Глава 13. Экономические конфликты

35. Э. Дюркгейм. [Общественное разделение труда и классовые конфликты]

<…> Если труд все более разделяется по мере того, как общества становятся более объемистыми и плотными, то не потому, что в них более разнообразны внешние обстоятельства, а потому, что борьба за жизнь в них более энергична. Дарвин весьма справедливо заметил, что конкурен­ция между двумя организмами тем сильнее, чем они сходнее. Имея те же потребности, преследуя те же цели, они повсюду оказываются соперниками. Пока ресурсов у них имеется больше, чем нужно, они могут еще жить бок о бок; но если число их увеличивается в такой пропорции, что не все аппетиты могут быть достаточно удовлетворены, то вспыхивает война, и она тем яростнее, чем сильнее эта недостаточность, т. е. чем больше число конкурентов. Совсем не то видим мы, когда сосуществующие рядом индивиды принадлежат к различным видам или разновидностям. Так как они не питаются одинаковым образом и не ведут одинакового образа жизни, то они не стесняют друг друга; то, что вызывает благоденствие одних, не представляет ценно­сти для других. Конфликты случаются тем реже, чем реже встречаются и чем дальше друг от друга находят­ся эти виды или разновидности. <…>.

Люди подвержены тому же закону. В одном и том же городе различные профессии могут сосуществовать, не будучи вынуждены вредить друг другу, так как они преследуют различные цели. Солдат стремится к воен­ной славе, священник — к моральному авторитету, государственный деятель — к власти, промышленник — к богатству, ученый — к научной славе; каждый из них может, таким образом, достигнуть своей цели, не ме­шая другим достигнуть их цели. Так же обстоит дело даже тогда, когда функции менее удалены друг от друга. Окулист не конкурирует со специалистом по психическим заболеваниям, сапожник — с шапочником, каменщик — со столяром, физик — с химиком и т. д. Так как они занимаются разными делами, то они могут заниматься ими параллельно.

Но чем больше сближаются функции, чем больше между ними точек соприкосновения, тем более, следо­вательно, они расположены к борьбе. Поскольку в этом случае они удовлетворяют различными способами оди­наковые потребности, они неизбежно стараются так или иначе что-то захватывать друг у друга. Судья ни­ когда не конкурирует с промышленником; но пивовар и виноградарь, суконщик и фабрикант шелковых изде­лий, поэт и музыкант часто пытаются вытеснить друг друга. Что же касается тех, которые исполняют как раз одну и ту же функцию, то одни могут благоденствовать только за счет других. Значит, если представить себе различные функции в виде разветвляющегося пучка, исходящего из общего основания, то борьба минималь­на между крайними точками, постепенно увеличиваясь по мере приближения к центру. Так происходит не только в отдельных городах, но и на всем пространстве общества. Сходные профессии, расположенные в раз­личных точках территории, тем сильнее конкурируют друг с другом, чем они' более сходны, если только трудности сообщения и перевозки не ограничивают круг их действия

Исходя из этого, легко понять, что всякое уплотне­ние социальной массы, особенно если оно сопровожда­ется ростом населения, с необходимостью вызывает прогресс разделения труда. <…>

<…> По мере того как все больше специализируются промышленные занятия, вместо возрастания солидарности замечается обостре­ние борьбы. В средние века работник повсюду жил вместе с хозяином, деля с ним труд «в той же лавке, за тем же станком». Оба составляли часть одной и той же корпорации и вели одинаковое существование. «И тот и другой были почти равны; кто прошел ученье, мог по крайней мере во многих ремеслах устроиться самостоя­тельно, если он имел необходимые для этого средства». Таким образом, столкновения были абсолютным ис­ключением. Начиная с XV в. положение вещей стало изменяться. «Цех более не общее убежище — это ис­ключительная собственность хозяев, которые сами вер­шат там все дела... С тех пор устанавливается глубокая демаркационная черта между мастерами и подмастерья­ми. Последние образовали особое сословие; они имели свои привычки, свои правила, свои независимые ассо­циации». Когда произошло это отделение, столкнове­ний стало много. «Как только подмастерья сочли, что имеют основание быть недовольными, они стали устра­ивать стачки или поражали отлучением город, патрона, и все обязаны были подчиниться решению... Сила ассо­циации дала рабочим возможность бороться равным оружием против своих патронов». Однако положение вещей было тогда далеко от «того, какое мы видим теперь. Подмастерья восставали, чтобы получить боль­шую плату или какое-нибудь другое изменение в усло­виях труда, но они не считали патрона вечным врагом, которому повинуются по принуждению. Хотели заста­вить его уступить в одном пункте и этого энергично добивались, но борьба не была постоянной; мастерские не заключали в себе двух враждебных рас: наши со­циалистические идеи были неизвестны». Наконец, в XVII в. начинается третья фаза этой истории рабочих классов: появление крупной промышленности. Рабо­чий вполне отделяется от патрона. «Он в некотором роде завербован. Каждый имеет свое занятие, и система разделения труда несколько прогрессирует. В мануфак­туре Ван-Робе, в которой было занято 1692 рабочих, были особые мастерские для колесного, ножевого мас­терства, для стирки, крашения, набирания основы, и даже сами ткацкие мастерские заключали в себе не­сколько видов рабочих, труд которых был совершенно различен». Параллельно с возрастанием специализа­ции учащаются бунты. «Малейшего повода к неудо­вольствию было достаточно, чтобы навлечь на какой-нибудь дом отлучение, и горе подмастерью, который бы ослушался решения общины». Достаточно хорошо из­вестно, что с тех пор борьба только обострялась.

Мы увидим, правда…, что эта натянутость социальных отношений отчасти происхо­дит оттого, что рабочие классы не согласны с созданны­ми для них условиями, но слишком часто принимают их вынужденно, не имея средств завоевать себе другие. Однако одно это принуждение не может объяснить раз­бираемого явления. В самом деле, оно давит с одинако­вой тяжестью на всех, обделенных судьбой, и, однако, это состояние постоянной вражды свойственно только промышленному миру. Кроме того, внутри этого мира оно одно и то же для всех рабочих. Но мелкая промыш­ленность, где труд менее разделен, представляет зрели­ще относительной гармонии между хозяином и рабо­чим; только в крупной промышленности так остры эти междоусобицы. Значит, отчасти они зависят от другой причины.

<…> Недостаточно, однако, того, чтобы существовали пра­вила; иногда сами эти правила бывают причиной зла. Это мы и видим в классовых войнах. Институт классов или каст составляет организацию разделения труда, притом организацию сильно регламентированную, од­нако она часто служит причиной раздоров. Низшие классы, недовольные положением, доставшимся им по обычаю или по закону, стремятся к функциям, которые им запрещены, и стараются отнять их у владеющих ими. Отсюда междоусобные войны, вызываемые спосо­бом разделения труда. <…>

<…> Равенство во внешних условиях борьбы необходимо не только для того, чтобы привязывать каждого индивида к его функции, но еще и для того, чтобы связывать функции между собой.

Договорные отношения неизбежно развиваются вмес­те с разделением труда, ибо последнее невозможно без обмена, юридической формой которого является дого­вор. Иначе говоря, одна из важных разновидностей органической солидарности есть то, что можно было бы назвать договорной солидарностью. Без сомнения, оши­бочно думать, что все общественные отношения могут быть сведены к договору, тем более что договор пред­полагает нечто иное, чем он сам; однако существуют особые узы, берущие начало в воле индивидов. Суще­ствует своеобразный consensus, который выражается в договоре и который в высших видах представляет важ­ный фактор общего consensus'a. Необходимо, стало быть, чтобы в этих самых обществах договорная соли­дарность была как можно лучше защищена от всего, что может ее нарушить. Если в менее развитых общест­вах неустойчивость ее не представляется особенно опасной по причинам, которые мы уже описали, то там, где она является одной из основных форм социальной соли­дарности, угроза ей является одновременно угрозой единству социального организма. Происходящие из-за договоров конфликты становятся, таким образом, важ­нее, по мере того как сам договор приобретает большее значение в общей жизни. Поэтому, в то время как существуют первобытные общества, которые даже не вмешиваются для разрешения таких конфликтов…, до­говорное право цивилизованных народов становится все объемистей; оно не имеет другой цели, кроме как обеспечить регулярное сотрудничество вступающих та­ким образом в отношения функций.

Но для достижения этого результата недостаточно, чтобы общественная власть следила за исполнением заключенных договоров. Необходимо еще, чтоб, по крайней мере в среднем числе случаев, они исполня­лись добровольно. Если бы договоры соблюдались толь­ко благодаря силе или из страха силы, то договорная солидарность была бы очень ненадежной. Чисто внеш­ний порядок плохо скрывал бы раздоры, которые труд­но было бы без конца сдерживать. Но, говорят, для избежания этой опасности достаточно, чтобы договоры заключались добровольно. Это верно; но трудность от этого не исчезает: что, в самом деле, представляет собой добровольное соглашение? Словесное или письменное согласие — недостаточное доказательство добровольно­сти; такое согласие может быть вынужденным. Значит, необходимо, чтобы отсутствовало всякое принуждение; но где начинается принуждение? Оно не состоит только в прямом применении насилия, ибо непрямое насилие также успешно подавляет свободу. Если обязательство, вырванное угрозой смерти, юридически и морально равно нулю, то почему оно будет иметь значение, если для получения его я воспользовался положением, при­чиной которого я, правда, не был, но которое поставило другого в необходимость уступить мне или умереть.