2. Содержание античной риторики

Согласно античному канону риторика включает в себя пять частей, соответствующих пяти необходимым (и обя­зательным) этапам работы оратора над речью: 1) нахожде­ние темы (inventio), 2) расположение материала (dispositio), 3) словесное выражение (elocutio), 4) запоминание (memoria), 5) произнесение (vox) (Лингвистический энциклопедический словарь 1990: 417; Coseriu 1981: 165). Другими словами, классическая схема риторики состоит в следующем: 1) най­ти, что сказать, 2) найденное расположить по порядку, 3) придать ему словесную форму, 4) утвердить все это в памяти, 5) произнести (Кохтев 1994: 13). Таким образом, риторический процесс охватывает весь путь от замысла ора­тора к звучащему слову.

Инвенция (inventio; invenire quid dicas букв, 'изобрести, что сказать')- Перед оратором прежде всего стоит выбор темы и цели выступления. Он должен отчетливо представлять себе,

20

о чем и для чего он будет говорить. Важно также, чтобы он помнил об этом в каждый момент речи.

Схема инвенции традиционно включает в себя три части: «нравы», «аргументы» и «отрасти*.

Под понятием «нравы» в риторике подразумеваются те качества, которые позволяют оратору установить контакт с аудиторией и утвердить свой авторитет. Аристотель называет три причины, вызывающие безоговорочное доверие к гово­рящему, — это рассудительность, добродетельность и добро­желательность. Если слушателям кажется, что оратор обла­дает всеми этими качествами, они непременно чувствуют к нему доверие (Аристотель 2000: 59).

Главная задача оратора — представить аудитории убе­дительные «аргументы» в доказательство своей правоты. Изучение различных способов доказательств включает в себя описание собственно аргументов и так называемых общих мест. Аргументом в риторике называется форма рассуж­дения, имеющая целью из известных положений вывести новое.

Основные виды аргументов следующие.¹

Силлогизм (две посылки, один вывод). Более всего этот вид аргумента свойствен научному доказательству, принято­му в логике. Например: (1) Следует любить то, что обла­гораживает. Изящные искусства облагораживают. Следова­тельно, надо любить изящные искусства.²

Энтимема — один из видов силлогизма, в котором одна из посылок остается неявной («в уме») и аргумент сводится к двум положениям (антецеденту и следствию). Этот вид силлогизма более подходит для использования в речи, где многие моменты остаются невыраженными. Приведенный выше пример собственно силлогизма в этом случае приобре­тает вид: (2) Следует любить то, что облагораживает. Значит, надо любить изящные искусства. Ср. пример эн-тимемы из «Риторики» Аристотеля: (3) Благоразумным кто рожден, тому не следует / Детей чрезмерно мудрыми вос­питывать. / Таким присуща праздность, кроме этого }

¹ Подробное описание видов аргументов ом. (Безменова 1991; 24-29).

² Примеры вояты у Н. А. Беаыоновой (там же).

21

Сограждан зависть возбуждают лютую (Аристотель 2000: 93).

Эпихерема — развернутый силлогизм. Так, приведенный выше собственно силлогизм можно развернуть в следующую цепочку умозаключений: (4) Кто может не любить изящные искусства? Они обогащают наш ум, смягчают наши нравы; именно они. совершенствуют род человеческий. Самолюбия и здравого смысла достаточно, чтобы понять их неоцени­мую пользу и необходимость развития.

Дилемма — разновидность сложного силлогизма (две противоположные посылки и одно умозаключение). В каче­стве примера можно привести реакцию римского сената на уговоры Тарквиниев возвратить им имущество, блага и пра­ва: (5) Не вернуть им их — дать предлог к войне; вер­нуть — представить им оружие и средства нападения.

Сорит — цепочка взаимосвязанных положений. Напри­мер: (6) Верующий человек почитает бога; тот, кто чтит бога, чтит его заветы; один из заветов — милосердие к ближнему; милосердие предупреждает преступление, облег­чая страдания и нищету; предупреждение преступлений служит интересам государства.

Кроме аргументов, различающихся по форме рассужде­ния, в риторике рассматривались также аргументы, учиты­вающие источник, происхождение. Таковыми признавались: пример — силлогизм, одной из посылок которого является исторический факт или интересное событие; индукция — общий вывод, проистекающий из различных частных при­меров; «личный» аргумент — вывод, проистекающий из посылок, действий или слов оппонента, противопоставлен­ных оратором своим собственным посылкам, действиям или словам.

Среди общих способов убеждения Аристотель уделяет основное внимание примеру и энтимеме. При этом предпо­чтение он оказывает энтимеме как собственно риторическому средству: «Примерами следует пользоваться в том случае, когда для доказательства нет энтимем, ибо убеждают с их помощью, когда же энтимемы есть, то примерами следует пользоваться как свидетельствами после энтимем в виде эпилога, тогда как в начале они похожи на индукцию, а

22

ораторским речам индукция не свойственна, за исключением немногих случаев, когда же они помещены в конце, то похожи на свидетельства, а свидетель всегда вызывает до­верие. Поэтому если поместить их в начале, необходимо говорить много, а в конце — достаточно одного примера, ибо свидетель, заслуживающий веры, полезен даже один* (Аристотель 2000: 93).

Правила применения аргументов: 1) доказательст­ва ■— основа ораторской речи; 2) доказательства следует не столько умножать, сколько взвешивать; 3) отбрасывать ар­гументы, которые могут быть отвергнуты.

В основе классического учения о «страстях» лежит пред­ставление о двух главных человеческих страстях — Любви и Ненависти. Именно они формируют все другие, второсте­пенные чувства. По определению Аристотеля, «страсти — это все то, под влиянием чего изменяется состояние людей и принимаются различные решения, а также то, с чем связано огорчение или удовольствие: например, гнев, со­страдание, страх и всем им подобные и противоположные им чувства* (там же: 60). Аристотель дает подробную ха­рактеристику чувству гнева, пренебрежения, милости, лю­бви, страха, стыда и другим человеческим свойствам, ис­пользуемым оратором в «искусстве убеждать* аудиторию. Он описывает также возможное воздействие речи на лю­дей различных возрастных и социальных групп (там же: 60-88).

Соотношение между «нравами», «аргументами» и «страс­тями», т. е. тремя основными разделами инвенции, можно выразить следующей формулой поведения оратора: привлечь нравом, убедить аргументом, тронуть чувством.

Общие правила инвенции, обязательные для любого оратора:

1) «нравы», «аргументы* и «страсти» должны взаимо­ действовать для достижения единой цели — убеждения;

2. один из трех подходов должен быть выбран в качестве доминирующего;

3. «нравы* и «отраоти» более всего подходят для сочи­ нений, адресованных «слабым, чувственным людям и моло­ дежи»;

23

4. аргументы должны преобладать в речи, обращенной к людям степенным и разумным;

5. злоупотребление нравами и страстями легко высмеи­ вается;

6. использование опыта предшествующих поколений ора­ торов (Безменова 1991: 26-27).

Кроме собственно доказательств к инвенции относятся также «общие места* аргументов. Античные риторы подчер­кивали, что все сюжеты, темы, объекты ораторского выступ­ления имеют определенное сходство и могут рассматриваться под общим углом зрения. Такое сходство может быть внут­ренним, исходящим из самого предмета — внутренние общие места (определение, или дефиниция, перечисление частей, сравнение, обстоятельство) и внешним, представляющим со­бой дополнительную аргументацию не обязательно логичес­кого характера — внешние общие места (постановления, законы, свидетельские показания и т. п.) (там же: 27-28).

Таким образом, инвенцию можно назвать этапом упоря­дочивания мысли о предмете речи. Она предполагает выбор определенной стратегии аргументации. Эта стратегия может быть обусловлена тем образом, который оратор предполагает создать у аудитории («нравы*), либо той реакцией слушате­лей, на которую рассчитывает оратор («страсти^), либо по­тенциальной возможностью раскрытия темы сообщения («ар­гументы»).

Классическая инвенция обращена к анализу трех сторон акта коммуникации, которые ныне принято называть: от­правитель речи (говорящий) — получатель речи (слуша­тель) — сама речь (текст). В современной лингвистической теории этим составляющим акта коммуникации уделяется значительное место (в том числе и в лингвистике текста).

Диспозиция (dispositio; inventa disponere букв, 'располо­жить изобретенное'). Основное назначение диспозиции — членение тематического материала, полученного в результате инвенции, и определение порядка следования частей.

Огромное внимание, с которым античные ораторы отно­сились к данному этапу работы над речью, нагляднее всего демонстрируют следующие слова Платона: «Всякая речь дол­жна быть составлена, словно живое существо, — у нее

24

должно быть тело с головой и ногами, причем туловище и конечности должны подходить друг к другу и соответствовать целому» (Платон 1970: 203) — цит. по (Кохтев 1992: 8). Оратор должен ясно представлять себе общий принцип и частные задачи речи и в соответствии с этим строить свою ар гументацию.

Согласно античному канону³ речь делится на шесть ча­стей: введение, предложение, повествование, подтверждение, опровержение и заключение. Для менее значительных тем диспозиция может быть ограничена тремя основными частя­ми: вступлением, подтверждением и заключением. (Нетрудно заметить, что в подавляющем большинстве современных об­щественно-политических и научных текстов наличествуют только три упомянутые выше части.)

Главным общим правилом диспозиции является следую­щее: оратор должен помнить о цельности сочинения и с этой целью кратко, в одной фразе, резюмировать и держать в уме свое мнение по поводу излагаемого сюжета. Я думаю, что это правило могло бы сослужить добрую службу многим современным публичным сочинителям.

Введение. Главная цель введения — расположить в свою пользу аудиторию. Для достижения этой цели применяются три типа введения: простое (введение в предмет согласно заявленной теме), косвенное (используется в сложных слу­чаях, когда оратор сталкивается с явно враждебной аудито­рией) и внезапное (ex abrupto 'сразу, внезапно') — резко эмоциональное начало, применяемое в редких случаях. Клас­сическим примером внезапного начала может служить одна из знаменитых речей Цицерона Катилине: "Quousque tandem abutere, Catilina, patientia nostra? Quam diu etiam furor iste tuus nos eludet? Quem ad finem sese effrenata jactabit auda-cia?" «Доколе же, наконец, Катилина, ты будешь злоупот­реблять нашим терпением? До каких пор твое бешенство будет ускользать от нас? Где предел твоей необузданной дерзости?»• (Бабичев, Боровский 1982: 676).

Античные риторы придавали вступлению исключительно важное значение. Аристотель учил: «Итак, вступление есть

Общую характеристику диспозиции ом, (Бозмоиова 1091: 29-34),

25

начало речи, то же, что в поэтическом произведении — пролог, а в игре на флейте ■— прелюдия. Все эти части — начало, они как бы прокладывают путь для последующего» (Аристотель 2000: 136).

Правила работы над введением:

1. обратить особое внимание на введение, от которого в значительной мере зависит успех всего сочинения в целом;

2. во введении использовать «нравы»;

3. сочинять введение, исходя из существа рассматривае­ мой темы, не допуская «забегания» вперед;

4. писать введение последним (по совету Цицерона);

5. избегать как банального, так и излишне экстравагант­ ного введения;

6. стиль введения прежде всего должен быть доступным.

Предложение (теорема) — этап, в некотором смысле дуб­лирующий инвенцию. Предложение состоит из разложения темы на составные части и представления ее в резюмиро­ванном виде. Необходимость включения этого этапа в общий цикл обусловливается сложным и неочевидным характером темы.

Повествование (наррация) включает в себя прежде всего изложение основных фактов, составляющих композицию те­мы: описание предметов, мест, лиц.

Правила наррации:

1. повествование должно затрагивать только основные факты, имеющие непосредственное отношение к теме;

2. факты должны находиться в соответствии с действу­ ющими лицами, т. е. должны быть правдоподобными;

3. повествование должно быть кратким и четким;

4. интерес ко всей речи в значительной мере зависит от эффекта, вызванного изложением фактов;

5. наррация должна сопровождаться описанием, ожив­ ляющим сухие факты;

6. для описания следует выбрать наиболее выгодную точку зрения;

7. при описании следует избегать расплывчатости и излишних деталей;

6. место описания — в начале повествования.

26

Подтверждение (конфирмация) ■— основной этап диспо­зиции. Именно на этом этапе оратору предстоит развернуть аргументацию, от которой зависит успех речи. Основная задача подтверждения — доказательство истинности посы­лок, выдвинутых в предложении.

Правила конфирмации:

1) в подтверждении должны быть собраны воедино все за­ мечания касательно применения необходимых доказательств;

2. с этой целью необходимо осуществить ревизию всех «общих мест*, рассмотренных в инвенции;

3. при выборе аргументов менее заботиться об их коли­ честве, нежели их качестве;

4. наилучшим признается так называемый Гомеров по­ рядок следования аргументов: вначале сильные аргументы, затем несколько доказательств средней силы, в конце — один наиболее мощный аргумент;

5. тщательно избегать нисходящего порядка аргументов;

6. сильные аргументы следует изолировать и преподно­ сить в самой простой форме, слабые — группировать но нескольку, для того чтобы они поддерживали друг друга.

Заключение — последний этап диспозиции. По Аристо­телю, «заключение преследует четыре цели: расположить слушателя доброжелательно к себе и недоброжелательно к противнику; усилить или умалить значение дела; разжечь страсти у слушателя; напомнить, о чем шла речь» (Аристо­тель 2000: 147).

Правила работы над заключением:

1. заключение должно содержать резюме аргументации, развернутой в подтверждении, и вызывать эмоции публики;

2. заключение требует точности изложения и разнообра­ зия в стиле;

3. из подтверждения отбираются наиболее сильные места;

4) при использовании «страстей«' следует помнить об умеренности;

5) стиль заключения должен быть живым и эмоциональ­ но насыщенным.

Диспозиция является следующим (за инвенцией) этапом работы автора над речью, этапом, предшествующим непо­средственной вербализации замысла. Необходимость этого

27

этапа диктуется двумя фундаментальными свойствами ре­чи — линейностью и дискретностью (членимостью). В ре­зультате инвенции тема оказывается расчлененной на не­сколько частей (субконцептов), позволяющих наглядно пред­ставить себе («в уме») содержание речи. Таким образом, если инвенция является этапом конкретизации и упорядочивания мысли, то основное содержание диспозиции сводится к син­тагматической аранжировке темы. Но тема как набор суб­концептов не имеет линейной конфигурации, она не может быть сразу, единовременно обрушена на аудиторию. Дело в том, что если при зрительном восприятии пейзажа или картины, как отмечает Батте, «мысли входят в наше созна­ние толпой» ((Batteux 1793: 264) — цит. по (Безменова 1991: 33)), то при восприятии речи «мысли, привязанные к ... словам, появляются друг за дружкой, достигая таким обра­зом сознания слушающего* (там же).

Таким образом, с одной стороны, линейность речи дик­тует необходимость линейного представления субконцептов, составляющих тему. С другой стороны, дискретность речи, возможность вычленения отдельных фрагментов сообщения облегчает автору концептуальное построение речи в соответ­ствии со своими коммуникативными намерениями.

Античные авторы обращали внимание на многие особен­ности речи, которые в современной науке являются предме­том специального изучения. Вспомним, например, известный в психологии «закон первого и последнего места* (или «эффект края»), согласно которому при прочих равных ус­ловиях лучше запоминается та информация, которая распо­ложена в начале и конце сообщения (Зимняя 1990: 168). Этот закон прекрасно согласуется с античным правилом расположения аргументов в речи, когда наилучшим призна­ется так называемый гомеров порядок. Располагая наиболее важные элементы доказательства в начале и конце речи, античные авторы добивались высшей убедительности своих выступлений.

Элокуция (elocutio; ornare verbis букв, 'украсить слова­ми') — это словесное выражение того, что уже содержатель­но определено и расчленено (на этапе инвенции), а также расположено в определенном порядке (на этане диспозиции).

28

Именно на этом этапе замысел автора получает свою кон­кретную словесную форму (Лингвистический энциклопеди­ческий словарь 1990: 493).⁴ Элокуция как центральная часть риторики, как учение о словесном выражении в дальнейшем стала основой для выделения стилистики в качестве само­стоятельной лингвистической дисциплины (там же).

Содержание элокуции составляют общие наблюдения над различными грамматическими формами и конструкциями (предложение, фраза, период), описание и классификация риторических фигур, учение о стиле и его разновидностях, учение о «формах» стиля и «формах» речи.

Еще Аристотелем были выделены три вида конструкций: предложение, или выражение простого суждения, фраза, или связка суждений, образующая умозаключение; период, или связка умозаключений, служащая полному раскрытию раз­вернутой концепции. По мнению Н. А. Безменовой, именно в риторике (Batteux 1793) была выдвинута гипотеза об уровневой организации текста: «Если природа создала опре­деленные законы для взаимной аранжировки слов (в пред­ложении), то они должны сохраняться и для частей в периоде, и для периодов в целой речи» (Безменова 1991: 35). Идея аналогии, касающаяся взаимного расположения и отношений между мелкими и крупными языковыми едини­цами, была, как известно, популярна в античные времена; популярна она и в наши дни (см., напр. (Лайонз 1978: 25-28)).

Предметом особой заботы риторов было описание раз­личных фигур речи. Согласно традиции, идущей от Ци­церона, фигуры делятся на два больших класса: фигуры мысли (figurae sententiarum schemata) и словесные фигуры (figurae verborum). Основное различие между этими двумя большими классами состоит в том, что фигуры мысли зави­сят исключительно от воображения или изменения мысли: фигура остается одной и той же, даже если в ней заменить все слова. Словесные фигуры зависят от выбора слова, они могут исчезнуть при замене слов. Например, при замене в фигуре «сто парусов» слова «парус* на «парусник» (сто

⁴ Общее описание элокуции дается по (Безмвнова 1991: 34-43).

29

парусников), мысль сохранится, но фигура исчезнет (Безме-нова 1991: 37).

Предметом риторики являются прежде всего словесные фигуры. Фигуры, дикции затрагивают звуковой состав слов: например, синкопа — это выпадение одного или нескольких звуков в середине слова (ср.: лат. discipline — discipulina). Фигуры- конструкции представляют собой структуры, выра­жение смысла которых происходит за счет грамматической конструкции: например, силлепс — это объединение в син­таксическом построении двух или более однородных членов, так или иначе различающихся в грамматическом отношении (большинство людей говорят вместо большинство людей говорит). Выделяются также фигуры, в рамках которых слова сохраняют свое прямое значение (например, при по­вторах), и фигуры с переносным значением слов — тропы.

Особое место в риторике отводится изучению фигур с переносным значением — тропов. Переносный смысл, созда­ющий троп (от греч. хрбпа; 'вертеть, поворачивать'), возни­кает в результате определенной модификации прямого смыс­ла. Квинтилиан дает следующее определение этому понятию: «Троп есть выразительная перемена или искусный перенос слова или речи от собственного значения на другое* (Квин­тилиан 18S4) — цит. по (Кохтев 1992: 28), Основными тропами в риторике признаются метафора, метонимия, си­некдоха, эпитет, антономаза, катахреза, ономатопея, пери­фраза, аллегория, ирония, гипербола. Самым красивым и наиболее употребительным тропом с давних пор считается метафора. По словам Квинтилиана, она «дарована нам самой природой» (Античные теории языка и стиля 1996: 232).

Античные авторы обращали внимание на то, что от выбора того или иного слова, того или иного образного выражения может зависеть весь смысл фразы. Аристотель, полемизируя с софистами, писал: «Неверно утверждение Брисояа, что сквернословия нет, поскольку одно слово можно сказать вместо другого, если они значат одно и то яее. Это ошибка, ибо одно слово более употребительно, более пригод­но, чем другое, чтобы представить дело наглядно. Кроме того, разные слова представляют предмет не в одном и том же свете, так что и с этой стороны следует предположить,

30

что одно слово прекраснее или безобразнее другого* (Арис­тотель 2000: 117). Далее: «То же и в области эпитетов, можно образовывать их от худшего или постыдного, напри­мер эпитет "матереубийца", но можно и от лучшего, напри­мер "мститель за отца". Точно так же и Симонид, когда победитель состязания в беге на колесницах, запряженных мулами, предложил ему незначительную плату, отказался написать стихотворение под тем предлогом, что он затруд­няется воспевать "полуослов"; когда же получил достаточное вознаграждение, написал: Привет вам, вихреногих кобылиц дщери, хотя эти мулы были по-прежнему дочерьми ослов» (там же).

Традиция уважительного отношения точному словесному воплощению авторского замысла передавалась античными риторами из поколения в поколение. Цицерон усматривал в выборе «точных и прекрасных слов» главную заботу всех ораторов и сочинителей, считая, что он «придает речи, как прекраснейшим статуям, величие и вместе с тем красоту, патину старины» значительность, силу и мощь и прочие качества, какие только возможны. Он как бы вкладывает в предмет некую говорящую душу» (Античные теории языка и стиля 1996: 223).

Завершающий этап элокуции — учение о стиле и о жанрах речи. По мнению Аристотеля, «недостаточно знать, что следует говорить, но нужно также знать, как следует говорить» (Аристотель 2000: 113). По Аристотелю, «речи написанные воздействуют более благодаря своему стилю, чем содержанию» (там же: 114). Основное достоинство стиля заключается в его ясности, потому что только ясная речь достигает своей цели. Кроме того, стиль должен соответст­вовать предмету речи (там же: 114-115). Уже более 2000 лет назад Аристотель говорил о различном впечатлении, оказываемом на аудиторию письменными и устными текс­тами, т. е. затрагивал вопросы, по сей день составляющие предмет острейших дискуссий в науке (подробнее см. главу 6). Он объяснял, почему «речи письменного стиля представ­ляются сухими, а речи ораторов, даже произнесенные с успехом, — неискусными, когда их берут в руки для чте­ния» (там же: 134).

81

Таким образом, триада «инвенция — диспозиция — эло-куция» оказывается взаимосвязанной риторической схемой, охватывающей подготовку и собственно процесс текстообра-зования. Каждая из этих частей имеет смысл только в качестве составной части единого речетворческого процесса, начиная от зарождения авторского замысла вплоть до его реализации в речи.

Запоминание (memoria) — совокупность мнемотехниче-ских приемов, используемых для облегчения запоминания текста.

Многие античные авторы достигли известности, кроме всего прочего, также благодаря своей удивительной способ­ности к запоминанию. Квинтилиан упоминает, например, о римлянине Гортезии, который однажды после завершения аукциона, длившегося целый день, сумел без ошибок и в правильной последовательности перечислить все выставлен­ные на продажу предметы, их цены и покупателей (Mne­motechniken... 1989: 14).

В древней Греции обязательным атрибутом любого су­дебного заседания были водяные часы. С последней каплей воды в часах заканчивалось выступление оратора. Часы ставили оратора в жесткие временные рамки, заставляли его заранее планировать содержание и произнесение своей речи. Вся эта подготовительная работа производилась на этапе запоминания речи.

В основе античной мнемотехники (от греч. ywrpx] * па­мять '+ т&%щ 'искусство, мастерство') лежит убежденность в том, что из всех органов чувств человека наиболее сильным и развитым является зрение. Поэтому искусство запоминания должно опираться на зрительную память. Аристотель пола­гал даже, что мышление невозможно без конкретных (об­разных) представлений, а сама память состоит из запечат­ленных образов (Ibid.).

Один из конкретных приемов, используемых при запо­минании речи, опирается на так называемый принцип ассо­циации. Он состоит в установлении связи между восприни­маемым сообщением и другой информацией, прочно утвер­дившейся в памяти на основе прошлого опыта. Эффективные ассоциативные связи между известной и неизвестной инфор-

32

мацией оставляют в памяти человека более заметные следы, нежели изолированное заучивание новой информации. Имен­но на этом принципе основано искусство запоминания от античного времени до наших дней.

Знаменитые античные ораторы с успехом пользовались ассоциативным методом, соотнося отдельные части (положе­ния) своих речей с известным зданием (например, своим домом) или известным предметом (например, кораблем). Речи Цицерона основывались, видимо, на мысленной прогулке по своему дому. Так, вступление- он связывал с входной дверью, первый тезис — с прихожей, дальнейшие части — с другими комнатами дома. Более мелкие положения могли ассоции­роваться с различными предметами мебели и т. п. Во время выступлений он никогда не испытывал затруднений с вос­произведением речи, потому что «прогулка по дому* позво­ляла ему заглянуть во все укромные уголки и тем самым последовательно коснуться всех необходимых разделов речи.⁵ После V в. н. э. античная мнемотехника одновременно с падением Римской империи почти полностью попадает в забвение.

Произнесение (vox, pronunciatio) — искусство произне­сения речи.⁶ Успехи в красноречии, как полагали анти­чные авторы, во многом связаны с огромной работой над техникой речи. Знаменитые ораторы древности работу над исполнением речи считали само собой разумеющимся де­лом. Ср. следующую мысль Цицерона: «Нужно ли мне еще распространяться о самом исполнении, которое требует сле­дить и за телодвижениями, и за жестикуляцией, и за выражением лица, и за звуками и оттенками голоса?..» (Цицерон 1972: 80).

В произнесении речи основное внимание ораторы уделя­ли голосу, мимике и жесту. Аристотель называет три фак­тора, определяющих искусство владения голосом: «Деклама-

Б олее подробно об античном искусстве запоминания см, (Mnemotechni­ken... 1989; 14-24).

⁶ При описании данной части риторического канона испояьаопалаоь, кроме воего прочего, краткая хрестоматия по истории французской риторики XVII-XIX вв.; см. (Безменова 1991: 146-207).

SS

ционное искусство предполагает в основном использование голоса: как его следует применять для выражения той или иной страсти, например, когда нужно говорить громким голосом, когда тихим, когда средним, и как выбирать ин­тонации, например пронзительную, глухую и среднюю, и какие ритмы употреблять для каждого данного случая. Ибо есть три вещи, на которые обращают внимание: сила, гар­мония и ритм» (Аристотель 2000: 113). По словам Цицерона, существуют «два элемента, украшающие прозаическую речь: приятность слова и приятность размеров. В словах заклю­чается как бы некий материал, а в ритме — его отделкам (Античные теории языка и стиля 1996: 264).

Древние ораторы овладели искусством фиксации голосо­вых тонов, своего рода нотной записи декламации с помощью диакритических знаков, служащих для отметки просодии. В те времена существовала мелопея, или искусство создания определенных модуляций голоса. Так, например, Исократ советовал не допускать столкновения гласных, а также по­вторения одинаковых слогов на стыке слов (Античные теории языка и стиля 1996: 181). Квинтилиан предупреждал о том, что согласные так же, как и гласные, могут «враждовать» между собой, например, если на стыке слов встречаются конечный s и начальный х, еще худшая картина наблюдается при столкновении двух s, в результате чего, по его словам, получается «шипение» (там же: 253).

В античной риторике важное место отводилось мимике и жестикуляции. Изучение правил владения мимикой и жестом, ио методу Демосфена, должно было сопровождаться комплексом упражнений перед зеркалом. Риторы полагали, что жест должен сопровождать мысль и голос шаг за шагом, не обгоняя их и не задерживаясь перед ними. По их мнению, жесты должны иметь между собой определенную связь: как не всякая мысль может находиться в непосредственной бли­зости с другой, так и не всякий жест приличествует другому.

Существовало несколько общих положений о жестику­ляции, например: жест правой руки должен идти с левой стороны и заканчиваться на правой; левая рука сопровождает правую; если левая рука идет одна, это означает, вместе с поворотом головы направо, презрение или отказ; кисти рук

34

не поднимаются выше линии плеч, или, в крайнем случае, глаз, а также не опускаются ниже пояса даже в том случае, когда оратор говорит стоя и т. п.

В завершение краткого обзора античной риторики обра­тим внимание читателя на взаимосвязанность и взаимообу­словленность всех пяти этапов работы ораторов древности над речью. В классическом каноне каждый из рассмотренных выше этапов признается обязательной и необходимой состав­ной частью работы любого оратора (и сочинителя) над речью. В ходе исторического развития эти пять операций значи­тельно видоизменились. Так, учение об элокуции стало ос­новой современной стилистики, учение о запоминании пре­бывало в забвении несколько веков и по-настоящему воз­рождается только в современную эпоху.

Диалогический характер античного выступления. Ис­ключительным предметом риторики был монологический текст. Однако из этого наблюдения не следует, что античные ораторы преуменьшали значение диалога с аудиторией. Они прекрасно умели устанавливать и поддерживать тесный кон­такт со слушателями. Многие выступления знаменитых ора­торов представляли собой «свернутый* диалог, в рамках которого можно было реализовать интеллектуальное и эмо­циональное воздействие на публику. Рассмотрим, например (вслед за Н. А. Безменовой (1991: 19-21)), одну из речей Цицерона. Цицерон, давно уже не державший речей в сенате, берет слово, чтобы поблагодарить Цезаря за прощение окле­ветанного и впавшего в немилость Марцеллия. Оратор пре­красно осведомлен о крайнем недоумении, царившем среди сенаторов из-за его длительного молчания. Ср.: (7) Долго я хранил молчание. Но не из-за страха. Мешала боль за друга. Пока существует сострадание, нет места клевете. Истина всегда торжествует.

Этот лаконичный текст вызвал овацию римских сенато­ров. Однако он оказывается почти непонятным читателю, если не восстановить внутренний диалог, который Цицерон ведет с аудиторией.

«Долго я хранил молчание*. Эта фраза звучит как вызов на диалог для объяснения своего молчания, которое молва приписывала опасению Цицерона оказаться неугодным Це-

35

зарю. Эта фраза с неизбежностью провоцирует молчаливый вопрос аудитории:

«Почему?» В самом деле, почему оратор хранил столь долгое молчание?

Ответ Цицерона скор и лаконичен:

■iHo не из-за страха». Оратор отвергает оскорбительное предположение публики о его страхе перед гневом Цезаря-Этот краткий ответ провоцирует новый, уточняющий вопрос аудитории:

«Почему же тогда?» Следующая фраза Цицерона ставит все на свои места:

«Мешала боль за другая. Это уже почти вызов Цезарю, личным врагом которого был Марцеллий. Предположитель­но, следующий вопрос аудитории мог быть таким:

«Почему же сегодня заговорил?» Цицерон отвечает на это:

«Пока существует сострадание, нет места клевете*. Сильное слово клевета, брошенное как обвинение Цезарю, снимает неоднозначность трактовки этой фразы: о чьем со­страдании идет речь — Цезаря, которого призван публично поблагодарить Цицерон, или самого Цицерона, страдавшего вместе с другом. Ответ прост: сострадание жертве собствен­ного злодеяния не может быть заслугой тирана.

«Истина всегда торжествует». Заключительная фра­за говорит о том, что не сенат, не Цезарь, а высшая спра­ведливость является подлинным мерилом человеческих по­ступков.