

Berr H. La Synthese en histoire: son rapport avec la synthese generate. Paris: Albin Michel, 1953 [l^re ed. 1911].

799

Библиографический указатель

Bloch M. Apologie pour I'histoire ou metier d'historicn. Paris: Armand Colin, 1960

[l^re ed. 1949]. Bloch M., Febvre L. Correspondance. I: 1928-1933 / Editee par B. Muller. Paris:

Fayard, 1994. Boltanski L., Thevenot L. Les Economies de la grandeur. Paris: PUF, 1987. Idem. De la justification: Les economies de la grandeur. Paris: Gallimard, 1991. Bourde G., Martin H. Les Ecoles historiques. Paris: Ed. du Seuil, 1983. Bourdieu P. Sur les rapports entre la sociologie et I'histoire en Allemagne et en

France: entretien avec Lutz Raphael // Actes de la recherche en sciences

sociales. 1995. № 106-107, mars. P. 108-122. Idem. La cause de la science: Comment I'histoire sociale des sciences sociales peut

servir le progres de ces sciences // Actes de la recherche en sciences sociales.

1995, № 106-107. mars. P. 3-10. Bradley F.H. Les Presupposes de I'histoire critique / Trad, par P. Fruchon. Paris:

Les Belles-Lettres, 1965 [l^re ed. Oxford, 1874). Braudel F. La Mediterranee et le Monde mediterranean a l'epoque de Philippe II: 2

vol. Paris: Armand Colin, 1976 [l^re ed. 1949]. Idem. Ecrits sur I'histoire. Paris: Flammarion, 1969. Bruter A. Enseignement de la representation et representation de l'enseignement:

Lavisse et la pedagogie de I'histoire // Histoire de l'education. 1995. janv. № 65,

P. 27-50. Burguiere A. Histoire d'une histoire: la naissance des Annates // Annales ESC. 1979,

nov.-dec. P. 1347-1359. Dictionnaire des sciences historiques / Ed. A. Burguiere. Paris: PUF, 1986. New Perspectives on Historical Writing / Ed. P. Burke. Cambridge: Polity Press,

1991. Carbonell Ch.-O., Livet G. Au berceau des "Annales": Actes du colloque dc

Strasbourg (11-13 octobre 1979). Toulouse: Presses de Г1ЕР, 1983. Carbonell Ch.-O. Histoire et Historiens, une mutation ideologique des historiens

francais 1865-1885. Toulouse: Privat, 1976. Can EH. Qu'est-ce que I'histoire? Paris: La Decouverte, 1988 [l^re ed. en anglais,

1961]. Canard Ph. Poetics of the New History: French Historical Discours from Braudel to

Chartier. Baltimore; Londres: The Johns Hopkins Press, 1992. Certeau M. de. L'operation historique // Le Goff J., Nora P. Faire de I'histoire. I:

Nouveaux Problemes. Paris: Gallimard, 1974. P. 19-68. Idem. L'Ecriture de I'histoire. Paris: Gallimard, 1975.

Charle С Naissance des "intellectuels", 1880-1900. Paris: Ed. de Minuit, 1990. Idem. La Republique des universitaires, 1870-1940. Paris: Ed. du Seuil, 1994. Histoire sociale, Histoire globale / С Charle (dir). Paris: Ed. de la MSH, 1993. Chartier R. Histoire intellectuelle et histoire des mentalites: Trajectoires et questions// Revue de synthese. 1983. № 111-112. P. 277-307. Idem. L'Histoire ou le recit veridique // Philosophie et Histoire. Paris: Centre

Pompidou, 1987. P. 115-135. Idem. Le monde comme representation // Annales ESC. 1989, nov.-dec.

P. 1505-1520. Idem. L'Histoire Culturelie entre "Linguistic Turn" et "Retour au Sujet" // Wege

zu einer neuen Kulturgeschichte / Hrsg. von H. Lehmann. Gottingen: Wallstein

Verlag, 1995. P. 29-58. Idem. Au bord de la falaise: L'histoire entre certitudes et inquietude. Paris: Albin

Michel, 1998. Chaunu P. Histoire quantitative, Histoire sericlle. Paris: Armand Colin, 1978 |l^re ed.

1968]. Idem. Histoire science sociale, la duree, l'espace et 1'homme a I'epoque moderne.

Paris: SEDES, 1974. Chcrvcl A. Histoire de 1'agregation. Paris: Kime, 1992

323

Библиографический указатель

Cite des chiffres (La), ou l'lllusion des statistiques / Sous la dir. de J.-L. Besson.

Pans. Autrement. 1992, sept. № 5. (Serie Sciences en societe.) Citron S. Le Mythe national: L'histoire de France en question. Paris: Ed. ouvrieres,

1987. Clark T.N. Prophets and Patrons: The French University and the Emergence of the

Social Sciences. Cambridge (Mass.): Harvard Univ. Press, 1973. Collingwood R.G. The Philosophy of History // Historical Association Leaflet.

Londres, 1930. № 70. Idem. The Historical Imagination: An Inaugural Lecture Delivered before the

University of Oxford on 28 October 1935. Oxford: Clarendon Press, 1935. Idem. An Autobiography. Oxford: Oxford Univ. Press, 1939. Idem. The Idea of History. Oxford: Clarendon Press, 1946. Colloque Cent Ans d'enseignement de l'histoire (1881-1981), Paris, 13-14 novem-

bre 1981 // Numero special hors serie de la Revue d'histoire moderne et con-

temporaine, 1984. Corbin A. "Le vertige des foisonnements": Esquisse panoramique d'une histoire sans

nom // Revue d'histoire moderne et contemporaine. 1992, janv.-mars.

P. 103-126. Coumot A. Essai sur les fondements de nos connaissances et sur les caracteres de la

critique philosophique. Paris: Vrin, 1975 [l^re ed. 1851]. Idem. Considerations sur la marche des idees et des evenements dans les temps mod-ernes. Paris: Vrin, 1973 [l^re ed. 1872]. Coutau-Begarie H. Le Phenomene nouvelle histoire, grandeur et decadence de

l'ecole des "Annates". Paris: Economica, 1989. 2^e ed. entierement refondue

fl^re ed. 1983]. Dance E.H. Conseil de l'Europe // L'Education en Europe, la place de l'histoire

dans les etablissements secondaires. Paris: Armand Colin-Bourrelier, 1969. Dancel B. L'Histoire de l'enseignement de l'histoire a l'ecole publique de la III^е

Republique: Le ministre, le maitre et l'eleve dans les ecoles primaires

elementaires de la Somme, 1880-1926. These de l'universite Rene-Descartes-

Paris-V (C. Lelievre), 1994. Danto A.C. Analytical Philosophy of History. Cambridge: Cambridge Univ. Press,

1965. Desrosieres A. La Politique des grands nombres: Histoire de la raison statistique.

Paris: La Decouverte, 1993. Digeon С La Crise allemande de la pensee francaise. Paris: PUF, 1959. Dilthey W. L'Edification du monde historiqu; dans les sciences de I'esprit / Traduit

et presente par S. Mesure. Paris: Ed. du Cerf, 1988. Idem. Critique de la raison historique: Introduction aux sciences de I'esprit / Traduit

et presente par S. Mesure. Paris: Ed. du Cerf, 1992. Dosse F. L'Histoire en miettes: Des "Annates" a la "nouvelle histoire". Paris: La

Decouverte, 1987. Idem. L'empire du sens. L'humanisation des sciences humaines. Paris: La

Decouverte, 1995. Duby G. L'histoire continue. Paris: Odile Jacob, 1991. L'Historien entre l'ethnologue et le futurologue: Actes du colloque international de

Venise, 2-8 avril 1971 / J. Dumoulin, D. Moisi. Paris; La Haye: Mouton, 1972. Dumoulin O. Profession historien, 1919-1939, un metier en crise: these de I'EHESS

(A. Burguiere), 1983. Durkheim E. Les Regies de la methode sociologique. Paris: PUF, 1950 [l^re ed. 1895]. Idem. Le Suicide: etude de sociologie. Paris: PUF, 1985 [l^re ed. 1897]. Ecrire l'histoire du temps present: Hommage a Francois Bedarida. Paris: CNRS-

Editions, 1993. Ehrard J., Palmade G. L'Histoire, Paris: Armand Colin, 1964. Farge A. Le Gout de l'archive. Paris: Ed. du Seuil, 1989.

?74

Библиографический указатель

Febvre L. Entre l'histoire a these et I'histoire-manuel: Deux esquisses recentes d'his-toire de France // Revue de synthase. 1933. № 5. P. 205—236. Une version abregee de cet article a ete reprise dans: Combats pour l'histoire. Paris: Armand Colin, 1953. P. 80-99.

Idem. Une histoire politique de la Russie moderne. Histoire-tableau ou synthese historique // Revue de synthese, 1934. [№j 7. P. 27-36. Compte rendu de P. Milioukov, Ch. Seignobos, L. Eisenmann. Histoire de Russie. Paris: E. Leroux, 1932. Repris dans: Combats pour l'histoire. Paris: Armand Colin, 1953. P. 70-75.

Idem. Combats pour l'histoire. Paris: Armand Colin, 1953.

Fink С Marc Bloch: A Life in History. Cambridge: Cambridge Univ. Press, 1989.

Foucault M. L'Archeologie du savoir. Paris: Gallimard, 1969.

Frederkq P. (professeur a l'universite de Liege). L'enseignement superieur de l'histoire a Paris: notes et impressions de voyage // Revue internationale de l'enseignement. 1883, lS-juil. P. 742-798.

Freyssinet-Dominjon J. Les Manuels d'histoire de l'ecole libre, 1882-1959. Paris: Armand Colin-Presses de la FNSP, 1969.

Friedliinder S. Histoire et Psychanalyse: Essai sur les possibilites et les limites de la psychohistoire. Paris: Ed. du Seuil, 1975.

Furet F. De l'histoire recit a l'histoire probleme. Paris: Diogene, 1975.

Idem. Penser la Revolution fran^aise. Paris: Gallimard, 1978.

Idem. L'Atelier de l'histoire. Paris: Flammarion, 1982.

Idem. La Gauche et la Revolution au milieu du XIX^е siecle. Paris: Hachette, 1986.

Philosophie des sciences historiques / M. Gauchet (ed.). Lille: PUL, 1988.

Gerard A. A l'origine du combat des Annates: positivisme historique et systeme uni-versitaire // Carbonell Ch.-O., Livet G. Au berceau des "Annates": Actes du col-loque de Strasbourg (11-13 octobre 1979). Toulouse: Presses de Г1ЕР, 1983. P. 79-88.

Gerbod P. La place de l'histoire dans l'enseignement secondaire de 1802 a 1880 // L'Information historique. 1965. P. 123-130.

Ginzburg C. Mythes, Emblemes, Traces: Morphologie et histoire. Paris: Flammarion, 1989.

Girault R. L'Histoire et la Geographic en question: Rapport au ministre de 1'Education nationale. Paris: Ministere de l'Education nationale, Service d'infor-mation, 1983.

GUnisson J. L'historiographie franchise contemporaine: tendances et realisations // La Recherche historique en France de 1940 a 1965. Paris: Comite francais des sciences historiques / Ed. du CNRS, 1965. P. IX-LXIV.

Grenier J.-Y., Lepetit B. L'experience historique: A propos de C.-E. Labrousse // Annates ESC. 1989, nov.-dec. P. 1337-1360.

Guenee B. Histoire et Culture historique dans I'Occident medieval. Paris: Aubier, 1980.

Halbwachs M. Les Cadres sociaux de la memoire. Paris: PUF, 1952 [l^re ed. 1925].

Halphen L. Introduction a l'histoire. Paris: PUF, 1946.

Hartog F. Le XIX^е Siecle et l'Histoire. Le cas Fustel de Coulanges. Paris: PUF, 1988.

Hexter J. On Historians: Reappraisals of Some of the Makers of Modern History. Cambridge (Mass.): Harvard Univ. Press, 1979.

Histoire et ses methodes (L') (Actes du colloque d'Amsterdam, novembre 1980). Lille: PUL, 1981.

Histoire entre epistemologie et demande sociale (L') (Actes de l'universite d'ete de Blois, septembre 1993). Creteil: Institut universitaire de formation des maitres, 1994.

Histoire/geographie, I: L'arrangement // Espaces Temps: Les Cahiers. Paris, 1998. № 66-67.

325

Библиографический указатель

Histoire sociale, sources et methodes (L') (Colloque de l'Ecole normale superieure

de Saint-Cloud. 15-16 mai 1965). Paris: PUF, 1967. Hours/ Valeur de I'histoire. Paris: PUF, 1971 [I^re ed. 1953]. Hunt L. French History in the Last Twenty Years: The Rise and Fall of the Annales

Paradigm // Journal of Contemporary History. 1986. Vol. 21. P. 209-224. Jaubert A. Le Commissariat aux archives: Les photos qui falsifient I'histoire. Paris:

Ed. Bernard Barrault, 1986. Joutard Ph. Une passion francaise: I'histoire // Burguiere A., Revel J. (dir.). Histoire

de la France: Les formes de la culture. Paris: Ed. du Seuil, 1993. P. 507-570. Julliard J. La politique // Le Goff J., Nora P. Faire de I'histoire. II: Nouvelles

Approches. Paris: Gallimard, 1974. P. 305-334. Karady V. Durkheim, les sciences sociales et 1'Universite: bilan d'un demi-echec //

Revue francaise de sociologie, avr.-juin 1976. Numero special Durkheim.

P. 267-311. Idem. Strategies de reussite et modes de faire-valoir de la sociologie chez les

durkheimiens // Revue francaise de sociologie, janv,—mars 1979. Numero special

Les Durkheimiens. P. 49-82. Keylor W.R. Academy and Community: The Foundation of the French Historical

Profession. Cambridge (Mass.): Harvard Univ. Press, 1975. Idem. Jacques Bainville and the Renaissance of Royalist History in Twentieth-Century France. Baton Rouge: Louisiana State Univ. Press, 1979. Koselleck R. Le Futur passe, contribution a la semantique des temps historiques.

Paris: EHESS, 1990 [l^re ed. en allemand, 1979]. LaCapra D., Kaplan S. (eds.). Modern European Intellectual History: Reappraisals

and New Perspectives. Ithaca; London: Cornell Univ. Press, 1982. Idem. L'experience de I'histoire. Paris: Gallimard, Le Seuil, 1997. Lacombe P. De I'histoire considered comme science. Paris: Hachette, 1894. Langlois Ch.-V., Seignobos Ch. Introduction aux etudes historiques. Paris: Hachette,

1897. Nous citons la rendition avec une preface de Reberioux. Madeleine, Paris,

Kime, 1992. Lautier N. Enseigner I'histoire au Iycee. Paris: Armand Colin, 1997. Idem. A la rencontre de I'histoire. Lille: Presses universitaires du Septentrion, 1997. Leduc J., Marcos-Alvarez V., Le Pellec J. Construire I'histoire. Toulouse: Bertrand-

Lacoste, CRDP Midi-Pyrenees, 1994. Lefebvre G. Reflexions sur I'histoire. Paris: Maspero, 1978. Le Goff J. Histoire et Memoire. Paris: Gallimard, 1977. Le Goff J., Nora P. (dir.). Faire de I'histoire. I: Nouveaux Problemes; II: Nouvelles

Approches; III: Nouveaux Objets. Paris: Gallimard, 1974. Le Goff J., Chartier R., Revel J. (ed.). La Nouvelle Histoire. Paris: Retz, 1978. Lepetit B. (dir.). Les Formes de l'experience: Une autre histoire sociale. Paris: Albin

Michel, 1995. Le Roy Ladurie E. Le Territoire de l'historien. T. 1. Paris: Gallimard, 1977 [l^re ed.

1973]; T. 2. Paris; Gallimard, 1978. Le temps reflechi: L'histoire au risque des historiens // Espaces Temps: Les cahiers.

Paris, 1995. № 59-60-61. Lire B. Ouvrage collectif parm. Aymard et al. Paris: La Decouverte, 1988. Luc J.-N. Une reforme difficile: un siecle d'histoire a l'ecole elementaire

(1887-1985) // Historiens et Geographes. 1985, sept.-oct. № 306. P. 145-207. Mabillon J. Breves Reflexions sur quelques regies de I'histoire / Prefaces et notes de

B.-K. Blandine. Paris: POL, 1990. Maingueneau D. Les Livres d'ecole de la Republique, 1870-1914: discours et

ideologie. Paris: Le Sycomore, 1979. Mann H.-D. Lucien Febvre: la pensee vivante d'un historien. Paris: Armand Colin,

1971. Mantoux P. Histoire et sociologie // Revue de synthese historique. 1903. P. 121-140. Marin L. Le recit est un piege. Paris: Ed. de Minuit, 1978.

326

Библиографический указатель

Marrou H.-I. De la connaissance historique. Paris: Ed. du Seuil, 1954.

Mazon B. Aux origines de I'EHESS: Ecole des hautes etudes en sciences sociales, le

role du mecenat americain (1920-1960). Paris: Ed. du Cerf, 1988. Milo D.S. Trahir le temps (histoire). Paris: Les Belles-Lettres, 1991. Milo D.S., Boureau A. Alter histoire, essais d'histoire experimentale. Paris: Les

Belles-Lettres, 1991. Colloque national sur l'histoire et son enseignement, 19-20-21 Janvier 1984.

Ministere de l'Education nationale. Montpellier, Paris: CNDP, 1984. Momigliano A. Problemes d'historiographie ancienne et moderne. Paris: Gallimard,

1983. Moniot H. Didactique de l'histoire. Paris: Nathan, 1993. Moniot H. (ed.)._x Enseigner l'histoire: Des manuels a la memoire. Berne: Peter Lang,

1990. Moniot H., Serwanski M. (ed.). L'Histoire en partage. I: Le Recit du vrai. Paris:

Nathan, 1994. Monod G. Du progres des etudes historiques en France depuis le XVI^е siecle

[editorial du premier numero de la Revue historique, 1876]. Reedite: Revue historique. 1976. № 518, avr.-juin. P. 297-324. Moraze Ch. Trois Essais sur histoire et culture. Paris: Armand Colin, 1948. Mucchielli L. Aux origines de la nouvelle histoire en France: revolution intellectuelle

et la formation du champ des sciences sociales (1880—1930) // Revue de

synthese. 4^e s. 1995. № 1, janv.-mars. P. 55-98. Noiriel G. Pour une approche subjectiviste du social // Annales ESC. 1989,

nov.-dec. P. 1435-1459. idem. Sur la "crise" de l'histoire. Paris: Belin, 1996.

Idem. Naissance du metier d'historien // Geneses. 1990. № 1, sept. P. 58—85. Nora P. Entre Memoire et Histoire. La problematique des lieux // Les Lieux de

memoire. I: La Republique. Paris: Gallimard, 1984. P. XVII-XLII. Idem. Lavisse, instituteur national // Les Lieux de memoire. I: La Republique. Paris:

Gallimard, 1984. P. 247-289. Idem. L'histoire de France de Lavisse // Les Lieux de memoire. II: La Nation. T. 1.

Paris: Gallimard, 1986. P. 317-375. Idem. L'ere de la commemoration // Les Lieux de memoire. Ill: Les France. T. 3.

Paris: Gallimard, 1992. P. 977-1012. Nora P. (ed.). Essais d'ego-histoire. Paris: Gallimard, 1987. Passeron J.-C., Prost A. L'enseignement, lieu de rencontre entre historiens et soci-

ologues // Societes contemporaines. 1990. № 1, mars. P. 7-45. Passeron J.-C. Le Raisonnement sociologique: L'espace non-popperien du raison-

nement naturel. Paris: Nathan, 1991. Idem. Homo sociologicus // Le Debat. 1994. № 79, mars-avril. P. 114-133. Passes recomposes: Champs et chantiers de l'histoire / Sous la dir. de J. Boulier,

D.Julia. Paris: Autrement. (Serie Mutations.) 1995. № 150-151, janv. Passion du passe, "les fabricants" d'histoire, leurs reves et leurs batailles / Sous la

dir. de N. Gautier, J.-F. Rouge. Paris: Autrement. 1987. № 88, mars. Periodes: La construction du temps historique: Actes du V^е colloque d'Histoire au

Present. Paris: EHESS et Histoire au Present, 1991. Peschanski D., Pollak M., Rousso H. (ed.). Histoire politique et Sciences sociales.

Bruxelles: Complexe, 1991. Piganiol A. Qu'est-ce que l'histoire? // Revue de metaphysique et de morale. 1955.

P. 225-247. Piobetta J.-B. Le Baccalaureat. Paris: Bailliere et fils, 1937. Pomian K. L'Ordre du temps. Paris: Gallimard, 1984. Idem. L'heure des Annales. La terre - les hommes - le monde // Nora P. (ed.).

Les Lieux de memoire. II: La Nation. Paris: Gallimard, 1986. T. 1. P. 377-

429. Idem. Histoire et fiction // Le Debat. 1989. № 54, mars-avril. P. 114-137.

197

Библиографический указатель

Popper К Misere de I'historicisme. Paris: Plon, 1956 |l^re ed. en anglais, 1944]. Idem. La Logique de la decouvertc scientifique. Paris: Payot, 1978 [l^re ed. en

anglais, 1959] Pour une histoirc de la statistique. T. 1: Contributions; T. 2: Materiaux / J. ArTichard

ed., Paris: Economica, INSEE, 1987 [l^re ed. 1977]. Prost A. Seignobos revisite // Vingtieme siecle, revue d'histoire. 1994. № 43,

juill.-sept. P. 100-118. Idem. Histoire, verites, methodes: Des structures argumentatives de I'histoire // Le

Debat. 1996. № 92, nov.-dec. P. 127-140. Ranciere J. Les Mots de I'histoire, essai de poetique du savoir. Paris: Ed. du Seuil,

1992. Reberioux M. Le debat de 1903: historiens ct sociologues // Carbonell C.-O.,

LivetG. Au berceau des "Annales": Actes du colloque de Strasbourg (11 — 13

octobre 1979). Toulouse: Presses de Г1ЕР, 1983. P. 219-230. Recherche historique en France de 1940 a 1965 (La). Paris: Comite francais des sciences historiques, Ed. du CNRS, 1965. Recherche historique en France depuis 1965 (La). Paris: Comite francais des sciences

historiques, Ed. du CNRS, 1980. Re'mond R. (dir.). Pour une histoire politique. Paris: Ed. du Seuil, 1988. Revel J. Les paradigmes des Annales // Annales ESC. 1979, nov.-dec.

P. 1360-1376. Riceeur P. La Metaphore vive. Paris: Ed. du Seuil, 1975. Idem. Expliquer et comprendre: Sur quelques connexions remarquables entre la

theorie du texte, la theorie de Paction et la theorie de I'histoire // Revue

philosophique de Louvain. 1977. T. 75, fevr. P. 126-147. Idem. Temps et Recit: 3 vol. Paris: Ed. du Seuil, 198.3-1985. Rioux J.-P., Sirinclli J.-F. (dir.). Pour une histoire culturelle. Paris: Ed. du Seuil,

1996. Rosental P.-A. Metaphore et strategic epistemologique: La Mediterranee de Fernand

Braudel // Milo D.S., Boureau A. Alter histoire, essais d'histoire experimentale.

Paris: Les Belles-Lettres, 1991. P. 109-126. Sadoun-Lautier N. Histoire apprise, Histoire appropriee: Elements pour une didac-

tique de I'histoire: these EHESS (S. Jodelet), 1992. Samaran Ch. L'Histoire et ses methodes. Paris: Gallimard, Encyclopedic de la

Pleiade, 1973 [l^re ed. 1961). See H. Science et Philosophie de I'histoire. Paris: Felix Alcan, 1933. Seignobos Ch. L'enseignement de I'histoire dans les universites allemandes // Revue

internationalc de l'enseignement 1881.15 juin. P. 563-600. Idem. L'enseignement de I'histoire dans les facultes // Revue internationale de l'enseignement. I: 1883, 15 oct. P. 1076-1088; II: 1884, 15 juil. P. 35-60; III: 1884,

15 aout. P. 97-111. Idem. La Methode historique appliquee aux sciences sociales. Paris: Felix Alcan, 1901. Idem. L'Histoire dans l'enseignement secondaire. Paris: Armand Colin, 1906. Idem. L'enseignement de I'histoire comme instrument d'education politique //

Conferences du Musce pedagogique. Paris: Imprimerie nationale, 1907. P. 1-24.

Repris dans: Seignobos Ch. Etudes de politique et d'histoire. Paris: PUF, 1934.

P. 109-132. Большие отрывки из этого текста были опубликованы:

Vingtieme siecle, revue d'histoire. 1984. № 2, avr. Idem. Histoire sincere de la nation fran<;aise, essai d'une histoire de 1'evolution du

peuple francais. Paris: Rieder, 1933; Nouvelle ed. avec une preface de

G.P. Palmade. Paris: PUF, 1969. Idem. Etudes de politique et d'histoire. Paris: PUF, 1934. Simiand F. Methode historique et science sociale // Revue de synthese historique/

1903. P. 1-22, 129-157: Repris dans: Les Annales ESC. 1953. P. 83-119.

328

Библиографический указатель

Sirinelli J.-F. Generation intellectuelle: Khagneux et normaliens dans 1'entre-deux-

guerres. Paris: Fayard, 1988. Stoianovich T. French Historical Method: The Annales Paradigm. Ithaca: Cornell

Univ. Press, 1976. Stone L. Retour au recit ou reflexions sur une nouvclle vieille histoire // Le Debat.

1980. № 4. P. 116-142. Vendryes P. De la probability en histoire. Paris: Albin Michel, 1952. Idem. Determinisme et autonomie. Paris: Armand Colin, 1956. Veyne P. Comment on ecrit l'histoire. Paris: Ed. du Seuil, 1971. Idem. L4nventaire des differences: lecon inaugurate au College de France. Paris: Ed.

du Seuil, 1976. Vilar P. Une histoire en construction: Approche marxiste et problematiques con-

joncturelles. Paris: Hautes Etudes, Gallimard, Le Seuil, 1982. Weber M. Essais sur la theorie de la science / Traduits de 1'allemand et introdiiits

par F. Julien. Paris: Plon, 1965. White H. Metahistory: The Historical Imagination in Nineteenth-Century Europe.

Baltimore; Londres: The Johns Hopkins Press, 1973.

Указатель текстов и документен

Указатель текстов и документов

1. История во французском обществе XIX—XX вв.

Несколько вопросов из программы Виктора Дюрюи 21

2. Профессия "историк"

Пьер Бурдье: Организация исторического поля 51

3. Факты и историческая критика

Марк Блок: Похвала сноскам внизу страницы 60 Шарль Сеньобос: Критика противоестественна 67

Шарль Сеньобос: Историческими факты бывают только по своему положению 71 Поль Лакомб: Без гипотезы нет наблюдения 77

4. Вопросы историка

Робин Дж. Коллингвуд: Историческая постановка проблемы 82 Люсьен Февр: Все может быть документом 84

Робин Дж. Коллингвуд: Источником может служить все что угодно 86 Анри-И. Марру: Вскрывать причины его [историка]' любопытства 100 Жюль Мишле: Меня создала моя книга... 101

5. Времена истории

Клод Леви-Строс: Нет истории без дат 104

Рейнгарт Козеллек: Пророчество и прогноз 115

Марк Блок: У каждого явления - своя периодизация 121

Фернан Бродель: Три времени... 123

6. Понятия

Рейнгарт Козеллек: Два уровня понятий 128

Макс Вебер: Идеальный тип - это мысленный образ 135

Пьер Бурдье: Брать понятия историческим пинцетом 143

7. История как понимание

Люсьен Февр: Люди, единственные подлинные объекты истории 151

Марк Блок: Историк как сказочный людоед 152

Люсьен Февр: Жить историей 153

Антуан Курно: Шахматная партия как эмблема истории 157

Вильгельм Дильтей: Внутренний опыт и реальность 159

Анри-И. Марру: История как слушание 165

Анри-И. Марру: Историческое понимание как дружба 166

Робин Дж. Коллингвуд: Единственный предмет исторического познания —

суть мысли 169 Робин Дж. Коллингвуд: Познание самого себя и познание мира людских

дел 170

330

Указатель текстов и документов

8. Воображение и причиновменение

Шарль Сеньобос: Мы вынуждены воображать... 174 Поль Лакомб: От случайного к необходимому 178 Поль Лакомб: Воображаемый опыт в истории 183 Раймон Арон: Взвешивать причины... 183 Поль Рикёр: Уважать неизвестность события 189 Анри-И. Марру: Теория предшествует истории 192

9. Социологическая модель

Шарль Сеньобос: Танец не разучивают без музыки 196 Эмиль Дюркгейм: Сравнительный метод 202

10. Социальная история

Франсуа Гизо: Класс буржуазии и классовая борьба 223

Карл Маркс: Я не изобретал ни классов, ни классовой борьбы 236

Франсуа Досс: Новый исторический дискурс 242

11. Построение интриги и нарративность

Поль Вейн: История есть рассказ о реальных событиях 257 Хейден Уайт: Префигурация 269

12. История пишется

Кшиштоф Помян: Историческое повествование 274 Мишель де Серто: Поучительный дискурс 280 Мишель де Серто: История как чужое знание 282 Жак Рансьер: Рассказ в системе дискурса 287 Жак Рансьер: Знать, какую литературу ты пишешь 289

Заключение: Истина и социальная функция истории

Шарль Сеньобос: Зачем нужно преподавать историю 309

Пьер Нора: Память и история 312

Люсьен Февр: История, забвение, жизнь и смерть 314

Карл Беккер: Голос историка - это голос г-на Обывателя 317