3.2. Когнитивно-прагматическая модель

Напомним, что в современной лингвистике не исходят ни из константных различий между мужским и женским стилями, ни из того, что гендер является важнейшим фактором регулирования общения. Внимание ученых концентрируется на том, как различаются механизмы приписывания значения в конкретных коммуникативных ситуациях и какие нюансы вносит гендер в этот процесс. Теоретической базой такого анализа могут служить концепция Г. П. Грайса, обосновывающая понимание импликатур как особого типа значения, и теория релевантности Д. Шпербера и Д. Уилсон, объясняющая универсальные (когнитивные) принципы интерпретации высказывания. Обе теории оперируют сходным понятийным аппаратом и эффективно дополняют друг друга при изучении языкового конструирования гендера. Базовыми понятиями в данной модели анализа являются импликатура, конвенция и контекст; ключевой операцией вывода смысла является инференция; катализатором и залогом построения адекватного контекста интерпретации, служит понятие релевантности.

Рассмотрим подробнее теоретические построения, положенные в основу когнитивно-прагматической модели, особо выделив те моменты, которые обусловливают перспективность ее использования при анализе гендера как социокультурного конструкта.

3.2.1. По Грайсу, чтобы понять, как создаются значения в процессе использования языка, следует отделить значения, создаваемые в языковой коммуникации от других типов значений. Он разграничивает естественные (natural) и условные, конвенциональные (non-natural) значения. К первым относятся случаи, когда связь между двумя явлениями выводится на основе причинных отношений между ними, когда одно является симптомом другого, например, значение фразы «инфляция означает повышение процентных ставок» или «считывание» по данным медицинских анализов информации о здоровье человека [Mey 1993: 59]. К условным относятся значения, где между двумя феноменами нет необходимой связи, а отношения между ними основаны на конвенции (соглашении). Под конвенцией понимается «узнавание» получателем речи коммуникативного намерения отправителя (говорящего), возможное благодаря консенсусу в языковом сообществе относительно того, что может означать данный языковой знак в той или иной ситуации и/или культуре.

Перспективность такого понимания значения для изучения гендера как социального конструкта обусловлена тем, что связь между использованием определенного языка (языковой формы) и конструированием определенного вида гендерной идентичности обычно носит опосредованный характер. Как справедливо подчеркивает Элинор Охс: «немногие черты языка прямо и недвусмысленно указывают на гендер, и только на него» [Ochs 1992: 151]. Обычно гендер индексируется путем употребления языковых форм, символизирующих роль (например, мать) или качество (например, скромность).

У Грайса, формула «Говоря х, А имел в виду z» означает «В намерения А входило, чтобы выражение х произвело определенное воздействие на аудиторию благодаря узнаванию данного намерения» [Grice 1989: 220]. Развивая его идею, С. Левинсон предложил более строгую формулу:

«S имел в виду z , говоря U тогда и только тогда, если:

(i) S был намерен оказать воздействие z на получателя Н

(ii) S был намерен достичь (i) путем узнавания реципиентом Н этого намерения» [Levinson 1983: 16].

Иными словами, если, говоря маленькому мальчику «ты же мужчина», отправитель речи имел в виду «ты не должен плакать», значит он хотел, чтобы фраза «ты же мужчина» побудила ребенка создать значение «ты не должен плакать», и более того, говорящий был уверен, что слушающий в состоянии создать такое значение, правильно поняв («узнав») намерение говорящего. С. Левинсон полагает, что такая характеристика значения позволяет определить коммуникацию как «комплексный вид намерения, реализуемого или удовлетворяемого благодаря простому узнаванию» [там же].

Положение, при котором значение, создаваемое говорящим, предполагает приписывание слушателем определенного намерения говорящему, внутренне присуще любой форме коммуникации, начиная с развития речевой способности у детей (когда, например, мать «узнает» в нечленораздельном «ммммм» попытку назвать ее словом «мама»). Наделение лингвистических форм значением социально и ситуативно обусловлено. При этом буквальные значения слов становятся своего рода «величинами по умолчанию», работающими до тех пор, пока в дискурсе не спровоцированы альтернативные интепретации. Можно сказать, что сами буквальные значения существуют, пока у коммуникантов имеется консенсус относительно того, что обозначает данное слово или языковая форма. Например, в англоязычном обществе метагендерное использование местоимения “he” (“он”) до недавнего времени считавшееся незыблемым, более не является таковым. Сейчас, употребляя “he” в значении “he and she”, все труднее рассчитывать на то, что данное значение будет правильно истолковано, поскольку в обществе почти не осталось тех, кому не были бы известны дискуссии вокруг андроцентризма данной языковой формы¹⁷.

Таким образом, чтобы использование языковой формы в процессе коммуникации привело к созданию значения, которое говорящий хочет создать, необходимо «сотрудничество» других участников коммуникации, которые должны «узнать» по этой форме его намерение и тем самым «помочь» в создании желаемого значения.

С. МкКоннел-Джине опирается на этот принцип теории Грайса для объяснения механизма (вос)производства сексизма в языке как на лексическом уровне (сексуализация слов, обозначающих женщин), так и в процессе коммуникации [McConnel-Ginet 1998]. Она подчеркивает, что мужчина, который захочет оскорбить ее фразой “you think like a woman” («ты мыслишь/рассуждаешь как женщина») преуспеет не потому, что она разделяет это мнение, а поскольку она понимает его намерение, заключающееся не в том, чтобы дать объективную характеристику ее мыслительной способности, а в том, чтобы подчеркнуть ее ущербность как недостаток, свойственный всем женщинам. При этом, как пишет МкКоннел-Джине, «мне даже не нужно знать, каковы в действительности его взгляды; достаточно соотнести его слова с тем, в чем я узнаю (и полагаю, что он хочет, чтобы я узнала) бытующее в обществе мнение» [c. 205].

По той же причине женщине значительно труднее оскорбить мужчину фразой “you think like a man” («ты рассуждаешь как мужчина»), поскольку, чтобы воспринять эту фразу как оскорбление, адресат должен знать не только то, что говорящая низкого мнения об умственных способностях мужчин вообще, но и то, что у нее есть основания думать, что он тоже об этом знает: «как бы я не хотела оскорбить кого-то словами, что она или он рассуждает как мужчина, я не смогла бы этого сделать без опоры на более широкое лингвистическое и культурное знание» [c. 206]. Иными словами, сексистское использование языка способно оскорблять, поскольку говорящий обоснованно полагает, что слушатель имеет доступ к общим лингвистическим и культурным знаниям о мизогинистских стереотипах.

От того, насколько легко узнаваемы намерения отправителя речи, зависит успешность их реализации. При существовании в обществе альтернативных систем взглядов (например, новой эгалитарной и традиционной патриархатной идеологий) легче узнаваемы значения, опирающиеся на систему, которая воспринимается как превалирующая, более известная в обществе. Не случайно даже апологетика нового типа женственности нередко строится «с оглядкой» на традиционные стереотипы (см. гл. 5).

Итак, по Грайсу, для понимания смысла сказанного необходимо «узнать» намерение говорящего. Вокруг вопроса о том, насколько намерения могут предшествовать их артикуляции и до какой степени вообще возможно их узнавание, в последующие годы развернулась критическая дискуссия; проблематизации подверглись и сами понятия, обозначаемые данными терминами. Вместе с тем, идея Грайса об импликатурах как особом типе значения, создаваемом, в частности, путем умозаключений коммуникантов о том, что каждый имеет в виду (what one means) под тем, что говорит (by what one says), остается эффективной основой для анализа устной и письменной речи.

Вопрос о том, как передаются конверсационные импликатуры (как делается шаг от того, что сказано, к тому, что имелось в виду), Грайс, как известно, конкретизировал через понятие принципа кооперативности – нормы коммуникативного поведения, основанной на ожиданиях коммуникантов. Соблюдение этого принципа предполагает следование постулату количества (не будь более информативен, чем нужно); постулату качества (истинности); постулату отношения (ревантности) и постулату способа (избегай двусмысленности, будь краток). Отклонение постулатов способно имплицировать смыслы, не выводимые из буквальных значений [Грайс 1985]. Таким образом, речь идет не о необходимости соблюдения постулатов, а о том, что они являются общими предпосылками коммуникативного поведения, которые могут использоваться для создания импликатур.

Хотя модель создания импликатур была сформулирована Грайсом для устного общения, она широко использовалась для анализа всех форм коммуникации, в том числе в феминистской критике [Christie 2000]. Обращение к этой модели в нашей работе связано с тем, что теория Грайса дает возможность анализировать то, что прямо не сказано (ведь речь идет о подразумеваемом значении, само существование которого может быть подвергнуто сомнению). Она эксплицирует пути создания импликатур и создает основу для их обсуждения. Можно не согласиться с тем или иным прочтением, но принятие этой теории, позволяет его артикулировать и аргументировать, а если оно будет оспорено, создает почву для дискуссии.

3.2.2. Если концепция Грайса помогает понять, как в процессе коммуникации удается выразить гораздо больше того, что фактически сказано, то теория релевантности Д. Шпербера и Д. Уилсон дает когнитивное обоснование процесса создания контекстуальных импликатур. Шпербер и Уилсон отказываются от понимания языка как кода в том смысле, что декодирование – это процесс восстановления сообщения, возможный благодаря существованию фиксированной связи между сигналом и смыслом. Традиционная прагматика и теория Грайса исходят из того, что интерпретация высказывания может включать как декодирование (восстановление того, что сказал говорящий), так и инференции (восстановление того, что он имплицировал или имел в виду). Шпербер и Уилсон полагают, что интерпретация состоит только из инференций – движения от предпосылки (языкового знака) к выводу на основе логических умозаключений – включая и процесс обработки того, что было выражено эксплицитно. Например, во фразе “This is men only” получатель должен установить референта местоимения “this” и решить, обозначает ли “men” – мужчин или человека вообще. В предложении “Она женщина и не занимается политикой” союз “и” должен быть лишен двусмысленности – как индикатор каузальных отношений, а не коньюнкции.

Модель Шпербера и Уилсон допускает, что одно высказывание способно передавать несколько разных смыслов¹⁸. Например, если на вопрос Питера “Что ты собираешься делать сегодня?” Мэри отвечает “У меня болит голова”, трудно сказать, что имела в виду Мери кроме того, что фактически ею сказано. Можно лишь констатировать, что при обмене репликами создан ряд предположений (assumptions), которые в большей или меньшей мере манифестированы слушающему¹⁹: Питеру в большей мере ясно, что у Мери болит голова, и в меньшей – что она планирует делать в течение дня [Sperber, Wilson 1987: 699].

В аспекте лингвистического изучения гендера данное допущение актуально по ряду причин. Во-первых, ввиду полифункциональности языковых форм речевое значение той или иной единицы нередко «выводится» с учетом пола говорящего. Примером может служить эпизод, описанный в одной из работ Д. Таннен, когда в разговоре двух коллег (преподавателей американского университета), на реплику женщины «Не забудь зонт» собеседник-мужчина отреагировал ироничным «Спасибо, мама» [Tannen 1990]. Во-вторых, гендер обычно реализуется не изолированно, а во взаимодействии с другими аспектами социальной идентичности. Одна и та же языковая форма может сигнализировать, например, гендер и статус (см. 2.4.7), а новая фамилия женщины, вступающей в брак, – (а) быть символом прочности семейного союза, (б) знаком любви к своему избраннику, нежеланием «обидеть» его, отступив от традиции, (в) сигналом респектабельного положения замужней женщины [Gritsenko, Boxer, 2005].

По Шперберу и Уилсон, процесс лингвистического кодирования всегда подчинен тому, что они называют «остенсивно-инференциальным» (ostensive-inferential) процессом коммуникации. Под инференцией и остенцией понимается один и тот же процесс, рассматриваемый с различных точек зрения: с точки зрения коммуниканта, вовлеченного в процесс остенции (манифестации намерения передать какое-то значение), и аудитории, вовлеченной в процесс инференции (интерпретации высказывания путем умозаключений). Остенсивное поведение содержит два вида информации: (1) некие данные (факты, символы, языковые формы) и (2) намерение передать эти данные. Оно воспринимается аудиторией как гарантия того, что сказанное является релевантным, т.е. автоматически сообщает некоторую презумпцию относительно своей существенности. Именно предположение о релевантности, по мнению Шпербера и Уилсон, «запускает» процесс интерпретации высказывания [Sperber, Wilson 1986; 1995: 50 – 54]. При этом в отличие от традиционных прагматических теорий, в рамках которых (1) целью коммуникации является передача значения (содержания) говорящим слушателю, (2) коммуникация считается успешной, если значение (замысел) говорящего передан, т.е. правильно понят слушающим, в парадигме Шпербера и Уилсон коммуникация может осуществляться в большей или меньшей степени и не отождествляется с передачей значения говорящего. Они подчеркивают, что передать/сообщить что-то (to communicate something) и иметь что-то в виду (to mean something) – не одно и то же: в процессе коммуникации может передаваться и то, что, строго говоря, не имелось в виду. Аналогичную мысль высказывал И. Гоффман, различавший информацию, сообщаемую преднамеренно (information given) и непреднамеренно (information given off), а также исследователи, различающие «коммуникативный материал», т.е. то, что сообщается в соответствии с интенцией автора, и «информативный материал» – то, что может быть воспринято независимо от того, хотел ли этого говорящий [Макаров 2003:35].

Данный тезис важен при изучении языка и гендера, поскольку гендерные смыслы могут передаваться без явного намерения, а иногда и вопреки желанию говорящего. Например, прямота Терезы Хайнц Керри в ходе президентской кампании 2004г. в США воспринималась многими как индикатор неженственности, а вербальный стиль ее супруга, кандидата от демократов Дж. Керри интерпретировался как «немужской». Поскольку всякое понимание согласуется не только с интенцией отправителя, но и с установкой получателя, стремление Керри создать маскулинный образ сильного лидера натолкнулось на препятствие в форме стереотипных представлений о «мужском языке», ср: “Это такое типично американское понимание маскулинности, что если вы интеллектуал, прочли много книг и ваша речь выдает это, вас сочтут феминизированным. Что вы-де начнете болтать и юлить, когда придет время больших решений”²⁰ (http://www.alternet.org/story/18666)

Важным элементом теории релевантности, перспективным для анализа языкового конструирования гендера, является трактовка контекста как психологического конструкта.

Проблематичность понимания контекста как априорно заданного элемента высказывания демонстрирует эксперимент, в котором двум группам англичанок с различным культурным и образовательным уровнем был показан видеоклип, снятый британском телевидением для программы о феминистской политике. В этом клипе Эмма Николсон (член британского парламента от консервативной партии), приближаясь к зданиям Парламента, рассказывает историю о том, как в детстве пришла в Карлтон клуб, чтобы найти отца и, увидев его, разговаривающим с дядей (лорд-канцлером) и еще одним близким родственником (членом Парламента) в красивом зале, поспешила туда со словами «А вот и я». Трое мужчин, вскочив со своих мест, бросились к ней, повторяя “Get out, get out. This is men only” («Уходи, уходи. Это только для мужчин»). Участниц эксперимента попросили ответить на вопрос, что имела в виду Николсон под словом “this” («это») и получили три разных ответа: (а) место где-то в Парламенте, (б) какой-то зал заседаний и (в) Карлтон клуб [Christie, 2000: 3 – 7]. Очевидно, что респондентки, указавшие, что this – это Парламент, опирались на визуальный контекст; вторая группа – на ассоциации, связанные с лингвистическим окружением (упоминание в рассказе слова «зал») и визуальными образами; а те, кто ответил, что this означает Карлтон Клуб, исходили из лингвистического контекста и культурных знаний.

Данный пример показывает, что выбор контекста является необходимой частью обработки не только импликатур, но и экспликатур высказывания, при этом контекст не задан заранее, а выбирается (конструируется) в момент интерпретации с опорой на различные источники – лингвистическое окружение, визуальные образы, культурные знания, социальные нормы, фреймы, сценарии, стереотипные ситуативные типы, мнения коммуникантов [Sperber, Wilson 1995: 137].

Вторым ключевым элементом теории релевантности является понятие «когнитивной среды» (cognitive environment), которое определяется как «набор всех фактов, манифестированных индивиду», будь то истины или мнения. «С когнитивной точки зрения, – утверждают Шпербер и Уилсон, – ошибочные допущения неотличимы от подлинных фактических знаний так же, как оптические иллюзии могут быть неотличимы от того, что мы действительно видим» [1986: 39]. Иначе говоря, когнитивная среда – это «набор допущений, которые индивид может мысленно представить себе и принять как истинные» [1986: 46]. Цель отправителя речи – воздействовать на когнитивную среду партнера по коммуникации. Цель получателя речи – улучшить свое понимание мира, дополнив его значимой информацией, произвести так называемые «достройки внутреннего мира» (В.Д. Демьянков).

Понятие когнитивной среды сопоставимо с трактовкой концептуальной системы как основного контекста интерпретации у Р.И. Павилениса [1986: 386] и «непрерывно конструируемой и модифицируемой динамической системы данных (представлений, мнений, знаний)» у О. Л. Каменской [Каменская 1990: 19] (ср. также «единая информационная база» [Залевская 1985: 155]). Это своего рода «ассумптивный универсум» (А.Е. Бочкарев), включающий не только непосредственные знания индивида и его предположения об окружающем мире, но также все потенциально допустимые умозаключения, которые могут быть сделаны на основе этих знаний и/или допущений. Хотя у двух разных людей не может быть совершенно одинаковой когнитивной среды, они могут пересекаться – в смысле наличия фактов, мнений и допущений, манифестированных и тому, и другому. Общность когнитивной среды не означает, что два человека будут делать одинаковые умозаключения, но предполагает такую возможность.

По Шперберу и Уилсон, в процессе коммуникации участники обращают внимание на то, что является для них релевантным, чтобы совершенствовать свое представление о мире с помощью так называемого «дедуктивного механизма», который моделирует систему, используемую коммуникантами в процессе умозаключений. Подробное описание того, как это происходит, не входит в задачи нашей работы. Отметим лишь, что, согласно их теории, умозаключения основываются на комбинации допущений, источниками которых являются, с одной стороны, визуальное, аудитивное и лингвистическое восприятие («новая информация»), а с другой, – данные уже обработанные дедуктивным механизмом и хранящиеся в энциклопедической памяти («старая информация»). Процесс интерпретации высказывания представляет собой синтез этих двух типов информации, где уже обработанная информация служит контекстуальным фоном для обработки новой: «логический вывод, основанный на соединении новой информации {P} и старой информации {C} – это контекстуализация {P} в {C}» [1986: 108]. Там, где контекстуализация приводит к выводам, которые невозможно было бы сделать лишь на основе старой или лишь на основе новой информации, речь идет о «контекстуальных импликациях».

Контекстуальным импликациям принадлежит важная роль в дискурсивном конструировании гендера. Процесс их создания можно проиллюстрировать следующим примером. На семинаре «Гендер, нация, идентичность» в Центрально-Европейском университете (2000г.) замечание одной из российских участниц о том, что в ходе президентской предвыборной кампании информация о пластической операции Г. Явлинского была использована против него как имплицирующая недостаточную маскулинность, вызвала крайнее недоумение коллеги из Израиля, который никак не мог понять, почему в России нельзя считаться настоящим мужчиной, если ты сделал себе пластическую операцию. Между тем в России этот предвыборный ход сработал, как задумано: в акте интерпретации новая информация (1) «Явлинский сделал пластическую операцию», контекстуализованная на основе стереотипного мнения, что (2) «Пластические операции делают женщины, чтобы выглядеть моложе/привлекательнее», привела к созданию контекстуальной импликации (3) «Явлинский поступил как женщина». Поскольку гендерные предубеждения этнически специфичны (в менталитете израильтян не оказалось аналогичного стереотипа), информация о пластической операции не была воспринята как гендерно релевантная и контекстуальная импликация не была создана.

Хотя логическим выводом из теории Шпербера и Уилсон является то, что интерпретация в большей мере определяется доступом к релевантным контекстуальным посылкам, нежели самой языковой единицей, очевидно, что для «запуска» процесса интерпретации нужно, чтобы форма высказывания повышала ожидания релевантности. Поэтому, чтобы быть адекватно воспринятым, отправитель речи сообразуется с представлениями об адресате, предполагая, доступны ли ему те контекстуальные посылки, которые необходимы, чтобы понять передаваемое значение; оформлено ли высказывание так, чтобы активизировать нужные контекстуальные посылки и т.д. В этой взаимной направленности когнитивной деятельности адресата и адресанта заключается диалогичность любой формы коммуникации.

Несмотря на то, что отдельные положения и общий замысел теории релевантности не лишены противоречий [Chametsky 1992; Goraiska and Lingsay 1993], ее практическая ценность для гендерной лингвистики состоит в том, что она дает возможность моделировать речемыслительную деятельность, лежащую в основе конструирования гендера в различных ситуациях – неформальной беседе, политической рекламе, литературном тексте и т.д. Сформулированное ими понимание контекста как психологического конструкта логично соотносится с тезисом С. Хиршауэра о дискретном характере процесса конструирования гендерной идентичности, исключающем его имманентное проявление в речевом поведении независимо от контекста [Hirschauer 1993], и поясняет термин «градуированная релевантность», предложенный для описания процесса конструирования гендера Х. Коттхофф [Kotthoff 1996].

Гендерные знания (представления о том, что значит быть мужчиной и женщиной в данной культуре) являются частью когнитивной среды, из которой черпаются посылки при выборе контекста интерпретации. При этом, если учесть, что гендер концептуализируется как набор допущений, мнений и т.д., которые по-разному манифестированы индивидам в соответствии с тем, как они представляют себе мир (что, разумеется, имеет прямое отношение к жизненному опыту), мы получаем более гибкую модель для рассмотрения отношений между гендером и вербальной деятельностью коммуникантов. Эта модель, в частности, предполагает, что мужчины и женщины различаются не тем как они рассуждают, а тем из каких посылок они исходят в своих рассуждениях.

Такой подход используют Д. Камерон, Ф. МкАлинден и К. О'Лири, анализируя экспериментальный материал по разделительным вопросам, собранный Дж. Холмс [Cameron, McAlinden, O’Leary 1988]. Холмс, как известно, связывала различия в употреблении того или иного типа вопросов с гендером коммуникантов: мужчины более ориентированы на референциальные функции языка, т.е. передачу информации; женщины более ориентированы на аффективные функции языка, т.е. передачу чувств, отражение социальных отношений. Анализ Камерон и ее коллег показал, что определенный тип вопросов, направленных на поддержание беседы и приглашение вступить в разговор и употребляемых преимущественно женщинами, в одной из серий эксперимента активно использовался некоторыми мужчинами. Исследователи предположили, что эти мужчины знали, что их разговор записывается, и объяснили их поведение стремлением привлечь к разговору других участников, чтобы получить как можно больше данных для эксперимента. Иначе говоря, осознанно или неосознанно эти мужчины взяли на себя роль «женскую» роль «фасилитатора» – того, кто помогает/облегчает/способствует процессу коммуникации.

Работа Камерон, МакАлинден и О'Лири стала катализатором тезиса о том, что гендер как конечное объяснение особенностей речевого поведения не обладает достаточной объяснительной силой («сам нуждается в объяснении»), и показала слабую сторону исследований, концентрирующихся на тенденциях употребления, а не анализе отношений между использованием языка, пользователем и контекстом.

Изучение вербального поведения мужчин и женщин должно включать анализ того, какие позиции/роли принимают коммуниканты и как эти роли могут быть связаны с гендером. Данную мысль подчеркивает К. Уэст, заявляя, что «вопрос не в том, какие конкретные формы используют женщины (например, разделительные вопросы), но в той конкретной прагматической работе, которую способны выполнить эти формы (в плане демонстрации установок/намерений говорящего), а также в нормах ассоциируемых с распределением этой работы между мужчинами и женщинами» [West, Lazar, Kramarae 1997: 132]. В этом смысле когнитивно-прагматический подход создает оптимальные условия для анализа гендера не как имманентной природной данности (набора постоянных сущностных признаков индивида), а как динамичного, ситуативно и контекстуально обусловленного культурного феномена, отраженного в языке и (вос)производящегося в коммуникативной интеракции.

3.2.3. Теория значения Грайса и теория релевантности Шпербера и Уилсон содержат общетеоретические принципы трактовки импликатур как информации, требующей интерпретативных усилий слушающего и предполагающей возможность неоднозначного понимания. Развитие теории имплицитности в отечественной лингвистике позволило уточнить, что может быть источником сведений, которые не передаются в явном виде; каковы механизмы их извлечения и как следует учитывать особенности имплицитно передаваемой информации в прикладных направлениях языкознания.

В частности, была разработана типология смысловых импликатур [Фролкина 1999], среди которых наиболее значимыми с точки зрения языкового конструирования гендера представляются культурные и прагматические. Культурные смысловые импликатуры ориентированы на владение коммуникантами нормами общения в данном языковом сообществе и разделение ими общих фактических знаний, связанных с культурной традицией общества. Речь идет, в частности, о прецедентных текстах – материалах фильмов, анекдотов, часто повторяемых в обществе фразах и высказываниях, которые становятся речевыми клише – «стереотипами дискурса» [Брагина 1999]. Прагматические импликатуры определяются характером взаимоотношений между коммуникантами, их статусными положениями, различного рода речевыми интенциями.

Имплицитные смыслы дифференцируются на пропозициональные, которые могут быть эксплицированы предложением, и субъективно-модальные, актуализируемые в речи прежде всего с помощью интонации – категоричность, смягчение, удивление, заинтересованность, разочарование и т.п. [Муханов 1999]. Разграничивают имплицитность лексической информации, возникающую в тексте, и имплицитность, связанную со словарным значением.

Установлено, что источником имплицитной информации могут быть единицы всех уровней языка: фонетического (просодия), морфологического (в том числе транспозиция граммем и имплицитная передача оттенков значения), лексического (главным образом неденотативные компоненты значения, например, культурные коннотации как «область имплицитных конвенциональных знаний», ассоциативные связи слова, факультативные компоненты значения) и актуализация слова в контексте [Борисова 1999].

Отмечена ключевая роль имплицитной информации в языковом манипулировании сознанием, т.е. в использовании особенностей языка и принципов его употребления с целью скрытого воздействия на адресата в нужном для говорящего направлении [Борисова, Пирогова, Левит 1999]. Ниже (гл. 5) будет показано, как гендерные импликатуры, источником которых являются эмоциональные/оценочные/ассоциативные значения слов и иные «выводы» смысла из семантики языковых форм и общего контекста, связаны с воздействием на читателя (избирателя) в предвыборном дискурсе.