4.8. Кросс-культурные асимметрии в гендерной категоризации

Гендер – это конвенциональный идеологический конструкт, по-разному проявляющийся в разных языках и культурах. Выше указывалось, что этнокультурная специфика асимметричных отношений в гендерной категоризации в той или иной степени проявляется в каждом из выделенных типов асимметричных отношений. Анализ показывает, что межъязыковые асимметрии связаны не столько с отсутствием реалий, сколько с различиями в восприятии, структурировании и концептуализации мира представителями разных культур. Например, известная форма референции к замужней женщине Mrs. Х в англоязычной Гане воспринимается как маркер сословно-классовой принадлежности [Gritsenko, Boxer 2005]. По данным наших информантов (социологов Акошуа Адомако Ампофо и Акошуа Дарквар), институт фамилий пришел в Гану вместе с христианской традицией. Изначально и у мужчин, и у женщин были только имена, и в сельской местности многие женщины до сих пор не имеют фамилий и, соответственно, не меняют имени, вступая в брак.

В исследовании А.В. Кирилиной на основе анализа толковых словарей и словарей сочетаемости русского и немецкого языков, сделан вывод о том, в что немецком языке Mensch и Mann проявляют значительно больший параллелизм и синонимичность значения, чем мужчина и человек в русском. Хотя слово «человек» в ряде случаев соотносится в русском языке только с лицами мужского пола, оно в значительно меньшей степени, чем Mensch и Mann в немецком реферирует именно к полу обозначаемого лица. Еще одно отличие слов Mann и мужчина, явствующее из сравнения словарных дефиниций – это подчеркивание доминирующей, главенствующей роли мужчины в репродуктивном процессе. Большинство исследованных словарей в статье männlich под первым номером дают интерпретацию, в которой акцентируется производящая, оплодотворяющая функция мужчины. В русских словарях аналогичные толкования отсутствуют. Напротив, акцентируется прокреативная функция женщины [Кирилина 2004: 163 – 164].

Категориальным именам girl (англ.), Mädchen (нем) в русском соответствуют два слова – «девочка» и «девушка», обозначающие соответственно лицо женского пола от рождения до достижения половой зрелости и лицо женского пола от достижения половой зрелости до замужества. Лексемы «woman» и «женщина» при кажущемся изоморфизме также не являются кореферентными: пары женщина - девушка и woman - girl по-разному делят семантическое пространство лиц женского пола в соответствующих языках. Если для русского языка и культуры актуальными (в зависимости от когнитивной модели, относительно которой определяется каждая из категорий) являются признаки «возраст» и «вступление в брачные отношения», то в английском языке под влиянием феминистского дискурса и стремления к политкорректности «нормой» стало положение, когда слово girl считается уместным лишь в тех контекстах, где применительно к лицам мужского пола может быть употреблено слово boy. В результате, если, например, абитуриенток высшего учебного заведения в русском языке (культуре) отнесут к категории «девушка» (возраст, статус), то в английском – это молодые женщины (young women): употребление в данном случае лексемы girl считается политически некорректным³⁵.

Значительно бóльшую социально-возрастную дифференциацию обнаруживает категоризация женщины в башкирском языке [Фатыхова 2001]. Здесь в терминах для обозначения девушки отразились народные представления о том, что главное ее предназначение – выйти замуж, и переход ее во взрослое состояние обозначался категорией, производной от понятий времени и роста. В начале совершеннолетия девушку называли ускэн кыз – «подросшая девушка», в пике совершеннолетия – еткэн кыз – «созревшая девушка» и кейэугэ бирерлек кыз – «девушка на выданье». В конце совершеннолетия, если девушка не выходила замуж, ее относили к категориям карт кыз («старая дева»), ултырып кыз («засидевшаяся девушка»). После заключения брака для обозначения зрелости использовалось слово катын («женщина, жена»), а категория «старость», подразумевавшая неспособность женщины рожать, обозначалась словами эбей и карсык.

Исследование немецкого и русского фразеологического фонда выявило, что в русском материале образ женщины представлен гораздо шире, чем в немецком не только в количественном, но и в качественном отношении: отражены разнообразные социальные роли степени родства, этапы жизни женщины, ее разнообразные задачи и умения [Кирилина 1999: 138]. Вообще, как подчеркивает В.Н. Телия, «для русского обыденного самосознания нехарактерно восприятие женщины как слабого пола и противопоставление ее “сильному полу”: эти сочетания, вышедшие из книжно-романтического дискурса, не стали принадлежностью обиходно-бытового употребления языка» [Телия 1996: 263]. Упомянутое исследование А.В. Кирилиной, а также ряд замечаний В.И. Карасика [Карасик 1996] о негативных обозначениях женщин в русском и английском языках дают основания говорить о сниженной мизогинии русского языка как факторе кросс-культурной асимметрии.

Асимметричны смысловые доминанты эмоционально-экспрессивных (уменьшительно-ласкательных) форм мужских и женских имен собственных в различных языках. По наблюдениям А. Вежбицкой, в польском формы на –ch выделяют мужчин в качестве объекта особых положительных чувств и фиксируют «мужественность» как положительное качество (т.е. ценность, которая признается обоими полами), а формы на –chna выделяют женщин и девочек в качестве объекта особых положительных эмоций и фиксируют «женственность» как особое положительное качество (т.е. ценность, которая признается обоими полами [Вежбицкая 1996: 194]. В английском языке отсутствуют формы имен, передающие одновременно и мужественность и теплоту, т.е. эмоции. В русском же языке эмоциональность присутствует, а четкое разграничение мужественности и женственности в экспрессивных формах личных имен почти не выражается. Здесь отмечается некоторая экспансия «женских» форм выражения (Коленька, Ванюшка). А.В. Кирилина дополняет ряд экспрессивных мужских имен собственных русского языка формами, характерными для языка юношей и подростков (Вован, Костян, Гошан), в которых подчеркивается отсутствующая в «традиционной» уменьшительной форме имени маскулинность [Кирилина 2002].

Кросс-культурные асимметрии проявляются и на уровне ассоциаций, связанных с гендерно маркированными номинациями, например, между значениями, ассоциируемыми в различных языках с именами «отец» и «мать». С. Ромейн отмечает, что в африканском языке Ewe, например, слово «oтец» (tó) также означает «владелец» (owner), а слово мать (nó) означает «кто-то страдающий от чего-то», и, соответственно, «богатый человек» является производным от слова «отец» (go-tó - владеющий деньгами), а «больной», «слепой», «глухой» и т.д. – от слова «мать» [Romaine 1999: 98]. С другой стороны, в языках Южной Азии, малайском и тайском, слово «мать» ассоциируется со значениями «главный», «большой», так что сложное слово с основами ibu (мать) и rumah (дом) означает «главная часть дома»; а в тайском сложное слово, состоящее из основ слов «мать» и «армия», означает «главнокомандующий». В данном случае уместна аналогия с метафорой, имеющей место в европейских языках – «mother of all battles», «мать городов русских».

Таким образом, типология кросс-культурных асимметрий в гендерной категоризации обнаруживает частичный изоморфизм с выделенными выше внутриязыковыми типами асимметричных отношений: наряду с расхождениями в номенклатуре гендерных категорий, имеют место многочисленные случаи несовпадения смыслового объема и асимметрия принципов внутреннего членения парных категорий.

ВЫВОДЫ

Межличностная коммуникация в конкретной ситуации сопровождается фоновым процессом отнесения собеседника к категории мужчин или женщин, т.е. категоризацией по признаку пола. В главе с опорой на ментальный лексикон, как средство доступа к продуктам переработки в памяти разностороннего опыта взаимодействия человека с миром, проанализирован пласт культурных представлений, определяющих роль языка как фона конструирования гендера – содержательной и ценностной основы контекстуальных импликаций и инференций.

Показано, что классическая теория категоризации, где категории выделяются на основе общих признаков, внутренне (по природе вещей) присущих их членам, ведет к эссенциалистскому пониманию гендера: гендерные различия трактуются как имманентные, а мужественность и женственность рассматриваются как объективная природная данность. Основой для современной трактовки гендера как социального конструкта (набора черт и поведенческих стереотипов, характеризующих концепты мужественности и женственности в определенной культуре) является прототипическая теория категоризации, которая акцентирует роль человека и его опыта в этом процессе и подчеркивает, что категоризация не обязательно осуществляется на основе общих признаков, объективно присущих членам категории.

Установлено, что источником прототипического эффекта в гендерной категоризации служат стереотипы, типичные случаи, знакомые примеры, идеалы, эталоны (образцы), которые метонимически представляя категорию в целом, действуют как точки когнитивной референции и создают основу для рассуждений, догадок, умозаключений. В той мере, в которой они формируют мнения и ожидания относительно того, какими являются или должны быть мужчины и женщины, можно говорить о размывании границ между стереотипичным и типичным, а также идеальным/знакомым/эталонным в гендерной категоризации.

Поскольку гендерные различия могут быть в большей мере результатом стереотипных представлений о таких различиях, чем отражением их фактического существования, речь следует вести о конструируемости гендера, а не о его отражении сознанием.

Раскрыта роль метафоры в создании гендерной картины мира и суть феномена метафорического рода, когда характеристики «мужское» и «женское» отделяются от сущностей, имеющих реальные гендерные (родовые) различия, и переносятся на другие предметы и явления на основе ассоциаций с культурными представлениями о мужественности и женственности, характерными для данного социума. Изложена гипотеза о том, что гендерная метафора может кодироваться в грамматической системе языков, мотивируя формально-грамматический род существительных.

Дано когнитивное обоснование перформативности и многомерности (изменчивости) гендера как конвенционального идеологического конструкта.

Установлено, что значительная часть знаний о гендере, как наборе поведенческих практик, оценок, мнений, предписаний, стереотипов, структурирована в форме пропозиций, включающих базовые концепты (мужчина/женщина, мужественность/женственность) и атрибутируемые им признаки (свойства, действия). Гендерные пропозиции могут выражаться вербально (в форме афоризмов, лозунгов, сентенций) или представлять собой компоненты «скрытого» коммуникативного содержания, способные получать вербальное выражение, не будучи сами выражены словесно.

Механизм гендерной категоризации представлен с помощью модели комплексных категорий, в которых соотнесение варианта с прототипом происходит на основе включения их в общую пропозициональную схему. Пропозициональные схемы производны от опыта – как коллективного (культурного, исторического и др.), так и индивидуального – который постепенно обрабатывается, обобщается и фиксируется в виде сценариев. В повседневной речевой практике слова «мужчина», «женщина», «мужик» и другие лексемы, опредмечивающие в языке гендерные концепты, способны выступать в роли вербальных знаков, актуализирующих в воображении культурные сценарии, в которых аккумулированы знания о гендере.

Значения, задаваемые гендерными пропозициями не находятся в отношениях семантической близости; их объединяет соотнесенность с единым центром – представлением о женственности (мужественности), характерным для данной культуры. Данный способ категоризации репрезентируют радиальные модели, содержащие центральный член и варианты, связь между которыми конвенциональна и усваивается индивидом в процессе социализации. Особенностью мужественности и женственности как радиальных концептуальных (семантических) категорий является то, что их центральные члены не существуют вне своих конкретных проявлений – вариантов: нет мужественности и женственности в чистом виде («как таковых»); гендерная идентичность конструируется в процессе перформации теми самыми проявлениями, которые считаются ее результатами.

Когнитивной основой понимания мужественности и женственности как динамичных концептов, поддающихся социальному манипулированию и регулированию, являются кластерные модели. Они представляют собой пучок (cluster), психологически являющийся более базовым, чем каждая из моделей, взятая в отдельности, и определяют репертуар мужественностей и женственностей, имеющийся в распоряжении представителей того или иного языка и культуры.

Различия в смысловом объеме гендерных категорий определяются различием когнитивных оснований для категоризации – идеологическими установками и опытом. Единицы языка выступают в качестве оптимальных средств кодирования ситуаций, связанных с прошлым опытом человека, и служат опорами для получения выводных знаний, играющих важную роль в процессах понимания.

Типология асимметричных отношений в гендерной категоризации включает (1) асимметрию, проявляющуюся в отсутствии одного из категориальных контрагентов; (2) несовпадение смыслового объема категориальных контрагентов; (3) асимметрию внутреннего структурирования парных гендерных категорий, связанную с различной социальной значимостью тех или иных социальных параметров для женщины и мужчины; (4) асимметрию маркированного и немаркированного членов в категориях с ложными родовыми именами («стирание» немаркированной субкатегории). Фиксируются системноязыковые и дискурсивные асимметрии; асимметрии, связанные с особенностями социальной организации (гендерным разделением труда), и идеологические асимметрии, сконструированные сознанием.

Гендерные асимметрии не просто постулируют различие, но поддерживают определенную социальную иерархию. Выявлены многочисленные примеры андроцентричной асимметрии и социальной ранжированности гендерной категоризации, в рамках которой один из классов представлен как неавтономный или менее автономный (в языке это проявляется, в частности, в маркированности женского рода по отношению к мужскому).

Проанализированы случаи ценностной асимметрии в парах гендерно маркированных антропонимов в разных языках. Данный тип асимметрии отражает отношение/оценку женщины и женского в патриархатной культуре и определяет тенденции словоупотребления – например, предпочтение женщинами мужского родового имени. Последнее еще раз подтверждает, что гендер – это набор социальных практик, посредством которых индивид конструирует и заявляет свою идентичность, а не только система категоризации людей.

Одним из проявлений андроцентризма в гендерной категоризации является «стирание» немаркированной (мужской) категории и ее слияние с фоном, результатом чего становится контрадикторность концепта женщина не своему контрагенту мужчине, а человеку вообще. Данный тип асимметричных отношений указывает на связь между понятиями «асимметрия», «маркированность» и «прототипический эффект». С когнитивной точки зрения, термин «маркированность» используется для описания своего рода прототипического эффекта – асимметрии внутри категории, где один из членов (субкатегорий) рассматривается как более базовый. В роли категориального прототипа выступает немаркированный член – субкатегория по умолчанию, которая актуализируется в случаях, когда возможна актуализация лишь одного члена категории при прочих равных.

Этнокультурная специфика асимметричных отношений в гендерной категоризации в той или иной мере проявляется в рамках каждого из выделенных типов. При этом межъязыковые асимметрии связаны не столько с отсутствием реалий, сколько с различиями в восприятии, структурировании и концептуализации мира представителями разных культур.

Осмысление гендера с позиций теории категоризации способствует более полному описанию пассивного слоя и внутренней формы культурных концептов мужественности и женственности и создает основу для анализа инструментального аспекта языка в процессе дискурсивного конструирования гендера.