2. Фельетонная изобразительность

В основе фельетонной изобразительности лежит остроумие комического. Фельетонист обнаруживает в жизненной ситуации скрытое противоречие, обнажает его для читателя и высмеивает. Сделать это, во-первых, можно за счет того, что ситуация изобра­жается с некоторой долей преувеличения, гиперболизации или, на­против, преуменьшения деталей и элементов, с выявлением пара­доксальности данного положения дел. Так, мы видели, что М. Бул­гаков добивается комического эффекта, преувеличивая опасность фамилии Врангель для ее обладателя. Фельетоном «Глав-полит- богослужение» (1924 г. Чаша жизни. М., 1988. С. 480-482) М. Бул­гаков откликается на факт размещения школы и церкви в одном здании. Фельетон представляет собой сценку, в репликах которой переплетаются школьный урок, богослужение и сетования обеих сторон: учителей, учеников, дьякона, настоятеля. Например:

• Владыкой мира будет труд! — донеслось через открытые окна соседнего помещения.

• Эх, — вздохнул дьякон, завесу раздвинул и проворчал: - Благослови, владыка!

• Пролетарию нечего терять, кроме его оков.

• Всегда, ныне, и присно, и во веки веков, — подтвердил отец настоятель, осеняя себя крестным знамением.

• Аминь! - согласился хор.

Урок политграмоты начался мощным пением Интерна­ционала и ектении:

• Весь мир насилья мы разрушим до основания! А затем...

• Мир всем! — благодушно пропел настоятель.

• Замучили долгогривые, - захныкал учитель политгра­моты, уступая место учителю родного языка, - я - слово, а они - десять!

Как видим, Булгаков заостряет ситуацию, конструируя смеш­ные совпадения.

Во-вторых, комический эффект постоянно поддерживается языковыми приемами: каламбурами, иронией, стилистическим контрастом, пародированием и т. д. Например, придуманная авто­ром ситуация, когда предместкома устремляется в соответству­ющие органы только потому, что у пришедшего к нему человека фамилия Врангель, военная выправка и усы, и сама по себе смешна, однако М. Булгаков пишет: Предместкома с глазами, сияющими, как звезды, летел через зал III класса, потом через I класс и прямо к заветной двери. Стилистический контраст тем (глаза, сияющие, как звезды, - это, скорее, из любовной лирики, а не из жизни железнодорожного вокзала) усиливает комический эффект изложения. Реальная ситуация заготовки воробьев нелепа до чрез­вычайности, однако и Кольцов не пренебрегает языковой вырази­тельностью, что видно хотя бы по приведенному отрывку (иро­ничные «мужественные слова» и «мощный солидный номер»).

Ирония вообще излюбленная манера изложения у фельето­нистов. Только один пример. Олег Жадан в фельетоне «В кипучем безделье» (Всего одна жизнь. М., 1984. С. 347-349) рассуждает о том, как любят чиновники изображать борьбу за порядок, дисцип­лину и т. п. В тексте много иронических замечаний:

Безусловно, лучший способ продемонстрировать свою приверженность к порядку - что-нибудь закрыть. Это как- то сразу бросается в глаза; Порой кажется, что нет ничего легче, чем утвердиться на ниве имитации борьбы за порядок. В одной из школ Ярославля, например, старшеклассницам за­претили приходить на дискотеки в брюках. С одной стороны, дело хорошее: сразу можно отличить девушку от юноши.. С другой стороны, педагоги могли бы знать своих питомцев в лицо.

С давних времен фельетон использует пародию. Мы уже при­водили пример пародирования научно-фантастического сюжета в XX веке. Но мы видели также пародию XVIII века - «Путь в Сатурн». Напоминаем, что автор отступает от типичной черты путевого очерка - констатации различий между чужим и своим. Путешественник наш все время подчеркивает сходство (поцити- руем текст еще):

Скупой здесь также прячет деньги за несколько замков, корпит над оными и за гривну лезет в удавку; Льстец самые пороки называет добродетелью; Педант выступает мерными шагами, протяжным голосом толкует самые высшие науки и, желая принести пользу роду человеческому, потеет целый век в изыскании: есть ли в луне люди, знают ли они грамма­тику, правильно ли ставят препинания в своих сочинениях, и несутся ли тамо куры?

Используют пародию и видеофельетоны. В сюжете «Фитиля» «Детский сад» (Телеканал «Россия». 2006. 2 июля) пародируются современные социальные типы:

Воспитательница Маргарита Степановна: Это Илюшенька. У него папа - бизнесмен.

Илюшенька (двигаясь на полной скорости, орет в трубку игру­шечного мобильного телефона): Алё, я занят! Алё, я занят!

Голос Маргариты Степановны: А сейчас к нему подошел Егор, сын начальника городского ГИБДД. (Егор в форме со­трудника ГИБДД жезлом останавливает машину Ильи.)

Егор: Здравствуйте. Пожалуйста, ваши права. (Илья до­стает «права». Егор рассматривает их.) Что-то здесь не так. (Илья роется в машине, достает кулек с конфетами и протягивает Егору. Тот внимательно рассматривает, какие конфеты, затем про­тягивает «права».) Свободен!

Заострение, гиперболизация ситуации использована в другом сюжете этого выпуска «Фитиля» - «Передовые технологии»:

На экране молодой человек в белой рубашке с расстегнутым воротом, без галстука, в светло-сером костюме, с черным пла­точком в горошек, выглядывающим из нагрудного кармана, и с бейджиком. Он разговаривает по сотовому телефону:

Yes. Yes. O’key. Right...

Подъезжает машина. Из нее выходит мужчина в темном кос­тюме с галстуком, с красной папкой, обращается к молодому че­ловеку:

• Ну, давай, председатель. Показывай свое хозяйство.

• Я не председатель, я топ-менеджер. А хозяйство наше оснащено по самым современным передовым технологиям. Вот (хлопает рукой по толстой синей папке) диссертация канад­ского профессора, специально выписали через Интернет.

Далее показывается, что, согласно этим канадским рекомен­дациям, коровник украшен репродукциями картин Крамского, Дали и других классиков, коровы щеголяют в боа из перьев, звучит клас­сическая музыка. Заканчивается идиллия так:

Мужчины идут дальше и останавливаются у большой клумбы с розами:

• Ну, куда ты вбухал все деньги, которые мы тебе перевели, в общих чертах я понял. Но почему твое производство молока не дает?

(С оптимистической улыбкой): А вот это загадка! Удиви­тельно! Ничего не понятно! (Смотрит на толстую папку.) Ведь мы же внедрили все, абсолютно все технологии, которые ука­заны в данной диссертации! Я вот думаю: может быть, по­рода не та... (Кругом мычание коров.)

(С гневом): А кормить буренок ты пробовал?

(Озадаченно): Кормить? M-минуточку Кормить. (Откры­вает папку, листает, скользит пальцем по страницам, задумчиво повторяя.) Кормить. Кормить. Кормить. (Перестает листать.) Послушайте, но в диссертации об этом ни слова!

Коровы мычат все громче и интенсивнее. Мужчины испуганно оглядываются. Одна корова мычит как-то особенно выразительно, почти воет:

Жрать давай!

Подчеркнем, что композиционно-языковые приемы связаны с типом повествователя и способом заострения фельетонной си­туации. От этого текст приобретает содержательную закончен­ность и стилистическую отточенность, характеризующие фелье­тонное письмо.

3. Эссе

Эссе - аналитический жанр публицистики, представляющий собой эмоционально окрашенное рассуждение автора по поводу актуальной социальной, художественной, философской проблемы. Текст имитирует раскованное, свободное развертывание мысли, спонтанное рассуждение вслух. Эссе имеет известное сходство с

лирическим произведением. Если лирика - это мир в зеркале пе­реживаний лирического героя, то эссе - это мир в зеркале свободно складывающейся мысли рефлектирующего лирического «я».

Мы представляем себе рецензию, научную или литературно­критическую статью, посвященную книге. Вторичный текст может быть строго академичным или эмоционально окрашенным, но в нем будет отражена интерпретация художественной концепции, про­анализирована композиция и стилистические особенности произ­ведения. Как правило, в таких текстах предполагается большая или меньшая объективность суждений, авторы стремятся исполь­зовать аргументы «к делу». А сейчас мы приведем эссе о книге (Шкляревский И. И. Избранное. М., 1990. С. 414—419):

ЛЮБИМАЯ КНИГА

Вечная книга «Приключения Тома Сойера» написана для взрослых. Наивно думать, что, если о детстве, значит, для детей. Дети не могут так оценить ее непосредственность, насладиться чтением о себе, их больше увлекают подвиги взрослых.

Деревенский житель приезжает к своему городскому бра­ту, и, если на столе сало, творог, молоко, удовольствия от угощения он не получает. Другое дело - городская еда. А го­рожанину в деревне подавай деревенскую.

Рыбаку надоело есть рыбу, пасечник не ест меда... Дети сами творят свое детство, как творил его Том Сойер, ведь он читал о пиратах и разбойниках, а не о Геклъберри Финне.

Когда все вдруг становится серым, когда от перенапря­жения по лицу ползают «муравьи», когда высыхает рот и зно­бит, и зуб на зуб не попадает, и если упадет ложка — вздра­гиваешь, и шаги отдаются в голове, и никого не хочется видеть и ничего не надо, когда читать Достоевского - физическая мука, Толстого - не хватает сил, когда стихи раздражают, у Гоголя - не хватает счастья, Стендаль долго и нудно рас­суждает, Сервантес - пугает сами знаете чем, а Маркес окру­жает, как африканское племя с барабанами, - ночью я опять читаю Тома Сойера. И оживая, как рыба в луже, вдруг напол­ненной дождем, по канаве возвращаюсь в реку; все клетки мозга тайно обновляются, от счастья прибывает жизненных сил, я чувствую, как воскресаю физически.

В дальнюю дорогу или в чужую страну брал с собой эту книгу, чтобы ночью в гостинице не смотреть в потолок, не засыпать в пустоте.

В мировой библиотеке счастливых книг или книг о счастье не много, когда-нибудь в больницах будут библиотеки с та­кими книгами, они помогут тяжелобольным воскреснуть, по­тому что выздоровление не может начаться с середины па­мяти, как и жизнь, - выздоровление начинается в сознании с самого начала — с детства.

Том Сойер - мальчик из не бедной и не богатой семьи. К нему не испытываешь жалости, как если бы к нищему, и нет социальной неприязни, как если бы к богатому. У него есть самое необходимое (еда и одежда), а все остальное он творит сам: тайны, клятвы, поиски кладов, пиратские набеги, со­участники его радостей - великая река, природа. Скучный го­родок и вечные радости.

Я вспоминаю свое озябшее детство, рыбалки на Днепре, грибные поляны, тщательно засекреченные, развалины, свал­ки, находки, мечты — найти клад, а чтобы добыть два-три рыболовных крючка, мы тачками возили на базар металлолом, добытый в развалинах, — самовары, тазы, подсвечники; весной собирали майских жуков, за килограмм крыльев — десять руб­лей, но чтобы получить килограмм крыльев, нужно было со­брать сотни тысяч жуков - мешки... Мой друг, его детство прошло на Урале, зарабатывал на кино и на мороженое, до­бывая сусликов. Шкурка - пятьдесят копеек, на теперешние деньги - пять копеек. Весной, когда в степи разливалась река и только бугорки торчали, он бегал с ведром по затопленной степи и, увидев норку, черпал ведром из ближайшей лужи и лил в норку. Суслик высовывал голову и...

Бедные рыжие суслики.

Тому Сойеру не пришлось быть таким жестоким, его дет­ство легко перечитывать.

Воспитание детей начинается до их рождения — в нас самих, в наших идеалах и любимых образах. Том Сойер еще сыграет свою великую роль в будущем, еще поделится жиз­нелюбием, благородством, счастьем.

Наркоманы и алкоголики на сотни лет вперед отняли у человечества полноценных детей, они тоже закодированы со­знанием, но в битве за будущее участвует и Том Сойер.

Есть в этой великой книге одна незамеченная тайна.

Почему создатель «Тома Сойера» почти ничего не сказал о его родителях?

Почему Сид не спросил у Тома или у тети Полли, когда приедет отец?

Если отец погиб, это украдкой должно было проскольз­нуть во вздохе тети Полли. А если он в долгом отъезде — в ожидании, в разговорах...

Может, потому, что Америка — молодая родина Тома Сойе­ра, без вековых традиций, — еще не мать, она еще — тетя Полли.

Вдруг подумалось о том, что у Пушкина нет стихов об отце, о матери, о брате. Он оставил их за пределами своей поэзии. Любил, не любил — здесь что-то иное...

Как видим, это отнюдь не рецензия и не литературно-крити­ческая статья - это переживание книги, ее ощущение. Это, безу­словно, сугубо личное мнение о книге, не навязываемое читателю. И текст, во всяком случае внешне, подчинен как будто не фор­мальной логике, а логике творческого мышления, о котором мы говорили в разделе «Рецензия».

Обосновываются суждения не анализом текста, не апелляци­ями к закономерностям творчества Марка Твена. Основной ис­точник аргументации - обращение к личному жизненному опыту автора, а также неожиданные аналогии и контрасты (все это напо­минает нарушение законов тождества и достаточного основания, а на самом деле в процессе творческого мышления позволяет отыскивать нестандартное решение проблемы, в письменном же тексте служит для активизации творческого мышления читателя).

Эта содержательная специфика сказывается на композиции: в ней мы видим резкие тематические переходы, кое-где мотиви­рованные («я вспомнил», «вдруг подумалось о том»), а кое-где никак не оговоренные. В любом случае читатель сам должен либо устанавливать смысловые отношения между темами, либо обо­гащать те смысловые связи, которые наметил литератор. Напри­мер, обосновав суждение о том, что «Приключения Тома Сойера» - книга для взрослых, цепочкой аналогий (деревенский житель, рыбак, пасечник), автор сообщает, что читает эту книгу в трудные минуты своей жизни. Причина (это книга о счастье) будет указана дальше, а пока читатель о причине должен судить сам, и вполне возможно, что, основываясь на своих впечатлениях от книги, он отыщет другие поводы для такого чтения (книга веселая, в ней много забавных сценок, это легкое чтение, не требующее глубоких размышлений, и т. п.).

Сопоставление «трех детств» (автора, его друга и Тома) у читателя может вызвать мысль не о жестокости, а о непосильном

детском труде, страданиях, скитаниях, сиротстве, тем более что скорее всего читатель вспомнит здесь о трудовом подвиге Тома, красившего забор.

Интересна концовка эссе. Как нередко бывает в данном жанре, этот текст кончается как бы на полуслове. Есть тайна, она для автора остается нераскрытой - пусть и для читателя она будет таковой. Концовка рассчитана на то, что, закрыв книгу, Читатель сам подумает над тайной не только Тома, но, особенно, Пушкина.

Таким образом, можно сказать, что эссе - текст многознач­ный, как и произведения художественной литературы. Этот жанр использует подтекст, открытый конец, неожиданные ассоциации.

Вместе с тем следует подчеркнуть, что эссе вовсе не сводится к некоему бессвязному, хаотичному рассуждению неизвестно о чем. Эссе обычно поднимает вечные темы (и в этом оно также сходно с лирикой), самые острые актуальные и одновременно об­щечеловеческие проблемы, то есть публицистическая концепция эссе обладает высочайшей степенью обобщенности. Это видно и по анализируемому тексту: вечная книга, вечные ценности (дет­ство, счастье, связь поколений, тайна творчества) служат пред­метом авторских размышлений. И только такие темы и проблемы, только глубокие авторские мысли способны охватить разнообраз­ный и, казалось бы, разношерстный материал и слить его в це­лостное и эстетически привлекательное произведение.

Эссеистскую композицию могут использовать разные жанры

• рецензия-впечатление, очерк (мы рассматривали именно такой

• «Записки из дома Кэтрин Кэнделл»). Но в рецензии нет эссеист- ской степени обобщения жизненного материала и эссеистской глу­бины решения проблемы. Очерк же не ставит в центр внимания переживание проблемы - проблема исследуется, обсуждается, ар­гументируется, но лирическая ее подача отнюдь не обязательна для этого жанра.

При учете сказанного, эссе поддается обычному смысловому и композиционно-языковому анализу. Его логическая схема реа­лизуется, как и в любом рассужденческом тексте, от главной мысли к обоснованию или от посылок к выводу. За внешне прихотливым рисунком скрыто стройное развертывание авторской мысли, что нетрудно проследить и на приведенном примере. Ядро публицис­тической концепции можно представить так: «Приключения Тома Сойера» - вечная книга для взрослых, так как она рассказывает о счастье детства. Поэтому она будет врачевать дух взрослых людей и через них участвовать в нормальном воспитании детей. Это,

как видим, ясное и последовательное рассуждение с четко уста­новленными причинно-следственными связями. Его развертыва­нию подчинена композиция. Все аргументы и оценки поданы за счет резких тематических переходов, неожиданных ассоциаций, психологических зарисовок и т. п.

Разумеется, никаких правил эссеисту продиктовать невозмож­но. Впечатление свободно текущей мысли создается самыми раз­ными средствами. Вот эссе Вячеслава Пьецуха «Весна в Париже» (Труд-7. 2005. 28 апр. - 4 мая). Информационный повод - присут­ствие автора на Книжном салоне 2005 года. А размышления автора посвящены сопоставлению судеб двух народов. Изложение стро­ится на постоянных параллелях «у них - у нас», и вовсе не обяза­тельно это контраст. Автор вообразил было контраст:

Давно занимала мысль: хорошо было бы регулярно возить российских школьников в Париж за счет резервного фонда, чтобы они еще в отрочестве поняли, что к чему. Положим, окажется такой пятиклассник в столице мира, и ему сразу станет понятно, что: есть города на свете, где по утрам моют тротуары, люди улыбаются друг другу, автомобили ус­тупают дорогу пешеходам, если и стреляют, то холостыми зарядами и в кино.

Поездка в Париж, однако, показала, что город оказался за­мусоренным, неприбранным, как Москва... Нищих тоже пре­достаточно, и даже бездомные пьяницы лежат на грязных матрасах посреди тротуара в обнимку с бутылью розового вина, так что их приходится обходить, и т. д. Хоть тут мы с ними сравнялись, может подумать читатель, но автор переходит к различиям: Правда, толпа дышит чувством собственного дос­тоинства и добродушной беспечностью (это, наверное, по­тому, что в Париже давно не постреливают).

И это достоинство становится водоразделом. Правда, объяс­нение причин «национальной гордости» французов поначалу забав­но-иронично: они «считают себя первыми и главными насельниками на земле» потому, в частности, что «изобрели шампанское, кон­сервы и кинематограф». Однако завершение этой мысли серьезно: пять революций убедили французов, что «нет такой социально- экономической проблемы, которая стоила бы одного отрезан­ного мизинца...». Наша история, по мнению автора, породила в нас рабскую психологию. Достоинство появится у нас разве что лет через сто... когда мы остепенимся и научимся надеяться на себя. Автор противопоставляет народ, давно образумивший-

ся, народу, который еще хорохорится в поисках национальной идеи, - даром что, кроме самосохранения, никакой другой на­циональной идеи не может быть.

Таким образом, мысль здесь идет через сопоставления и про­тивопоставления, через приложение одного понятия - чувство соб­ственного достоинства - к разным реальностям, через иронию по отношению к той и другой стороне.

В эссе Дмитрия Шеварова «Один такой на свете. Прогулка по родным дворам» (За живой водой. Екатеринбург, 2003. С. 9- 22) тоже присутствует Париж - его набережные, острова, улицы, старые деревья. «И все-таки пора сказать, - заключает автор, - что в Париже я не был никогда». Это Париж, представляемый по книгам и картинам, один такой на свете. И еще есть уголок - один такой на свете - кусочек Свердловска-Екатеринбурга, где прошли детство и юность повествователя. «Один такой на свете» уголок есть, конечно, в душе каждого человека, важно только, что­бы его на веки вечные не загромоздили и не вытеснили из души одни на всех обтесанные и раскрашенные рекламой образы. Но текст показывает, что нашему повествователю это не грозит. Его «маленький Париж» в Екатеринбурге уютен, красочен, свеж и добр. Здесь живут художники и философы, гуляют по дорожкам коты, лазят по самолетам и паровозам, поставленным в парке, ребятишки, шуршат газеты, шелестят травы, цветут калины - и течет жизнь: растут дети, умирают старики, молодежь отправляется из уютного мирка в большой мир, унося в душе образ родного дома. Эссе открывает книжку «За живой водой» и, как камертон, задает ее тональность: «один такой на свете» уголок - тоже словно родник живой воды.

Мысль развертывается ассоциативно, источник, рождающий ассоциации, - вид уголка детства. Например:

Все здесь теперь обжито, обмято, связано утоптанными тропинками среди лопухов и кустов калины. А ведь лет трид­цать назад казалось, что в этих проходных и продуваемых насквозь дворах никогда не будет зеленого уюта и патриар­хальных вечеров со стариками на лавочках. Но вот и старики, и лавочки, и звуки скрипки из открытого окна - все прихлынуло откуда-то; Гляжу на дома, а вижу людей, которые здесь жили или, к счастью, живут до сих пор (далее идут рассказы об этих людях); Мы с восторгом (бесплатно!) смотрели новые и ста­рые мультики Свердловской киностудии. Сегодня они кажут­ся шедеврами доброты и нежности. Трамвайное кольцо по-

прежнему замыкается на площади у киностудии, трамваи тут медлят и звенят, а я вспоминаю, как в страшно морозный новогодний вечер 1979 года я увидел тут переполненный трам­вай и побежал к нему, как бегут навстречу самому близкому другу; Где-то здесь, в этих дворах, живут мои постаревшие учителя и поседевшие одноклассники (следует рассказ о них).

Мы движемся в пространстве и времени, подчиняясь ходу мысли автора: вот мы в современности, а через два слова уже в прошлом, вот мы у крыльца дома, а через две строки в парке, или на соседней улице, или в автобусе, или в зале ДК им. Дзержинского. Из этой мозаики и рождается образ ушедшего и вместе с тем здесь и сейчас присутствующего мира детства, куда время от вре­мени отправляется человек за живой водой.

Мы бы охарактеризовали как эссе некоторые выпуски прог­раммы Бориса Гребенщикова «Аэростат» («Радио России»). Та­кова, например, «Магия музыки» (2005. 24 июля). Автор начинает с вопросов:

Что такое музыка? В чем ее цель и предназначение? По­чему последовательность звуков разных тембров заставляет нас плакать или восторгаться?

Но рационалистическим анализом дальнейшее изложение не назовешь. Это переживание представления о музыке как магии. Определения (напомним, что первый вопрос - «Что такое музы­ка?») эмоционально-образные: Музыка - это язык красоты, язык Единого, которого любит каждая живая душа, язык Бога; Му­зыка — это Божественное Искусство; Музыка — это гармония всей Вселенной в миниатюре. А далее обоснование: Поскольку гармония Вселенной - это сама жизнь, а человек, будучи Все­ленной в миниатюре, проявляет гармоничные и негармоничные аккорды в пульсации крови, в биении сердца. В ритме и тоне. Его здоровье и болезни, восторг и смятение — все показывает наличие или отсутствие музыки в его жизни.

Мысль может развиваться противоречиво, не слишком ясно, но, видимо, автор надеется на то, что заинтересованный слушатель подставит на место широких понятий что-то свое и постарается расшифровать сказанное:

Музыка выше любого искусства; музыка превосходит да­же религию. Ибо музыка возвышает душу человека даже больше, чем так называемые внешние формы религии. Это не значит, что музыка может занять место религии; не каж­дая душа настроена на тональность музыки, и не всякая му-

зыка так высока, чтобы поднять душу выше, чем это может сделать религия. Но только музыка может поднять человека выше любой формы.

Как видим, вначале ведущий категорично утверждает, что «му­зыка превосходит даже религию». Потом понятия начинают су­жаться, оказывается, так сказать, не всякая музыка выше не всякой религии. В конце концов делается вывод, что музыка выше любой формы. Означает ли это, что сама музыка формы лишена? Но это мы подходим к эмоциональному размышлению с позиции формаль­ной логики, что неуместно в данном случае. На фоне звучащей музыки несколько туманные размышления о ней как раз вполне успешно формируют у слушателей образ «магии звучания». И это соответствует той задаче, которую поставил перед собой автор (вспомним рассуждение Л. Выготского о впечатлении, вспом­ним не очень логичный гоголевский Днепр без ширины).

В целом приведенный очерковый, фельетонный и эссеистский материал демонстрирует разные типы изобразительного письма: в очерке и зарисовке это подбор наблюдаемых деталей при опи­сании лиц, предметов и событий, в фельетоне это комическое пре­образование предметов и действий, в эссе - это изображение хода мысли, как бы фиксация логики творческого мышления с ее сбли­жениями далеких понятий, неожиданными переходами к новой те­ме, обрывками мыслей, поставленными, но не решенными вопро­сами, проблематичностью суждений.