193. Из жизни советской буржуазной интеллигенции в годы «Великого перелома» – загона среднего крестьянства в колхозы. 1929-1933

…В 1932 году Сталин на юге.

Годом раньше, в 1931-м, в Москве снесен храм Христа Спасителя, построенный по всенародной подписке в ознаменование победы в Отечественной войне 1812 года. И на юге в 1932-м Сталин занимается проектом Дворца Советов, который должен быть возведен на месте храма Христа. Сталин предпочитает вариант, предложенный Борисом Иофаном. Он пишет в Москву Ворошилову, Молотову и Кагановичу: «Надо бы обязать Иофана верхушку Дворца оформить в виде высокой колонны. Если нельзя поднять колонну над “Дворцом” – поставить колонну возле Дворца. Если можно, вышиной в Эйфелеву башню или немного выше». В это же самое время, в отпуске, Сталин собственноручно пишет декрет «Об охране имущества государственных предприятий колхозов и кооперации и укреплении общественной (социалистической) собственности».

7 августа ЦИК и Совнарком утверждают написанный Сталиным декрет. За хищение государственного и колхозного имущества предусматривается расстрел, который при смягчающих обстоятельствах мог быть заменен сроком не менее 10 лет с конфискацией имущества. В историю этот закон вошел под названием «Закон о трех колосках». Хищение социалистической собственности начиналось в буквальном смысле с двух картофелин и нескольких колосков. Принят этот закон не раньше и не позже, а в разгар страшнейшего в истории страны спровоцированного властью голода.

В начале 1932 года с Поволжья к себе в деревню на Урал приехал проведать родителей один из так называемых «двадцатипятитысячников». Под таким названием проходили двадцать с лишним тысяч партийных рабочих, мобилизованных в помощь ОГПУ на выстраивание работы в колхозах. Так вот, один из этих двадцатипятитысячников приехал в свою обнищавшую, голодную деревню и начал успокаивать земляков. «Разве это голод у вас, – говорил он – вы еще ребячьего мяса не ели». Во всю мощь, до людоедства, голод развернется осенью и зимой с 1932 на 1933-й, как раз в момент подведения итогов первой пятилетки.

Страшнее всего на Украине, на Северном Кавказе, на Кубани, в Поволжье, в Южном Зауралье, в Казахстане. За исключением Казахстана, где голод спровоцирован реквизицией скота, все остальные регионы – активные производители хлеба. Хлеб повсеместно изъят и отправлен на экспорт. По разным данным, за два года голода страна потеряла от 5 до 7 миллионов человек.

«В райцентре возле автобусной остановки, в скверике, прямо на утоптанных дорожках, на пыльной травке валялись те, кого уже не считали людьми.

Одни из них – скелеты, обтянутые темной морщинистой кожей, скелеты с огромными, кротко горящими глазами.

Другие, наоборот, туго раздуты – вот-вот лопнет посиневшая от натяжения кожа. И вели они себя тоже не как люди.

Кто-то задумчиво грыз кору на березовом стволе.

Кто-то расплылся на земле студнем, не шевелился, а только булькал нутром.

Кто-то запихивал в рот мусор с земли.

Больше всего походили на людей те, кто уже успел умереть.

Но перед смертью кто-нибудь из тех, кто грыз кору и жевал мусор, вдруг бунтовал – вставал во весь рост, обхватывал ствол березы, прижимался к нему щекой, открывал рот, собирался, наверное, крикнуть испепеляющее проклятие, но вылетал хрип, пузырилась пена. Бунтарь сползал вниз по стволу и затихал насовсем.

Вокруг идет обычная жизнь. Люди торопятся на работу».

Это пишет писатель Владимир Тендряков, вспоминая виденное в детстве.

Перенесшие тот голод говорили: «Голод страшнее войны».

Из воспоминаний: «В Киеве умерших от голода свозили в Бабий Яр и хоронили. Привозили и полуживых, которые там умирали». Захоронения жертв спланированного голода – это первая братская могила в Бабьем Яре.

Вторая появится восемь лет спустя, в сентябре 1941 года, когда гитлеровцы устроят в Бабьем Яре массовый расстрел еврейского населения оккупированного Киева.

В 1932 году законом от 27 декабря в СССР в паспортах вводится графа «национальность». В ближайшем будущем это будет крайне удобным инструментом в руках Сталина для стравливания целых народов и переселения целых народов по обвинению в предательстве советского государственного строя. Национальность граждан попадает под государственный контроль в СССР до того, как Гитлер с нацистской идеей расового превосходства приходит к власти в Германии.

В 1932 году в Москву из Италии в очередной раз приехал Горький. Еще в прошлый его приезд ему был предоставлен бывший дом русского предпринимателя Степана Павловича Рябушинского. В октябре 1932 года в течение одной недели Сталин дважды появляется в гостях у Горького. 20 октября происходит встреча Сталина и членов Политбюро с писателями-коммунистами. Сталин, сидя за столом, объясняет, что такое метод социалистического реализма в литературе и как его применять.

Стенографирует Сталина литератор, член партии с 1905 года Феоктист Березовский. При формировании оргкомитета Союза советских писателей Сталин вычеркнет из списка Шолохова, а Березовского оставит. Сталин за столом у Горького говорит: «Множится море беспартийных писателей, но ими никто не руководит, им никто не помогает, они беспризорные. В свое время я тоже был беспартийным и во многом не разбирался. Но старшие товарищи не оттолкнули меня, а научили, как овладеть диалектическим методом».

Неформальная обстановка встречи, ссылки на собственный опыт говорят о том, насколько Сталин озабочен отношениями с интеллигенцией.

Артподготовку в среде интеллигенции Сталин проводит лично. А значит, ему в ближайшем будущем позарез нужна будет поддержка именно с этой стороны. Знаменитая русская интеллигенция, объясняющая и одобряющая действия вождя, – это результат, над которым стоит потрудиться.

26 октября 1932 года там же, у Горького, проходит еще одна встреча. Партийные и беспартийные писатели на этот раз вместе. Ворошилов, Молотов, Каганович, Сталин. На первой встрече вместо Кагановича был Бухарин. Избранным для этой встречи деятелям литературы звонили по телефону, приглашали, называли место и время и просили держать информацию в секрете. Это создавало ощущение избранности. Шолохов, Фадеев, Катаев, Сейфуллина, Всеволод Иванов, Лев Никулин, Михаил Кольцов. Всего около 50 человек. Именно на этой встрече Сталин назвал писателей «инженерами человеческих душ».

Встречи Сталина с писателями сопровождались отличной едой и питьем. Поэт Владимир Луговской предлагает тост за здоровье товарища Сталина. Захмелевший писатель Георгий Никифоров встает и выкрикивает на всю комнату: «Надоело. Миллион сто сорок семь тысяч раз пили за здоровье товарища Сталина. Небось ему это тоже надоело слышать». Сталин поднимается, протягивает через стол руку Никифорову, пожимает ему концы пальцев и говорит: «Спасибо, Никифоров, правильно. Надоело». В 1937-м Георгий Никифоров будет расстрелян. В 1932-м у Горького шумели даже во время выступления Сталина, чокались, вступали со Сталиным в спор, пели, решали бытовые проблемы. Сталин, сидя за столом у Горького, сам поднимает вопрос об условиях жизни писателей и обещает позаботиться. Он знает, что делает. Восемьдесят процентов писем, получаемых Сталиным от деятелей культуры, – это письма от литературной номенклатуры. Высший советский литературный генералитет просит полных собраний сочинений, творческих отпусков, санаторных путевок, дач и пайков.

Сталин идет им навстречу. Страх за собственную жизнь на фоне террора и тяга к материальному благополучию на фоне голода сильнее всякой идеологии. Задача власти в том, чтобы отстроить четкую иерархию, жесткую лестницу для привилегированного сословия. Указать, каковы способы перемещения на ступень выше. Эту задачу власть под руководством Сталина решила превосходно и вперед на все годы советской власти. Кроме того, система, построенная на привилегиях, по-своему даже демократична. В том смысле, что беспрекословное послушание и бездумная исполнительность действительно позволяют пробиться к власти человеку из низов. При этом власть для него всегда накрепко и естественно связана с материальными привилегиями.

Именно поэтому особая, отдельная от голодной страны жизнь высшей партийной и советской номенклатуры воспринимается населением как должное. Маркс сказал: «Бюрократия имеет в своем обладании государство. Это есть ее частная собственность». Когда владеешь всем государством с потрохами, можно ходить в скромном френче.

Голод, явившийся ожидаемым результатом авантюрной индустриализации и коллективизации и в этом смысле запланированный, открыл перед властью перспективы, о которых она не подозревала. Хотя в начале 1932-го перспективы были сомнительными. Сталинское трехмесячное сидение на юге летом 1932-го – это паника сродни той, что овладеет Сталиным осенью 1941-го, когда фашисты встанут под Москвой. И в 1932-м и в 1941-м причина паники одна и та же – страх за свою власть и за свою жизнь. То есть это состояние крайней паники. Летом 1932-го, осознавая, что страна вступает в страшнейший голод, он ждет социального взрыва. Сталинский закон «о трех колосках» – это игра на устрашение в состоянии собственного кромешного страха. Именно поэтому ранней осенью 1932 года, вернувшись с юга, Сталин бросается в совершенно нехарактерном для себя направлении – он бросается к интеллигенции как к новой советской Золушке, которая может сделать для мачехи невозможное, то есть оправдать ее во всех грехах.

19 и 22 ноября 1932 года кандидат в члены ЦК ВКП(б) Савельев направляет Сталину два письма. Савельев пишет Сталину, что член партии Никольский имел беседу с членом партии наркомом снабжения РСФСР Эйсмонтом. Так вот, Никольский просил Савельева, чтобы тот рассказал Сталину о том, что думает Эйсмонт. Эйсмонт говорил Никольскому, что современное хозяйственное и политическое положение заводит страну в тупик, что Сталин доведет до крестьянских восстаний. Жизнь показала, что нарком снабжения РСФСР Эйсмонт ошибался. Ни в 1932-м, ни в 1933-м, несмотря на страшнейший голод, серьезных крестьянских и рабочих выступлений нет. Пятнадцать послереволюционных лет с гражданской войной, репрессиями, раскулачиванием и коллективизацией деревни в 1932 году наконец дали результат – глубокое социальное истощение, национальная усталость, нашедшие выражение в полном непротивлении населения действиям власти.

Из письма участников 5-го Всесоюзного съезда инженерно-технических работников, проходившего в Москве в конце ноября 1932 года. Адресовано председателю правительства Молотову.

«Гражданин Молотов!!!!

Мы тебя слушали с полным сознанием, что лбом стену не прошибешь. Мы хлопали тебе, в душе ненавидя и мысленно посылая проклятия. Народ разоренный, голодающий на массовое восстание не способен. Пусть сам сатана придет – лишь бы хлеб да картошку иметь».

Сталин не узнает о том, что все будет тихо и что все сойдет ему с рук, до весны 1933 года.

Той весны в советских деревнях ждали как никогда. Появилась крапива. Люди бросились ее есть. И другую полевую траву. Из воспоминаний: «Соседский мальчик Петя помер на улице: ел траву и так с травой во рту и помер». Когда люди начали молча есть траву, Сталин увидел истинные результаты пятнадцати послереволюционных лет. О такой покорности общества Сталин не мог и мечтать. Это нельзя было не использовать.

Еще в 1931 году выходит ряд постановлений, определяющих снабжение ответственных работников центрального партийно-государственного аппарата. В соответствии с этими документами возникает сеть специальных закрытых распределителей для отоваривания этих должностных лиц. Главные распределители – в «Доме на набережной», в Комсомольском переулке и на улице Грановского. Паек высшей категории идет под литерой А. Скажем, для секретарей ЦК ВКП(б) и ЦК ВЛКСМ, для членов правительства, высшего профсоюзного руководства. Список длинный. Плюс семьи всех перечисленных.

Работники центральных учреждений рангом ниже, редакторы центральных газет получают пайки литеры Б.

Одежда и обувь шьются в специальных ателье и мастерских. Ордера на пошив – в зависимости от занимаемой должности. Мыло и белье – тоже по ордерам.

На спецснабжении, естественно, высший комсостав. Научная элита прикрепляется к распределителю не по принципу научной квалификации, а по должности. С 1936 года список наиболее ценных научных кадров утверждается в ЦК ВКП(б). Эта система распространяется и на творческую интеллигенцию.

Осенью 1932 года, в разгар голода, в распределителе в «Доме на набережной» чиновник получает в месяц 4 килограмма мяса, 8 килограммов рыбы, 4 килограмма колбасы, 3 килограмма сахара, 1 килограмм икры. Без ограничений продаются птица, молочные продукты, овощи, фрукты и кондитерские изделия.

Плюс к этому действует спецсистема «общественного питания» – спецстоловые. Санатории также отдельные. Между номенклатурными и общегражданскими санаториями огромная разница по нормам питания. То, что мы видим в фильме «Моя любовь» с Лидией Смирновой, могло быть только спецсанаторием. В 1932 году в обычных санаториях Крыма в день выдают только по 600 граммов хлеба. Больше ничего. Для советского и партийного чиновничества бесплатный транспорт и спецвагоны со спецпитанием. В 1932-м, в самом голодном году, в меню спецвагонов – швейцарский сыр, мясо, дичь, икра, шоколад, фрукты, импортные папиросы.

Система продуктовых привилегий четкая, простая и эффективная. Она охватывает 55 тысяч семей. Кроме них в стране гарантированно получают свой паек 14 миллионов индустриальных рабочих, то есть рабочих крупнейших, стратегически важных предприятий. Причем продуктовые нормы для них снижены к концу 1932 года вдвое. Члены их семей едой не обеспечиваются. Рабочие остальных предприятий страны кормятся как могут. Учителям, врачам, служащим, студентам не гарантируется даже хлеб. Госпаек получает менее 20 процентов населения. За госпаек, естественно, положено платить.

В голодном сентябре 1932 года для питания делегатов пленума ЦК ВКП(б) в течение 15 дней затребован ассортимент продуктов из 93 наименований. А именно: 10 тонн мясных продуктов (мясо, колбаса, грудинка, ветчина, куры, гуси, утки), 4 тонны рыбных продуктов (судак, осетр, севрюга), 300 килограммов икры, 600 килограммов сыра, а также овощи, фрукты, ягоды, грибы. Выделялись фонды для снабжения отъезжающих делегатов в пути.

Именно на жесточайшем имущественном неравенстве отстроена сталинская репрессивная система. Система подачек в нищей стране обеспечивает преданность вождю, развращает и бесконечно пополняет ряды готовых ко всему, включая террор. Тасовать исполнителей террора придется, помимо прочего, и по той причине, что всех желающих просто невозможно прокормить одновременно…

…Палуба. Плетеные кресла. Трое из Политбюро – Сталин, Ворошилов и Киров – беседуют между собой. Они шутят, смеются, курят. Все очень просто, обыкновенно. Прост и обыкновенен пароход, просты и обыкновенны люди, разговаривающие на палубе, – обыкновенные советские люди, разговаривают о погоде, об охоте, может быть, о том, как спали.

Это фрагмент из книги под названием «Беломорско-Балтийский канал имени Сталина. История строительства». Этот труд написан коллективом авторов.

А если точнее, наиболее известными в 1933 году советскими писателями, живыми классиками. В их числе Горький, Всеволод Иванов, Валентин Катаев, Алексей Толстой, Бруно Ясенский, Михаил Зощенко, Виктор Шкловский. Всего 36 человек. Книга открывается посвящением, вернее, признанием.

«Оргкомитет Союза советских писателей рапортует о готовности советских писателей служить делу Ленина-Сталина». Книга вышла под общей редакцией Семена Фирина-Пупко, в 1933 году заместителя начальника Главного управления лагерей ОГПУ.

В августе 1933 года советские писатели совершили пароходную поездку по только-только открытому Беломорско-Балтийскому каналу. И поездка, и книга по мотивам этой туристической поездки – грандиозная, тщательно проработанная, как сказали бы сейчас, пиаровская акция ОГПУ. При этом не все участники поездки были допущены к работе над книгой. В книге нет фамилий Ильфа и Петрова, а они путешествовали по новенькому Беломорканалу. Вместе с ними – художники Кукрыниксы. Вот их слова в адрес ОГПУ: «Мы – художники-сатирики. Если ваша работа будет проходить такими темпами, нам скоро придется переквалифицироваться. Восхищены грандиозной работой ОГПУ». Ильф и Петров с Кукрыниксами выпускали на пароходе веселую газету «Кубрик». Участия в написании книги им удалось избежать. На пароходе 120 деятелей литературы и искусства. Просился писатель Андрей Платонов. Его в это время не печатают. Ему отказывают в поездке. Он просится вновь. Мотивирует тем, что он специалист по гидротехническим сооружениям. Незадолго до этого Александр Фадеев передал Сталину рукопись повести Платонова под названием «Впрок». Сталин вернул рукопись с пометкой «Сволочь». Платонов в поездку на Белозор в 1933-м допущен не был. Он побывает там, в Медвежьей Горе, по линии наркомата путей сообщения. Книгу советских писателей о Беломоре он получит, подарит сыну с надписью: «Моему маленькому бандиту о больших».

«Палуба. Плетеные кресла. Пароход. Канал. Замечательная страна. Замечательные люди! Сталин держит карандаш. Перед ним карта края. Увеличить пашни. Болота осушить».

Это фрагмент из главы 13-й, написанной Алексеем Толстым, Всеволодом Ивановым и Шкловским.

По берегу навстречу пароходу бегут толпы. Они радуются. Они видят того, кого и ждали. Видят Сталина. И долго бегут они за пароходом, кричат, сами не зная что, и радуются, что гремят оркестры и гудит пароход.

Хочется с ходу сказать: это сумасшедший дом. Нет, так не было. Не могло быть. Это неправда. Но, похоже, все дело как раз в том, что это и есть правда.

Трое людей из Политбюро на палубе шутят, курят, беседуют. К ним подходит Ягода.

Генриха Григорьевича Ягоду едва ли можно назвать простым исполнителем решения Сталина о строительстве советской экономики на базе повсеместного применения труда заключенных. Буквальное исполнение сталинского решения не дало бы даже тех реально очень ограниченных результатов, которые были достигнуты социалистической индустриализацией. Уголовных и политических заключенных необходимо было смешать на одном объекте, отсеять путем естественного смертельного отбора, переплавить в страхе и голоде, а затем отлить в одну-единственную форму. Полученный неизвестный доселе человеческий продукт – это главная технологическая разработка советской индустриализации, которая найдет применение в различных областях жизни. Автор этой универсальной технологии Генрих Ягода.

В 1933 году официально он не является главой ОГПУ. Председатель ОГПУ – Вячеслав Менжинский, но он болен. Ягода фактический руководитель в ранге зампреда. Зампредом ОГПУ он стал еще в 1923 году, при Дзержинском. В материалах дореволюционного полицейского наблюдения проходит под кличками Сыч, Одинокий.

Ягода женат на племяннице Свердлова Иде Авербах, родной сестре Леопольда Авербаха, одного из авторов книги о Беломорканале. В 1936 году сама Ида Авербах опубликует работу «От преступления к труду». Работа выйдет под редакцией Вышинского и с его предисловием. Жена Ягоды напишет, что переделка враждебного и неустойчивого сознания наилучшим образом происходит при концентрации работ на гигантских объектах, поражающих воображение своей грандиозностью. Александр Солженицын в «Архипелаге ГУЛАГ» указывает, что Ида Авербах намеревалась защитить диссертацию по проблеме изменения сознания в лагерных условиях.

Не только жена Ягоды, но и сам Ягода по линии отца также приходится Свердлову дальним родственником. В младенчестве с родителями он проживал некоторое время в доме отца Якова Свердлова в Нижнем Новгороде. В более зрелом возрасте, в 1909 году, Ягода вместе с московскими анархо-коммунистами собирался грабить Нижегородский банк. Кроме того, занимался скупкой и перепродажей оружия и динамита. Был выслан в Симбирск под надзор полиции. Через год амнистирован по случаю 300-летия дома Романовых.

Нижегородское прошлое сроднило Генриха Ягоду и Максима Горького. Их переписка идет до самой смерти Горького. Ягода пишет Горькому: «Бурная зима прошла, дорогой А. М. Я, как цепной пес, лежу у ворот республики и перегрызаю горло всем, кто поднимает руку на спокойствие Союза. Пока держусь. Я так мало сплю, что иногда засыпаю за столом». Горький – Ягоде: «Я бы с наслаждением побеседовал с вами, мой дорогой землячок. Посидел бы с вами часа два в угловой комнате на Никитской. Неистощимость энергии вашей изумительна. Работу ведете вы громадную». Ягода – Горькому: «Я очень устал, но нервы так напряжены, что не замечаешь усталости. Враги как-то сразу вылезли из всех щелей. Фронт борьбы расширился как никогда».

ОГПУ в разных смыслах активно вторгается в гражданскую жизнь, а точнее, втягивает ее в свою орбиту. Зимой 1933 года в Москве разрушен Златоустовский монастырь. Между Мясницкой и Покровкой, вблизи комплекса зданий ОГПУ. На его месте начинается строительство ведомственного жилого дома. Кроме чекистов туда вселяется маститый писатель Александр Фадеев.

Туда же вскоре въедет начинающий 26-летний писатель Александр Авдеенко. В 1933-м его удостоили чести посетить Беломорканал, а в 35-м доверят написание книги о строительстве канала Москва-Волга. Ягода примет его лично. Ягода скажет: «Я придумал. Вы поедете собирать материал под видом чекиста». В тот же день писателя Авдеенко обмундировали. Привинтили два темно-вишневых генеральских ромба к малиновым петлицам. Это забава Ягоды. Для него самого в ноябре 1935-го будет введено спецзвание – генеральный комиссар Государственной безопасности. То есть он первый чекистский маршал. Писателю Авдеенко перед поездкой на канал Москва-Волга Ягода дал вымышленную фамилию – Рыбалко. В этот же день полуписатель-получекист Авдеенко-Рыбалко и получил ордер на квартиру в доме ОГПУ в Большом Комсомольском переулке.

Центр Москвы ведомство Ягоды облюбовало давно. На Сретенке в домах № 13 и 14 с 20-х годов подвалы обустроены для расстрелов. Пропускная способность каждого 80-100 человек в день. Помещения обеспечены водосливами и звукоизоляцией.

Ягода в это время уже зампред ОГПУ. Неподалеку, в районе Солянки, концлагерь в Ивановском монастыре. Кроме того, концлагерь в Андрониковом монастыре, где сейчас музей Андрея Рублева. Женский концлагерь на Большой Ордынке, 18, концлагерь на Рождественке, Кожуховский и Владыкинский концлагеря. Расстрелы производятся в Варсонофьевском переулке в бункере под гаражами автобазы НКВД № 1. 969 расстрелянных захоронены на территории нынешней больницы № 23, недалеко от высотки на Котельнической набережной. С 1918 года это было ведомственное учреждение ВЧК-ОГПУ-НКВД.

Заключенных из Бутырской, Таганской и Сретенской тюрем расстреливали в Бутово. С Лубянки и из Лефортово на расстрел везли в поселок Коммунарку. В 20-х годах в Коммунарке, подведомственной ОГПУ, для Ягоды была построена дача.

После расстрела самого Ягоды территория его дачи превратится в место расстрелов и захоронений жертв последующих репрессий. Здесь закончили жизнь Бухарин, большинство из высшего комсостава Красной армии, ряд сталинских наркомов вместе с заместителями, муж Марины Цветаевой Сергей Эфрон, в эмиграции пошедший на службу в ГПУ. Здесь писатель Борис Пильняк и Артем Веселый. Здесь же начальники лагерей НКВД. Превращение дачи Ягоды в место расстрелов – проявление своеобразного сталинского чувства юмора. Наркомы приходят и уходят, но дело их живет. За два с небольшим года пребывания Генриха Ягоды в должности наркома слитых воедино ОГПУ и НКВД, то есть с 10 июля 1934-го по 26 сентября 1936 года, арестованы 529 тысяч 424 человека. И при этом годы пребывания Ягоды на наркомовском посту не называются «большим террором». При этом следует помнить, что основная деятельность Ягоды пришлась на тот период, когда он находился в скромной должности зампреда ОГПУ.

Летом 1931 года зампред Генрих Ягода на заседании коллегии сказал заместителю начальника ГУЛАГа Матвею Берману: «Партия поставила крупную хозяйственную задачу по освоению новых районов страны. Единственная организация в СССР, которая может решать такие экономические задачи, – это ОГПУ. Мы располагаем огромными трудовыми ресурсами в наших лагерях. Мы можем их перевоспитать, мы можем оздоровить этих социально больных людей. Мы и раньше применяли нашу систему перековки в трудовых колониях, но теперь впервые мы хотим использовать ее как никогда смело, в невиданном ранее масштабе. Это будет битва за человеческие души, которые пока еще не принадлежат нам».

Ягода ставил задачи вселенского порядка. За человеческие души, как известно, борются всего двое: Создатель и Враг рода человеческого.

Главный строительный объект ближайшего будущего – Беломорско-Балтийский канал. Матвей Берман выезжает с ревизией рабочей силы по лагерям СССР, куда сосланы сотни тысяч крестьянских семей. В книге о Беломорканале советские писатели напишут об этой поездке Бермана по стране: «Берман объезжал лагеря. Казалось, здесь был сосредоточен весь гной, который отцедила страна. Контрреволюция здесь была собрана как в хорошем музее».

На самом деле эти оторванные от земли крестьяне – главный строительный ресурс страны. В той же книге читаем: «Вскоре Берман стал получать сообщения из поселенческих больниц, что высланные бабы стали беременеть». Значит, все в порядке. Множится рабочая сила.

В конце 1932 года зампред ОГПУ Ягода в ходе поездки на Кубань контролирует завершение операции по высылке крестьянских семей, которая началась в конце 1929 года. Ягода отчитывается Сталину: «Транспортировка указанного контингента прошла без эксцессов».

Раскулачивание, коллективизация плюс тотальный экспорт зерна дали страшнейший голод. Ягода лично выезжает в основные районы голода. Вслед ему идет директива ЦК ВКП(б) и СНК о предотвращении массового выезда голодающих крестьян. 2 февраля 1933 года Ягода пишет докладную записку Сталину и Молотову: «Для пресечения массового выезда из Украины и Северного Кавказа транспортными органами ОГПУ организованы на дорогах заслоны и оперативно-розыскные группы».

Александр Солженицын в «Архипелаге» пишет: «Люди бежали с Украины, приезжали в Медвежьегорск, в центр Беломорско-Балтийского лагеря, и пытались устроиться работать кем-нибудь близ лагеря и так спастись от голода. Зэки из зоны выносили своим поесть».

Ситуация патологическая: люди богатейшей страны, находящиеся на свободе, по собственной воле тянутся к концентрационному лагерю, чтобы выжить.

Норма питания заключенного ГУЛАГа составляла 2000 калорий. Это физиологический минимум для сидящего в тюрьме и неработающего человека. 2000 калорий – это 10 картофелин. На Беломоре эта норма отпускается на 60-70 процентов, и при этом пайке полный рабочий день ни с чем не сравнимого физического труда: на морозе или по шею в воде, в мокрых валенках или в лаптях. Ломы и лопаты в ограниченном количестве. Канал роют в буквальном смысле руками. Вспоминает Дмитрий Петрович Витковский, работавший прорабом: «После рабочего дня остаются трупы. Снег запорашивает их лица. Кто-то скорчился под опрокинутой тачкой, спрятал руки в рукава и так замерз. Кто-то застыл с головой, вобранной в колени. Так, прислонясь друг к другу спинами, замерзли двое крестьянских ребят. Деревенские, привыкшие отдавать работе все силы, здесь быстро слабеют – и вот замерзают. Ночью едут сани, возчики бросают трупы на сани с деревянным стуком. А летом оставшиеся от неприбранных трупов кости вместе с камнями попадают в бетономешалку, а затем – в бетон шлюзов и навсегда сохраняются там».

Писатель Катаев спрашивает у зам.начальника ГУЛАГа Фирина-Пупко:

– Скажите, каналоармейцы часто болели?

– Бывало, не без того, человек не железный.

– И умирали, – уточнял Катаев.

– Случалось. Все мы смертны.

– А почему мы не видели по берегам ни одного кладбища?

– Потому что здесь им не место.

В 13-й главе книги о Беломорканале советские писатели Алексей Толстой, Всеволод Иванов и Виктор Шкловский напишут: «Многие строители Беломорско-Балтийского канала получили здесь здоровье».

Вспоминает актер Вацлав Дворжецкий. Беломор – это уже не первый его лагерь. «Люди пилят, рубят, копошатся. Надо двигаться, надо выжить. Спишь тут же, на лапнике, у костра. Еды горячей нет. Дают кружку пшена или кружку муки. Забирай во что хочешь. Если нет посуды, хоть в шапку. Бывало, и баланду в шапку получали. Посуды почти нет. Хозяин котелка или чайника зарабатывает на этом. Даром не даст, выторговывать надо, ждать, чтобы свое пшено поварить немного. Все всё друг у друга воруют. Остаток пищи прячь на ночь в штаны. А то спишь как убитый, тебя обыщут и отберут».

И вот в тот миг, когда тебе негде и не в чем сварить пшено, когда уже одной ногой в могиле и понимаешь это, но еще не смирился с этой мыслью, вот в этот самый миг возле тебя, доходяги, возникает человек, которого здесь называют воспитателем. Воспитателем на Беломоре может быть чекист, но чаще всего бывший уголовник, проявивший педагогические наклонности. Про таких напишут: «Воспитатели работают как художники». Воспитатель говорит доходяге: «Завтра ты еще не помрешь, не отмучаешься, а значит, обязан будешь работать. Роскошных условий пообещать не могу, но если ты дашь 115 процентов выработки, обещаю добавку к пайке». На следующий день на лесоповал приезжает повозка, покрытая брезентом. Человек с листом бумаги в руках откидывает брезент и начинает выкликать фамилии. Под брезентом в ящике дымятся пирожки. Кто-то в толпе возле повозки говорит: «Это не всем. Только тем, у кого превышение нормы». Счастливцы один пирожок сразу запихивают в рот, а второй сколько могут удерживают в руках и сперва едят его глазами. Доходяга, с которым проводил беседу воспитатель, неожиданно для себя слышит собственную фамилию. Интеллигентный человек, учитель географии, никогда в жизни он не испытывал таких сложных чувств. Бывший священник, который получал пирожки уже третий день, прекращает на секунду жевать и говорит учителю географии: «С картошкой! А бывает и с капустой». Человеческий организм на краю неожиданно притормозившей смерти и при легчайшем вмешательстве воспитателя ведет себя непредсказуемо. Иерархия ценностей рассыпается неожиданно и мгновенно. Идет реакция на корм. С ней ничего не поделать, потому что это реакция на жизнь. Если воспитательная работа все-таки не удается, то есть воспитанник все-таки подыхает – не беда, эшелоны постоянно подвозят новых и новых заключенных. Человек, который зачитывал фамилии, неожиданно обращает внимание на стоящего неподалеку мужика в треухе, осматривает его с головы до ног и говорит раздатчику: «Этому вечером дашь кило каши».

Этот – уголовник. Чекисты на Беломоре называют их «социально близкими». Такого хорошо поставить во главе бригады. Бригаду он сформирует сам. Уголовники в ней составят меньшинство, большинство политические, идущие по 58-й, как учитель географии. Бригадная система – великое изобретение. В бригаде ты не можешь не хотеть работать, ты не можешь гордо предпочесть концлагерной работе голодную смерть. Потому что если ты не работаешь, то падает бригадный процент выработки. И вся бригада теряет свой хлеб и пшено. И значит, товарищи по бригаде будут следить за тобой лучше любого надзирателя. Перевод людей на предельно простой, элементарный язык общения – работа-корм-шанс выжить – это главное достижение ОГПУ и лично Генриха Ягоды на Беломорканале.

Советские писатели пишут: «Группу лагерников отправили на изыскательские работы для определения зоны затопления. На обратном пути они заплутали. Наконец увидели вышку в лесу. На вышке стрелок. И обрадовались. Значит, домой пришли».

В конце писательской поездки на слете ударников выступил Горький. Он сказал: «Я поздравляю работников ОГПУ с их удивительной работой». Когда занавес задернулся, Горький вошел за кулисы. «Черти драповые, вы сами не знаете, что сделали», – сказал Горький чекистам. Чекисты улыбнулись. Они хорошо знали, что сделали.

За 20 месяцев через стройку прошло 280 тысяч человек. Погибло около 110 тысяч.

Работал на канале бывший крестьянин. Его звали Балабуха. Он отливал колеса для тачек, а потом и детали для шлюзовых ворот. Делал он это первобытным способом и считался ударником. Даже получил право выхода из лагеря. Около Медвежьей горы был лагерный совхоз. Балабуха как-то раз попал туда. Он увидел стадо, привезенное в эшелонах из раскулаченных районов. Коров тогда тоже ссылали. В том стаде был синий вол. Точно такой же редкий синий вол был у него в родном хозяйстве. Вол подошел к нему, замычал и стал лизать руки. Балабуха взял быка за рога, положил голову между рогов и заплакал.

Он вернулся в лагерь, пошел к начальнику и попросился на работу в совхоз.

Начальник сказал: «Зачем тебе это, ты же умеешь делать колеса для тачек». Балабуха подумал и сказал: «Ладно. Будет выходной – буду ходить к волу в гости».

Книга «Беломорско-Балтийский канал имени Сталина» должна была вызвать крайнее недоумение и раздражение Сталина. Несмотря на название, Сталина в книге несравнимо меньше, чем Ягоды. При этом Ягода на шестистах с лишним страницах не часто упоминается по фамилии. Когда о нем идет речь, он обычно называется просто «зампред». Но эта нарочитая простота и частота упоминания должна была больше всего насторожить Сталина. Очередная самореклама Ягоды в связи со строительством канала и предопределила закат его карьеры. Практической необходимости в замене Ягоды на Ежова не было. Ягода, так же как и Ежов, был абсолютно готов к проведению Большого террора по всем направлениям.

Когда Ягоду расстреляют, только в Москве и Московской области будут действовать 30 тюрем, 8 исправительных трудовых колоний, 9 сельскохозяйственных исправительных зон. В Москве – 4 колонии для несовершеннолетних. По всей стране завершено создание стройной системы лагерей. В них уже готовы места по дополнительному приему более чем миллиона новых заключенных.

Из Москвы Ягода вычищает нищих. Их отправляют в спецпоселения в Казахстан.

В 1933 году по распоряжению Ягоды в Германии закупается в большом объеме прослушивающая аппаратура. Однако прослушиваться будут не только разговоры. По ведомству Ягоды идет прослушивание грампластинок. В результате музыкальной цензуры ОГПУ запрещены песни «Яблочко», «Бублики», «Желтые перчатки», «Ботиночки». Отдельная статья – танцы. Из секретной почтотелеграммы: «Начальникам областных отделов ГПУ: не допускать к публичному исполнению как на эстраде, так и в клубах таких танцев, как фокстрот, шимми, тустеп и прочее. Подпись – Ягода». Сложно сказать, что преобладает в этой телеграмме Ягоды – страсть к цензуре или его личные вкусовые пристрастия. А вкус у него, несомненно, был. Об этом говорит документ, составленный при его аресте:

Пластинок заграничных – 399 штук.

Пальто мужских разных заграничных – 21 штука.

Шуб на беличьем меху – 4 штуки.

Кожаных и замшевых курток заграничных – 11 штук.

Костюмов мужских разных заграничных – 22 штуки.

Брюк разных – 29 пар.

Гимнастерок коверкотовых из заграничного материала, защитного цвета и др. – 29 штук.

Сапог шевровых, хромовых и др. – 19 пар.

Обуви мужской разной (ботинки, полуботинки), преимущественно заграничной – 23 пары.

Шапок меховых – 10 штук.

Кепи заграничных – 19 штук.

Носков заграничных, преимущественно шелковых – 112 пар.

Заграничного сукна – 23 куска.

Кож замшевых – 14 штук.

Беличьих шкурок – 50 штук.

Каракулевых шкурок – 43 штуки.

Лебединых шкурок – 3 штуки.

Ковров больших – 17 штук.

Ковров разных – шкуры леопарда, белого медведя, волчьи – 5 штук.

Рубах мужских шелковых заграничных – 50 штук.

Мужских кальсон шелковых заграничных – 43 пары.

Мужских верхних рубах шелкового полотна заграничных – 29 штук.

Носовых платков заграничных – 46 штук.

Перчаток заграничных – 37 пар.

Пижам разных заграничных – 17 штук.

Шарфов разных, кашне и шарфиков заграничных – 53 штуки.

Посуда антикварная разная – 1008 предметов.

Это малая часть изъятого в квартире Ягоды по Милютинскому переулку, дом 9, а также в Кремле и на его подмосковной даче с 28 марта по 5 апреля 1937 года. На самом деле этот приведенный список характерен для высшей сталинской бюрократии – как расстрелянной, так и выжившей. Справедливости ради надо сказать, что и советской интеллигенции также перепадали деньги от административно-хозяйственного управления НКВД. Первое отделение АХУ НКВД оплачивает аренду особняка на Малой Пироговке, 16 для художника Павла Корина. НКВД оплачивает отопление, уборку и прочее обслуживание особняка. Дома Горького в Москве, Горках-10 и в Крыму также на содержании ведомства Ягоды.

В Бутырском изоляторе изготовляется мебель, которая поставляется в некоторые писательские дома. В том числе писателям Киршону и Афиногенову, которые принимали участие в поездке по Беломорско-Балтийскому каналу.

А как Ягода кормил писателей в ту поездку! Сначала ели в поезде Москва-Ленинград. Это был спецсостав из мягких вагонов. Вспоминает участник поездки Авдеенко: «С той минуты, как мы стали гостями чекистов, для нас начался коммунизм. Ни за что не платим. Копченые колбасы. Сыры. Икра. Фрукты. Вина. Коньяк. Ем, пью и вспоминаю, как добирался до Москвы. Всюду вдоль полотна стояли оборванные босые дети, старики. Кожа да кости. Все тянут руки к проходящим вагонам. У всех на губах одно слово: хлеб, хлеб, хлеб».

Замначальника ГУЛАГа Фирин-Пупко заглядывает то в одно купе к писателям, то в другое, спрашивает: не нужно ли чего? Отхлебнет немного «Цинандали», расскажет немного о строительстве канала, улыбнется и идет дальше.

Потом, уже в Ленинграде – банкет в «Астории». Авдеенко вспоминает: «Я просто ошалел от изобилия. Будто ожили натюрморты из Эрмитажа. Кто чего желает, тому то официанты и подносят. Борщ, бульон, лапша, кровавые куски мяса, бифштексы по-деревенски, жареные цыплята, шашлыки, шпроты в янтарном масле, поросята, заливные осетры, персики без косточек и кожуры. Я объелся и упился».

Исторические хроники с Николаем Сванидзе: кн. 1/Марина Сванидзе. – СПб.: Амфора.ТИД Амфора, 2007, С. 410-417, 419-426, 428-434.