7. Проаналізуйте епізод останнього побачення героїв (VIII, xlii)

Випишіть слова, словосполучення, які характеризують Тетяну. Які зміни в настроях ви помітили?

1. «…Просту діву» із серцем, повним давніх мрій…»_____________

2. «Здається, краща я була..»____________________________________

____________________________________________________________

____________________________________________________________

____________________________________________________________

____________________________________________________________

________________________________________________________________________________________________________________________

Висновок:_____________________________________________

________________________________________________________________________________________________________________________________________________________________________________________________________________________________________________

Оцініть себе _______(балів)

8. Познайомтеся з роздумами про фінал двох російських літераторів: в.Г.Бєлінського та ф.М. Достоєвського.

Заповніть порівняльну таблицю:

Тези про Тетяну В.Г.Бєлінського	Тези про Тетяну Ф.М. Достоєвського

Оцініть себе _______(балів)

Висновок: Хто з літераторів краще розуміє почуття героїні (до Онєгіна, її власні почуття?

___________________________________________________________________________________________________________________________________________________________________________________________________________________________________________________________________________________________________________________________________________________________________________________________________________________________________

Оцініть себе _______(балів)

В. Г. Белинский. Отрывок из статьи «Сочинения Александра Пушки­на» (статья девятая):

«Теперь перейдём прямо к объяснению Татьяны с Онегиным. В этом объяснении всё существо Татьяны выразилось вполне. В этом объяснении высказалось всё, что составляет сущность русской женщины с глубокою на­турою, развитою обществом, — всё: и пламенная страсть, и задушевность простого, искреннего чувства, и чистота и святость наивных движений бла­городной натуры, и резонёрство и оскорблённое самолюбие, и тщеславие добродетелью, под которую замаскирована рабская боязнь общественного мне­ния, и хитрые силлогизмы ума, светскою моралью парализовавшего вели­кодушные движения сердца... Речь Татьяны начинается упрёком, в кото­ром высказывается желание мести за оскорблённое самолюбие:

Онегин, помните ль тот час,

Когда в саду, в аллее, нас

Судьба свела, и так смиренно

Урок ваш выслушала я!

Сегодня очередь моя.

Онегин, я тогда моложе,

Я лучше, кажется, была,

И я любила вас; и что же?

Что в сердце вашем я нашла?

Какой ответ? Одну суровость.

Не правда ль? Вам была не новость

Смиренной девочки любовь?

И нынче — боже! — стынет кровь,

Как только вспомню взгляд холодный

И эту проповедь...

В самом деле, Онегин был виноват перед Татьяною в том, что он не по­любил её тогда, как она была моложе и лучше и любила его! Ведь для люб­ви только и нужно, что молодость, красота и взаимность! Вот понятия, заим­ствованные из плохих сентиментальных романов! Немая деревенская девоч­ка с детскими мечтами — и светская женщина, испытанная жизнию и стра­данием, обретшая слово для выражения своих чувств и мыслей: какая разница! И всё-таки, по мнению Татьяны, она более способна была внушить любовь тогда, нежели теперь, потому что она тогда была моложе и лучше!.. Как в этом взгляде на вещи видна русская женщина! А этот упрёк, что тог­да она нашла со стороны Онегина одну суровость? «Вам была не новость смиренной девочки любовь?» Да это уголовное преступление — не подорожить любовию нравственного эмбриона!.. <...>

Основная мысль упрёков Татьяны состоит в убеждении, что Онегин по­тому только не полюбил её тогда, что в этом не было для него очарования соблазна; а теперь приводит к её ногам жажда скандалёзной славы... Во всём этом так и пробивается страх за свою добродетель...

Тогда — не правда ли? — в пустыне,

Вдали от суетной молвы,

Я вам не нравилась... Что ж ныне

Меня преследуете вы?

Зачем у вас я на примете?

Не потому ль, что в высшем свете

Теперь являться я должна;

Что я богата и знатна;

Что муж в сраженьях изувечен;

Что нас за то ласкает двор?

Не потому ль, что мой позор

Теперь бы всеми был замечен

И мог бы в обществе принесть

Вам соблазнительную честь?

Я плачу... Если вашей Тани

Вы не забыли до сих пор,

То знайте: колкость вашей брани,

Холодный, строгий разговор,

Когда б в моей лишь было власти

Я предпочла б обидной страсти

И этим письмам и слезам.

К моим младенческим мечтам

Тогда имели вы хоть жалость,

Хоть уважение к летам...

А нынче! — что к моим ногам

Вас привело? Какая малость!

Как с вашим сердцем и умом

Быть чувства мелкого рабом?

В этих стихах так и слышится трепет за своё доброе имя в большом све­те, а в следующих затем представляются неоспоримые доказательства глу­бочайшего презрения к большому свету... Какое противоречие! И что всего грустнее, то и другое истинно в Татьяне... <...>

Татьяна не любит света и за счастие почла бы навсегда оставить его для деревни; но пока она в свете — его мнение всегда будет её идолом, и страх его суда всегда будет её добродетелью...

А счастье было так возможно,

Так близко!.. Но судьба моя

Уж решена; неосторожно,

Быть может, поступила я:

Меня с слезами заклинаний

Молила мать; для бедной Тани

Все были жребии равны...

Я вышла замуж.

Вы должны,

Я вас прошу, меня оставить;

Я знаю: в вашем сердце есть

И гордость, и прямая честь.

Я вас люблю (к чему лукавить?),

Но я другому отдана,

Я буду век ему верна.

Последние стихи удивительны — подлинно конец венчает дело! <...> Вот истинная гордость женской добродетели! Но я другому отдана, — именно отдана, а не отдалась¹. Вечная верность — кому и в чём? Вер­ность таким отношениям, которые составляют профанацию чувства и чистоты женственности, потому что некоторые отношения, не освящае­мые любовию, в высшей степени безнравственны... Но у нас как-то всё это клеится вместе: поэзия — и жизнь, любовь — и брак по расчёту, жизнь сердцем — и строгое исполнение внешних обязанностей, внутренне ежечасно нарушаемых... Жизнь женщины по преимуществу сосредоточена в жизни сердца; любить — значит для неё жить, а жертвовать — значит любить. Для этой роли создала природа Татьяну; но общество пересозда­ло её...»

Отрывок из речи Ф. М. Достоевского о Пушкине, произнесённой 8 ию­ня 1880 г. в заседании Общества любителей российской словесности:

«Может быть, Пушкин даже лучше бы сделал, если бы назвал свою поэму именем Татьяны, а не Онегина, ибо бесспорно она главная героиня поэмы. Это положительный тип, а не отрицательный, это тип положи­тельной красоты, это апофеоза русской женщины, и ей предназначил по­эт высказать мысль поэмы в знаменитой сцене последней встречи Татья­ны с Онегиным. Можно даже сказать, что такой красоты положительный тип русской женщины почти уже и не повторялся в нашей художествен­ной литературе — кроме разве образа Лизы в «Дворянском гнезде» Тур­генева. Но манера глядеть свысока сделала то, что Онегин совсем даже не узнал Татьяну, когда встретил её в первый раз, в глуши, в скромном об­разе чистой, невинной девушки, так оробевшей пред ним с первого разу. Он не сумел отличить в бедной девочке законченности и совершенства и действительно, может быть, принял её за «нравственный эмбрион». Это она-то эмбрион, это после письма-то её к Онегину! Если есть кто нравст­венный эмбрион в поэме, так это, конечно, он сам, Онегин, и это бесспор­но. Да и совсем не мог он узнать её: разве он знает душу человеческую? Это отвлечённый человек, это беспокойный мечтатель во всю его жизнь. Не узнал он её и потом в Петербурге, в образе знатной дамы, когда, по его же словам, в письме к Татьяне, «постигал душой все её совершенст­ва». Но это только слова: она прошла в его жизни мимо него не узнанная и не оценённая им; в том и трагедия их романа. <...>

...Кто сказал, что светская, придворная жизнь тлетворно коснулась её души и что именно сан светской дамы и новые светские понятия были от­части причиной отказа её Онегину? Нет, это не так было. Нет, это та же Та­ня, та же прежняя деревенская Таня! Она не испорчена, она, напротив, уд­ручена этою пышною петербургскою жизнью, надломлена и страдает; она ненавидит свой сан светской дамы, и кто судит о ней иначе, тот совсем не понимает того, что хотел сказать Пушкин.

И вот она твёрдо говорит Онегину:

Но я другому отдана

И буду век ему верна.

Высказала она это именно как русская женщина, в этом её апофеоза. Она высказывает правду поэмы. О, я ни слова не скажу про её религиозные убеж­дения, про взгляд на таинство брака — нет, этого я не коснусь. Но что же: по­тому ли она отказалась идти за ним, несмотря на то, что сама же сказала ему: «Я вас люблю», потому ли, что она, «как русская женщина» (а не южная или не французская какая-нибудь), не способна на смелый шаг, не в силах порвать свои путы, не в силах пожертвовать обаянием почестей, богатства, светского своего значения, условиями добродетели? Нет, русская женщина смела. Рус­ская женщина смело пойдет за тем, во что поверит, и она доказала это. Но она «другому отдана и будет век ему верна». Кому же, чему же верна? Каким это обязанностям? Этому-то старику генералу, которого она не может же любить, потому что любит Онегина, и за которого вышла потому только, что её «с сле­зами заклинаний молила мать», а в обиженной, израненной душе её было тог­да лишь отчаяние и никакой надежды, никакого просвета? Да, верна этому ге­нералу, её мужу, честному человеку, её любящему, её уважающему и ею гор­дящемуся. Пусть её «молила мать», но ведь она, а не кто другая, дала согла­сие, она ведь, она сама поклялась ему быть честною женой его. Пусть она вы­шла за него с отчаяния, но теперь он её муж, и измена её покроет его позором, стыдом и убьёт его. А разве может человек основать своё счастье на несчастье другого? Счастье не в одних только наслаждениях любви, а и в высшей гармо­нии духа. Чем успокоить дух, если назади стоит нечестный, безжалостный, бесчеловечный поступок? Ей бежать из-за того только, что тут моё счастье? Но какое же может быть счастье, если оно основано на чужом несчастии? Поз­вольте, представьте, что вы сами возводите здание судьбы человеческой с це­лью в финале осчастливить людей, дать им, наконец, мир и покой. И вот представьте себе тоже, что для этого необходимо и неминуемо надо замучить всего только лишь одно человеческое существо, мало того — пусть даже не столь достойное, смешное даже на иной взгляд существо, не Шекспира како­го-нибудь, а просто честного старика, мужа молодой жены, в любовь которой он верит слепо, хотя сердца её не знает вовсе, уважает её, гордится ею, счаст­лив ею и покоен. И вот только его надо опозорить, обесчестить и замучить, и на слезах этого обесчещенного старика возвести ваше здание! Согласитесь ли вы быть архитектором такого здания на этом условии? Вот вопрос. И можете ли вы допустить хоть на минуту идею, что люди, для которых вы строили это здание, согласились бы сами принять от вас такое счастие, если в фундаменте его заложено страдание, положим, хоть и ничтожного существа, но безжалост­но и несправедливо замученного, и, приняв это счастие, остаться навеки счас­тливыми? Скажите, могла ли решить иначе Татьяна, с её высокою душой, с её сердцем, столько пострадавшим? Нет: чистая русская душа решает вот как: «Пусть, пусть я одна лишусь счастия, пусть моё несчастье безмерно сильнее, чем несчастье этого старика, пусть, наконец, никто и никогда, а этот старик тоже, не узнают моей жертвы и не оценят её, но не хочу быть счастливою, за­губив другого!» Тут трагедия, она и совершается, и перейти предела нельзя, уже поздно, и вот Татьяна отсылает Онегина. Скажут: да ведь несчастен же и Онегин; одного спасла, а другого погубила! Позвольте, тут другой вопрос, и да­же, может быть, самый важный в поэме. Кстати, вопрос: Почему Татьяна не пошла с Онегиным?- имеет у нас, по крайней мере в литературе нашей, своего рода историю весьма характерную, а потому я и позволил себе так об этом вопросе распространиться. И всего характернее, что нравственное разреше­ние этого вопроса столь долго подвергалось у нас сомнению. Я вот как ду­маю: если бы Татьяна даже стала свободною, если б умер её старый муж и она овдовела, то и тогда бы она не пошла за Онегиным. Надобно же пони­мать всю суть этого характера! Ведь она же видит, кто он такой: вечный скиталец увидал вдруг женщину, которою прежде пренебрёг, в новой блес­тящей недосягаемой обстановке, — да ведь в этой обстановке-то, пожалуй, и вся суть дела. Ведь этой девочке, которую он чуть не презирал, теперь по­клоняется свет — свет, этот страшный авторитет для Онегина, несмотря на все его мировые стремления, — вот ведь, вот почему он бросается к ней осле­плённый! Вот мой идеал, восклицает он, вот мое спасение, вот исход тоски моей, я проглядел его, а «счастье было так возможно, так близко!» И как прежде Алеко к Земфире, так и он устремляется к Татьяне, ища в новой причудливой фантазии всех своих разрешений. Да разве этого не видит в нём Татьяна, да разве она не разглядела его уже давно? Ведь она твёрдо знает, что он в сущности любит только свою новую фантазию, а не её, сми­ренную, как и прежде, Татьяну! Она знает, что он принимает её за что-то другое, а не за то, что она есть, что не её даже он и любит, что, может быть, он и никого не любит, да и не способен даже кого-нибудь любить, несмотря на то, что так мучительно страдает! Любит фантазию, да ведь он и сам фан­тазия. Ведь если она пойдёт за ним, то он завтра же разочаруется и взгля­нет на свое увлечение насмешливо. У него никакой почвы, это былинка, но­симая ветром. Не такова она вовсе: у ней и в отчаянии, и в страдальческом сознании, что погибла её жизнь, всё-таки есть нечто твёрдое и незыблемое, на что опирается её душа. Это её воспоминания детства, воспоминания ро­дины, деревенской глуши, в которой началась её смиренная, чистая жизнь, — это «крест и тень ветвей над могилой её бедной няни». О, эти воспомина­ния и прежние образы ей теперь всего драгоценнее, эти образы одни только и остались ей, но они-то и спасают её душу от окончательного отчаяния. И этого немало, нет, тут уже многое, потому что тут целое основание, тут не­что незыблемое и неразрушимое. Тут соприкосновение с родиной, с родным народом, с его святынею. А у него что есть и кто он такой? Не идти же ей за ним из сострадания, чтобы только потешить его, чтобы хоть на время из бесконечной любовной жалости подарить ему призрак счастья, твёрдо зная наперёд, что он завтра же посмотрит на это счастье своё насмешливо. Нет, есть глубокие и твёрдые души, которые не могут сознательно отдать святы­ню свою на позор, хотя бы и из бесконечного сострадания. Нет, Татьяна не могла пойти за Онегиным».