7 История как понимание

Все то, что мы видели до сих пор, не позволяет нам составить ясное представление об истории. Складывается впечатление, что она только тем и занимается, что пытается примирить противоречия. В самом деле: ей необходимы факты, взятые из источников, но без вопросов следы, оставленные прошлым, остаются немы и даже не являются "источниками". Нужно уже быть историком, чтобы знать, какие именно вопросы следует задавать источникам и какими способами можно заставить их говорить. Критический метод, который мог бы гарантировать правильность установления фактов, сам предполагает наличие подтвержденного жизнью исторического знания. В общем для того, чтобы заниматься историей, нужно уже быть историком. ^т° касается времени и свойственного вопросу историка диа-

147

7. История как понимание

хронного измерения, то это не просто вместилище произвольных фактов, а структура, выработанная обществом и уже написанной историей. Историк, перерабатывая это время как сырье, должен также рассматривать его как полноправное действующее лицо своего сценария. Он должен разрабатывать свою собственную периодизацию, а не слепо следовать уже имеющейся, хотя в ней, несомненно, находят отражение некоторые существенные синхронные закономерности. Наконец, для осмысления истории он пользуется понятиями, сообщаемыми ему самой историей или заимствованными из других социальных наук. Все это совсем не похоже на реальный метод, который можно было бы формализовать. История напоминает скорее какую-то эмпирическую деятельность, вроде работы мастерового, который каждый раз по-разному мастерит свои изделия из подручного материала, заботясь о том, чтобы их конструкция была достаточно прочной и чтобы соблюдались часто противоречивые требования. А что говорят об этом сами историки?

Автопортрет историка в образе ремесленника

Автопортрет историка в образе ремесленника

История как ремесло

Когда читаешь тексты историков по истории, поражаешься повторяемости ремесленных терминов. Историк говорит, как столяр, а история в его представлении — это ремесло. Именно это слово было выбрано Л. Февром в качестве заглавия для посмертного издания труда М. Блока, но и последний активно использовал его и даже делал из него некую коллективную реальность, говоря: наше ремесло, ремесло историка. В самом начале своего введения к "Апологии истории" он сравнивал себя с "ремесленником, постаревшим занимаясь этим ремеслом". И вновь повторил этот термин в последней фразе, высказывая пожелание, чтобы его книгу брали как "записи ремесленника [...] как блокнот подмастерья, который долго орудовал аршином и отвесом, но за это не возомнил себя математиком"¹. В другом месте он упоминал мастерскую и восхвалял эрудицию за то, что она "вернула историка к верстаку".

М. Блок был не одинок. Все историки говорят, подобно Ф. Фюре, о своей мастерской и ссылаются на правила своего искусства. Причем свое ремесло они описывают не как нечто такое, что может передаваться педагогическим путем, а как вид деятельности, зависящий исключительно от практики. Говоря о корпорации (Zunft), немецкий историк Вернер Конце Даже различает мастеров, подмастерьев и учеников². Бернард Бейлин использует слово craft: история может быть и чем-то гораздо большим, но, по меньшей мере, она должна быть ремеслом, a craft - в том смысле, что умения, skills, которые ей необходимы, зависят от практики и требуют времени. Вот почему обучение ремеслу в качестве подмастерья, guildlike trai-

1 1°^лок М.] Апология истории. С. 14. ° одном тексте 1983 г. см.: Lipp С. Histoire sociale et Alltagsgeschichte // Actes ^de 'a recherche en sciences sociales. 1995. № 106-107, mars. P. 54.

149

Истории k;ik понимание

ningK ~ это не пустые слова. Истории действительно учатся, как учатся столярному делу, работая в мастерской подмастерьем. Историком можно стать только занимаясь историей.

Тем не менее отказ признавать историю такой же наукой, как и все остальные, соседствует с утверждением ее научного характера. Тот же М. Блок говорил об истории как о науке — конечно, науке, еще "переживающей детство", но зато, по словам Бейля и Фюстель де Куланжа, "самой трудной из всех наук". Чтобы это показать, недостаточно просто перечислить "один за другим все проверенные временем приемы", как если бы речь шла об "одном из прикладных искусств!...] история - не ремесло часовщика или краснодеревщика"^.

Однако надо же остановиться на чем-нибудь одном: столярное дело не наука, мастерская не лаборатория, а верстак не стол для опытов. Науки можно преподавать, их правила поддаются выведению. Но ведь, как утверждают, правила истории, хоть и существуют, по-настоящему таковыми не являются. Присутствие в одном и том же историческом дискурсе слов и выражений, относящихся к различным интеллектуальным и практическим универсумам, не перестает вызывать вопросы. Ремесленническая метафора повторяется слишком часто для того, чтобы считать ее простым captatio benevolentiae, или ложной скромностью. Без сомнения, с помощью лексики, свойственной ремесленным специальностям, историки пытаются передать некий существенный аспект своего опыта, ощущение того, что нет такого правила, которое можно было бы применять автоматически и систематически, что во всем нужны дозировка, мера, понимание. Что, впрочем, отнюдь не мешает им считать себя строгими учеными, каковыми они в действи- » тельности и являются, и использовать для этого научную терминологию.

По существу, сложность истории как практики является отражением сложности ее объекта.