Насыщенный текст

Текст историка предстает прежде всего как цельный текст. Это — следствие самого его построения, придания ему формы интриги. Он обладает внутренней связностью, структурой, которая сама по себе уже является аргументацией и указывает на то, какие именно положения будут развиваться. План книги по истории является одновременно канвой повествования и канвой аргументации: это главное, и в каком-то смысле можно сказать, что сам текст служит лишь тому, чтобы доставить необходимые доказательства и облечь плотью имеющийся скелет. Именно поэтому у студентов вырабатывают привычку начинать чтение книги с ее оглавления.

Указанная черта не свойственна самой истории. Но зато текст историка предстает перед нами напичканным фактами, уточнениями: в нем учитывается буквально все. Это цельный, насыщенный текст, в котором нет дыр, нет пробелов. Не то что их вообще не существует: они неизбежны, но они либо незаметны, так как касаются незначительных деталей, либо историк их маскирует, либо, наконец, он берет на себя ответственность за них. Есть два способа это сделать: показать, что данные пробелы не имеют большого значения для его темы, или отметить, что они подлежат восполнению будущими исследованиями, выразив сожаление по поводу невозможности сделать это за недостатком времени и источников. Примеры такой самокритики весьма многочисленны: они являются распространенным общим местом в нашей специальности и встречаются в изобилии, в частности в заключительном слове на защите диссертаций, а также в конце предисловий к книгам...

Замкнутость исторического изложения на самом себе, закрытость цельного текста противостоят открытости исследования, где ссылки свидетельствуют о наличии и неизбежности недостатков и о бдительном отношении к ним автора, причем внутри законченного текста. Исследователь идет от пробела к пробелу, он всегда неудовлетворен и с каждым шагом все

?7Л

Особенности исторического текста

больше осознает свое невежество. Он не может закрыть дело, не открыв при этом сразу несколько других. Отсюда, кстати, проистекают те трудности, которые связаны с переходом от исследования к написанию, и неудовлетворенность историка законченной книгой. Ведь ему-то, как никому другому, известны все те мосты, которые он перекинул над зияющими пропастями незнания, в то время как в его тексте они в лучшем случае лишь намечены, ибо что сказал бы читатель, если бы на каждой странице он встречал признание в невежестве?

Замкнутость исторического текста носит также хронологический характер: книга начинается с одной даты и с неумолимостью идет к другой, каковы бы ни были отклонения от заданного направления, предпринимаемые историком для того, чтобы сделать интригу интереснее. Исследование было более извилистым, двигаясь во времени во всех направлениях. Обосновав хронологию своей темы (если, конечно, он это сделал, хотя ему следовало бы всегда это делать), историк пишет так, как если бы завязка и развязка разумелись сами собой. В исследовании же конец и начало представляются весьма проблематичными, и исследователь знает, что возможны были также и другие точки отсчета, которые по каким-то причинам он отмел.

Наконец, с открытостью исследования контрастирует замкнутость текста на избранной интриге. Ведь приходится ограничиться рассмотрением одной темы: историк знает, что он вынужден пойти на вычленение, и ищет доводы для обоснования правомерности такого членения. Но в ходе исследования он видел и все те смежные темы, которые примыкали к избранной им и которые он также мог бы, а иногда и желал бы рассмотреть.

Это означает, что между, собственно говоря, историческим исследованием и работой, ставшей его результатом, существуют большие различия, хотя последнее и несет на себе отпечаток первого. Перейти от исследования истории к ее написанию - все равно что перейти Рубикон... Делать это необходимо, ибо зачем нужны исследования, если нет книг? Но не следует представлять себе преемственность исследования и письменного изложения абсолютно линейной.

Объективированный и авторитетный текст

Вторая достойная упоминания особенность исторического текста состоит в том, что он берет в скобки личность историка. "Я" упраздняется. Самое большее, оно иногда появляется в предисловии, когда автор - хотя бы даже и Сеньобос - разъ-

277

12. История пишется

ясняет свои намерения¹. Но как только доходят до сути дела, "я" исчезает. Высказывания, которые историк представляет в качестве фактов (А есть В), исходят от него самого (Н говорит, что А есть В), но он держится в тени и появляется лишь изредка — либо в каких-то определенных местах (начало или конец главы, сноски и споры с другими историками), либо в смягченной форме: "мы", объединяющее автора и читателей или адресующее ко всей корпорации историков, либо неопределенно-личные и безличные конструкции. Кроме того, историк старается не вмешиваться в свой текст, не занимать чью-то сторону, не возмущаться, не волноваться и не восхищаться. Это те приемы, к которым обычно прибегают авторы, и чтобы считать себя от них свободным, надо, по-видимому, добиться совершенно исключительной институциональной и мультимедийной легитимности². По существу, законченное произведение предлагает читателю одни лишь объективированные высказывания, анонимный дискурс Истории; оно состоит из высказываний без высказывания.

Дело в том, что историческое произведение пишется с точки зрения самой ее величества Истории (здесь напрашивается употребление прописной буквы); оно этого требует или это подразумевает, что видно из целого ряда признаков в самом тексте. Во-первых, частота посвящений другим историкам, помещающая автора новой книги в длинную когорту профессионалов, которая, как и Человечество, по О. Конту, состоит больше из мертвых, чем из живых. Скромность, настоящая или напускная, историка-ремесленника требует, чтобы он был всего лишь подмастерьем, который трудится на огромной стройке Истории.

Второй признак: бесчисленные отсылки к другим историкам. Этим автор новой книги хочет не только обозначить свою принадлежность к профессии; он дает понять, что его текст является частью своего рода коллективного гипертекста, который он призван в некоторых отношениях дополнить, в некоторых — оспорить, а в ряде случаев — обновить. Чаще всего он ограничивается тем, что по-своему воспроизводит этот кол-

Часто утверждают, что представители методической школы, претендовавшие на формулирование объективного знания, исключали любую ссылку на субъективную позицию историка. Это не совсем так. Даже Сеньобос в предисловии к своему первому большому учебнику, целиком написанном от первого лица, чувствовал необходимость предупредить читателя о своих "личных симпатиях к либеральному, светскому, демократическому и западному строю": [Seignobos Ch.] Histoire politique de l'Europe contemporaine: Evolution des partis et des formes politiques: 1814-1896. Paris: Armand Colin, 1897. Об этом см.: Canard P. Poetics of the New History. P. 99.

278

Особенности исторического текста

лективныи дискурс, не добавляя в него, по существу, ничего нового, но при этом непременно ссылаясь на его авторитетность. Текст историка — нечто большее, чем просто текст, это элемент превосходящего и поглощающего его целого. Новая книга разделяет накопленный престиж и влияние дисциплины в целом.

Таким образом, до того, как стать книгой Петра или Павла, сочинение историка является книгой Истории. Оно претендует на объективность и действительно ее достигает, по крайней мере, до определенной степени: это высказывающее себя или постепенно разворачивающееся знание, ибо ему требуются пространство и время для того, чтобы развить свою интригу и свою аргументацию. Это уже не точка зрения, неизбежно спорная, Петра или Павла, это — дискурс самой Истории.

Историк не обращается за советом к своему читателю, даже если предположить, что тот — вполне образованный человек; он не спрашивает его мнения, так как, по определению, отрицает за читателем даже самую возможность его сформулировать по причине его относительного невежества. В самом крайнем случае историк берет его в свидетели, чтобы еще вернее увлечь за собой. Он не вступает с ним в спор, противопоставляя свое авторское "я" читательскому "вы": в противном случае это означало бы для текста дать слабину.

Итак, мы видим, какую роль предназначает историк сам себе: он помещает себя с более или менее полным правом на место того самого объективного знания, которое учреждено профессией, и именно оттуда говорит со своим читателем. Претензия на такую компетенцию выставляется к тому же на обороте титула или на обложке вместе с официальными зваными автора, характеризующими его как историка, и с указанием уже опубликованных им книг. Особенно это притязание заметно в популярных изданиях, где возможность недоразумения заставляет специально подчеркивать легитимность авторов: так, журнал L'Histoire помещает рядом с каждой статьей заметку об авторе, примечания и краткую библиографию. Чтобы пользоваться авторитетом, дискурс историка должен опираться не только на знание, носителем которого он себя называет, но и на то, как это знание вписывается в общий созидательный труд корпорации ученых. А это в свою очередь, порождает наставническое отношение автора к своим читателям, присутствующее даже в самой структуре текста: кто знает, тот и объясняет, а кто не знает - пусть учится! Другими словами, всякий историк - так или иначе педагог: он всегда более или менее вызывающе относится к своим читателям как к ученикам.

279

12. Истории пишется

При таком раскладе справочный аппарат играет двойную роль (чтобы не сказать — ведет двойную игру). С одной стороны, он делает возможной проверку того, о чем говорится в тексте; и в этом смысле из-за него текст как бы проигрывает в своей авторитетности. Наличие справочного аппарата означает: "То, что я говорю, изобрел не я; пойдите и посмотрите сами, и вы придете к тем же выводам". Но, с другой стороны, оно является наглядным свидетельством научности и выставлением напоказ учености автора и в этом смысле может служить доводом в пользу его авторитетности. Некоторые историки обращаются с критическим аппаратом, как с оружием устрашения: он служит им для того, чтобы запугать читателя, показать ему масштабы его незнания и внушить тем самым уважение к такому ученому автору. Бывает также, что изобилие ссылок служит для предупреждения критики со стороны коллег: автор выказывает им свое уважение или демонстрирует, что он в курсе всех ведущихся споров. Но когда делаются ненужные ссылки, то это уже свидетельствует о том, что автор не уверен в своей компетентности, что ему нужно укрепить свой недостаточно прочный авторитет, без чего, по его мнению, невозможно представление исторического текста на суд публики.

Мишель де Серто: Поучительный дискурс

[...Дискурс] функционирует как назидательный дискурс, тем более если он скрывает, откуда исходит (стирает "я" автора), если он облекается в форму референциального языка (с вами говорит само "реальное"), если он больше рассказывает, чем рассуждает (рассказ не оспаривают) и если он застает своих читателей там, где они находятся (он говорит на их языке, хотя иначе и лучше, чем они). Семантически насыщенный (в интеллигибельное™ нет дыр), "сжатый" (благодаря "максимальному сокращению взаимных переходов и расстояния между функциональными центрами повествования", Ф. Амон) и плотный (сеть катафор и анафор обеспечивает беспрестанные ссылки текста на самого себя как на направленную целостность), этот дискурс не оставляет лазеек. Его внутренняя структура строго выдержана. Она порождает определенный тип читателя: это адресат, к которому обращаются, как к знакомому, и поучают его именно за счет того, что он помещен в ситуацию хроники перед лицом некоего знания.

L'Ecriture de I'histoire, p. 113-

280

Особенности исторического текста