3.3. Стилистическая модель

Термин «стиль» в гендерной лингвистике до некоторой степени «скомпрометирован» длительной традицией эссенциалистского употребления в рамках теории «двух культур», и многие современные исследователи, стоящие на конструктивистских позициях предпочитают говорить о «языковых формах манифестации гендерных преференций» (Дж. Пуджолар), «лингвистических практиках гендерных групп» (М. Бухолц), «гендерно-уместном использовании языка» (С. Галл) и т.п. С другой стороны, в отечественной лингвистике термином «стиль» нередко подчеркивают конструируемый характер гендера как социо-культурного феномена, ср: «…представляется более правильным говорить не о мужских и женских жестах, мимике, позах и т.д., а о мужском и женском стилях невербального поведения, которые могут быть свойственны людям обоих полов» [Крейдлин 2002: 15].

Как известно, еще Р. Лакофф сформулировала концепцию «женского языка» – регистра или стиля, характеризующегося употреблением аффективных прилагательных, восходящего тона в повествовательных предложениях, разделительных вопросов и форм выражения неуверенности и т.п. Результаты последующих экспериментальных проверок «гипотезы Лакофф» сводились к тому, что не все женщины используют женский язык и не все пользователи женского языка – женщины. Данное обстоятельство, однако, не остановило исследователей, которые продолжали выдвигать альтернативные идеи относительно особенностей женского коммуникативного стиля и его отличий от стиля мужчин. Ярким примером служит гипотеза о том, что женщины более склонны к сотрудничеству в коммуникации и более внимательны к потребностям лица адресата [Coates 1988; Tannen 1990; Johnstone, Ferrara, Bean 1992; Holmes 1995], которая использовалась для объяснения таких экспериментально выявленных дискурсивных особенностей женской речи, как смягчающие речевые формулы; фасилитативные вопросы; минимальные реплики, выражающие заинтересованность и внимание; синхронная речь как сигнал солидарности и поддержки и т.п.

Таким образом, на основе традиционных стереотипов и не без влияния научных трудов и популярной психологической литературы в обыденном сознании сложилось определенное представление о женском и мужском стилях общения, используемых как эталон при оценке соответствия речи индивида культурным представлениям о мужественности и женственности. По аналогии с термином «социолект», был даже создан термин «гендерлект» (единый обусловленный полом вариант языка), однако уход от глобальной категории «женщина» (перенос акцентов на уникальный опыт различных групп женщин) и осознание нецелесообразности универсализации в гендерных исследованиях (обращение к изучению локальных гендерных практик) привели к тому, что от данного термина отказались. Вместе с тем, большинство ученых считают возможным говорить о стилистических особенностях мужской и женской речи, а многие исследования языкового конструирования гендерной идентичности фактически ведутся в рамках стилистической парадигмы.

Понятие стиля в различных лингвистических школах трактуется по-разному. В зарубежной лингвистике в сопоставимых значениях используются термины «вариант», «стиль» и «регистр». Единства в их определении не существует, хотя чаще всего «вариант» определяется как нейтральный или включающий понятия «регистр» и «стиль», которые, в свою очередь, либо трактуются как кореферентные, либо разводятся по признаку применимости: например, «регистр» определяется как вариант языка, обусловленный сферой употребления и социолингвистическими параметрами, в то время как «стиль» акцентирует функциональную направленность на шкале официальное – неофициальное.

В последние годы (c развитием теории коммуникации и когнитивной лингвистики) наметилась тенденция к более многомерной трактовке стиля. Например, А. Белл [Bell 1997] полагает, что стиль определяется ориентацией на адресата (audience design), т.е. стилистический выбор мотивирован в основном оценкой того эффекта, который определенные языковые формы произведут на определенную аудиторию (responsive styleshift). Наряду с этим возможны и инициативные стилевые переключения, когда индивид творчески использует языковые ресурсы вне зависимости от характера аудитории (initiative styleshift). Характерным примером такого использования языка, привлекающим в последние годы повышенное внимание лингвистов, является crossing – присваивание говорящим языковых форм, сигнализирующих идентичность Другого [Rampton 1995]. По сути речь идет о том, что М. Бахтин называл стилизацией, т.е. о принятии/присвоении голоса явно отличного от обычного или ожидаемого.

Пример манипулятивного использования элементов женского языка в коммерческих целях дается в статье Киры Холл, которая акцентирует перформативную природу гендера и вносит существенные коррективы в понятие власти в языке [Hall 1995]. Анализируя лингвистические особенности сексуально-романтических бесед с клиентами по телефону (выбор слов, интонаций и т.п.), Холл последовательно избегает термина «стиль», предпочитая говорить о «сексуальном языке», «медоточивой речи» (sweet talk), «вокальной» и «вербальной женственности» и т.п.

П. Экерт, напротив, связывает индивидуальные и групповые особенности речи как элемент конструирования социальной идентичности, частью которой является гендер, с понятием стиля, сравнивая его с составлением коллажа: стилистический агент «присваивает» разнообразные ресурсы широкого социолингвистического ландшафта, по-новому комбинируя их, чтобы представить желаемый образ. В ее понимании стиль – это часть персоны, которой говорящий хочет быть. При этом стиль не статичен, он возникает в социальной практике и связан с ней. Девочка-подросток, которая сквернословит в школе, может выражать протест против навязываемых норм поведения, демонстрировать солидарность с матерью (имитируя ее речевую манеру) или пытаться отгородиться от «примерных» одноклассников [Eckert 1996].

С точки зрения Экерт, говоря о стиле, мы соотносим элементы вербального поведения с их социальным значением. В ее понимании «каждый речевой акт есть, по определению, стилистический акт» (с чем не всегда можно согласиться). Гендер – это ограничение, накладываемое на стилистический выбор, а понятие стилистического варьирования напрямую соотносится с перформативностью, ср: «стиль – это то, что мы делаем и как мы это делаем. Это не фасад, за которым стоит настоящее “я”, а манифестация, посредством которой персона представляет себя миру» [Eckert, McConnel-Ginet 2003: 306]. Как видим, стиль становится своего рода метафорой самопозиционирования и покрывает всю речевую деятельность индивида,

Таким образом, на сегодняшний день в гендерной лингвистике сложилось положение, когда исследования одного и того же феномена – специфики вербального поведения как способа конструирования гендерной идентичности – получают различное терминологическое осмысление. Представители вариационистской лингвистики (П. Экерт, Д. Таннен, Дж. Коутс и др.) используют для этой цели понятие «стиль», а ученые, связанные с антропологической традицией и этнографией речи (К. Холл, М. Бухолц, С. Галл, Дж. Пуджолар, С. Кислинг и др.), предпочитают альтернативные терминологические формулы. Причиной отчасти является многомерность самого понятия «стиль», размывающая его сущностные характеристики. Встает вопрос о гибкой лингвистической теории стиля, санкционирующей существующую де факто взаимозаменяемость терминов «стиль» и «язык» при изучении гендерных особенностей вербального поведения, в рамках которой было бы правомерно:

1) обсуждать индивидуальные и групповые особенности речи, а также рекуррентные языковые манифестации, детерминированные параметрами ситуации общения;

2) наряду с традиционными критериями выделения стилей предусмотреть возможность членения неоднородной «субстанции» языка по признаку пола;

3) учесть, что гендер является параметром переменной релевантности и, как причина языковой вариативности, обычно «работает» в совокупности с рядом других социолингвистических переменных (статус, возраст, этничность и др.);

4) обосновать существование наряду со стереотипно постутлируемой дихотомией мужского и женского стилей потенциально открытого числа языковых манифестаций гендера (перформативность стиля как элемента конструирования идентичности);

5) принять во внимание, что лингвистические единицы, модели и стратегии, приписываемые «мужскому» и «женскому» языку недискретны и обладают свойством пересекаемости (полифункциональность языковых форм).

Необходимость такой теории вызвана не только потребностью в терминологической унификации, но и стремлением к более четкому определению лингвистического статуса изучаемого феномена.

Оптимальной для данных целей представляется теория стилистики как лингвистики субъязыков [Скребнев 1975, Skrebnev 1994]. В данной теории стиль есть понятие, производное от понятия субъязык, который определяется как подсистема языка, обслуживающая потребности конкретной речевой сферы и/или ситуации общения, т.е. определенным образом упорядоченная и соотнесенная с внеязыковой (социальной) реальностью совокупность языковых единиц и форм/моделей их употребления. Тот факт, что сфера (ситуация) общения является основой для выделения субъязыка (и, соответственно, стиля), обеспечивает необходимую для гендерных исследований «привязку» речевого поведения к конкретному социальному контексту. В такой трактовке понятие «субъязык» сопоставимо с более привычным для гендерной лингвистики понятием речевой практики

Любой субъязык с необходимостью включает единицы трех типов: неспецифические – те, что встречаются во всех субъязыках; относительно специфические – те, что встречаются в двух или нескольких субъязыках; и абсолютно специфические – те, что встречаются только в нем и не присущи иным регистрам. Стиль – это абсолютно специфическая область субъязыка или то, что отличает данный субъязык от всех других. Отсюда следует полезный с точки зрения исследовательской практики вывод, что под вербальным стилем понимается не все, что говорит индивид, а лишь отличительные особенности его/ее речи.

То, что субъязык обслуживает потребности определенной сферы/ситуации общения не может препятствовать выделению мужского/женского языков как гипотетических культурных конструктов, поскольку в прагматике адресат/адресант рассматриваются как основные компоненты ситуации общения. Более того, по Ю.М. Скребневу, количество субъязыков (как объектов лингвистического анализа) ничем не ограничено и определяется научными приоритетами самого исследователя (разумеется, в рамках прагматической целесообразности: гипостазируемые сферы должны обладать как социальной, так и собственно лингвистической ценностью).

Следует подчеркнуть, что концепция субъязыков как арбитрарных установлений не противоречит традиционной концепции стилей и, более того, мотивирует нередко наблюдаемое выделение системы стилей по логически несовместимым наборам признаков (ср. несоотносительность таких понятий как мужской/женский стиль, разговорный стиль, стиль Пушкина и т.п.).

Тезис о количественной неопределенности субъязыков в языке, в рамках которого фактически признается право исследователя на собственное членение языковой материи в соответствии с поставленной научной задачей, особенно актуален на современном этапе развития гендерных исследований, когда признается, что гендер конструируется по-разному в разных контекстах. Он создает методологическую основу для активно ведущегося зарубежными и отечественными учеными поиска лингвистических манифестаций не «мужественности» или «женственности» в единственном числе, а «мужественностей» и «женственностей» во множественном.

Важно, что выделение субъязыков не предполагает их непересекаемости. Напротив, подчеркивается, что субъязыки не дискретны, они накладываются друг на друга в своих неспецифических и относительно специфических областях, что ни в коей мере не отменяет правомерности выделения субъязыка как категории лингвистического анализа. При таком подходе полифункциональность лингвистических форм/моделей и возможность их использования как женщинами, так и мужчинами не отменяют правомерности анализа их гендерной специфики в конкретной ситуации (контексте).

Еще одним важным положением теории субъязыков и стилей является тезис о множественности нормы в языке, выдвинутый в противовес пониманию стиля как отклонения от нормы. Напомним, что к феномену нормы неоднократно обращались те, кто критиковал Р. Лакофф, утверждая, что описание женской речи как слабой и безвластной имплицировало трактовку мужского языка как нормы, а женского как девиантного, т.е. отклонения от нормы.

Трактовка гендера как социального конструкта исходит из понимания языковой нормы, согласно которому в любой специфической сфере применения языка (в науке, политике, уголовном мире, беседах с детьми, в молодежной среде и т.п.) есть свои нормы, которых придерживаются. Речь идет о «лингвистических практиках, включенных в нормативное (курсив мой. – Е.Г.) конструирование гендера» [Code 2000: 228], то есть подчеркивается, что гендерная специфика речевых практик связана с конвенциональными представлениями о том, какое вербальное поведение уместно для мужчины или женщины в той или иной ситуации (или культуре).

Изложенные принципы дают возможность четче определить сущность стиля и обосновать множественность его проявлений. Они позволяют использовать единую модель как для анализа взаимодействия языка и гендера в каждодневных социальных практиках речевых сообществ (communities of practice), о котором писали П. Экерт и С. МкКоннел-Джине, так и для описания языкового конструирования гендера в речевых действиях конкретного индивида. Объектом рассмотрения при этом могут быть черты, стереотипно соотносимые с «мужским» и/или «женским» языком, и то, что реально говорят конкретные мужчины и женщины или, в терминологии Д. Камерон, «эмпирические» и «символические» конструкты мужественности и женственности [Cameron 1998].

Идет ли речь об индивидуальных или групповых гендерно значимых стилистических практиках, важно, чтобы конституирующие элементы стиля были «узнаваемы» и понятны, т.е. опирались на известные или использованные ранее элементы (повторяемость/цитатность, по Дерриде и Батлер). Покажем практическое применение данной модели на примерах. Хотя не все авторы упоминаемых ниже работ апеллируют к понятию стиля, с лингвистической точки зрения внимание сосредоточено именно на нем.

(1) М. Бухолц рассматривает новые типы женственности на примере калифорнийских старшеклассниц, которых объединяет «мужское» увлечение компьютерами [Bucholtz 1996]. Стремясь отстраниться от традиционных интересов сверстниц и патриархальных стереотипов женственности в пользу интеллектуальных занятий, они гордятся своими академическими успехами и независимыми взглядами и конструируют новый тип идентичности – компьютерных фанаток (female geek identity) – важной частью которого является язык. В частности, на фонетическом уровне девушки последовательно избегают произносительных особенностей «крутого калифорнийского» стиля, который используют их «правильные» сверстники, и произносят с придыханием звук [t] в конечной [ju nut^h] и в интервокальной позиции [but^h e], где согласно нормам американского английского произносится звонкое [d]. Придыхательная артикуляция [t], стереотипно ассоциируемая с британским английским, становится важным стилистическим ресурсом – маркером «взрослой» речи. Консервативные престижные черты британского английского используются девушками сознательно – не столько для того, чтобы обозначить свой особый статус в подростковой среде, сколько затем, чтобы вообще отмежеваться от подросткового мира с его тривиальными увлечениями и потребностями.

(2) Объектом исследования Кин Зан является речь «китайских яппи» – служащих иностранных коммерческих фирм, для которых характерен более космополитичный (отличный от местных диалектов) вариант китайского [Zhang Qing 2001]. У мужчин и женщин яппи дистинктивные признаки нового стиля проявляются в разной степени, и гендерные особенности развития карьеры (мужчины начинают в основном с работы сфере продаж, а женщины – в делопроизводстве и представительской сфере) играют в этом не последнюю роль. Одно из фонетических расхождений касается ротацизации фрикативных согласных в интервокальной позиции и добавлением r после гласных в конце слова. Эта черта ассоциируется с речевой манерой полумифической фигуры типичного пекинца, непотопляемого бойкого говоруна, который убедит кого угодно и в чем угодно. Она является общей для речи служащих обоего пола в государственных коммерческих корпорациях. У мужчин-яппи эта местная фонетическая особенность сохраняется в меньшей мере, тогда как женщины-яппи ее избегают. Причиной является то, что если ассоциация с образом непотопляемого говоруна может оказаться полезной для имиджа делового мужчины, для женщины, стремящейся сделать карьеру в глобальной экономике, они рискованны и нежелательны. Деловая женщина-яппи может быть разговорчивой, но авантюризм и напористость, ассоциируемые с фигурой пекинского говоруна, в ее позиции воспринимаются как неуместные.

Отмечается также, что мужчины и женщины яппи импортируют в свою речь тоновую особенность неконтинентальных диалектов китайского в Сингапуре, Гонконге и на Тайване – регионах, лидирующих на глобальном рынке. В пекинском диалекте неударные слоги теряют дистинктивный тон, становясь нейтральными; в неконтинентальных диалектах эти слоги сохраняют свой тон, придавая речи ритм стаккато. Эта черта в китайском языке стойко ассоциируется с глобальным рынком. Женщины-яппи используют ее намного чаще, чем мужчины, и в целом их произношение более четкое. Такой стиль речи акцентирует образ новой деловой женщины.

Речевые стили пекинских яппи – часть социальных изменений, поскольку избирательное использование ими местных и неместных языковых особенностей является инструментом конструирования гендерно ненейтральной персоны, занявшей новую социальную нишу. При этом эффект использования тех или иных языковых форм определяется историей этих элементов и социальными типами/фигурами, с которыми они ассоциируются. (3) С позиций, более близких к идеям У. Лабова, подходит к вопросам стилистического моделирования Д. Камерон, рассматривая социолингвистические характеристики коммуникативного стиля, предписанного работникам телефонной справочной службы в Англии для разговора с клиентами в рабочее время [Cameron 2000]. Его характерные особенности представлены двумя основными группами. Во-первых, это суперсегментные характеристики – такие, как качество голоса (сотрудникам рекомендуют всегда говорить с улыбкой: хотя клиент ее не видит, но чувствует по общему тону) и экспрессивная интонация, подчеркивающая интерес и внимание. Во-вторых, – различные способы управления интерактивным речевым взаимодействием: операторам рекомендуют избегать прерываний (наложения речевых фрагментов), часто употреблять минимальные реплики выражения заинтересованности и внимания («вот как», «да», «понятно»), задавать открытые вопросы (в том числе разделительные), выдерживать паузу, чтобы дать клиенту собраться с мыслями и т.д. Как справедливо указывает Д. Камерон, эти особенности соответствуют стереотипным символическим маркерам «женской» речи.

Данный стиль характерен для профессиональной коммуникации персонала с клиентами и в других секторах сферы обслуживания, что подтверждают приводимые в статье фрагменты из корпоративных пособий и профессиональных должностных инструкций, требующих, чтобы речь сотрудников была ориентирована на проявление «эмоциональной искренности, сочувствия и тепла» [Cameron 2000: 323 – 347].

Эмоциональность дискурсивно конструируется как женская сфера. Мысль Камерон заключается в том, что стилистические особенности профессиональной речи в сфере услуг конструируют сотрудника как квази-феминную персону, хотя гендерная маркированность данного стиля нигде/никем не эксплицируется: официально он обозначает «хорошее обслуживание», а не женственность. В этой связи Камерон считает возможным говорить о «скрытых гендерных смыслах» (covertly gendered meanings) и подчеркивает, что выявленная стилистическая аналогия не случайна: присвоение норм женского языка в секторе услуг глобальной экономики связано с социальной ролью женщины (заботиться, помогать, обслуживать). Любопытным подтверждением идеи о скрытой гендерной маркированности стиля общения с клиентами, предписываемого работникам сферы услуг, является жалоба группы женщин-служащих сети супермакетов Safeway в Калифорнии по поводу программы «супер-обслуживание», внедряемой их руководством. Они отмечают, что проявление дружелюбия, искренней заинтересованности и стремления идти навстречу желаниям клиента воспринималось многими клиентами-мужчинами как «сигнал романтического интереса» и провоцировало соответствующее поведение с их стороны [Grimslev 1998].

(4) Осознание гендера как социального конструкта, допускающего множество различных проявлений, создало базу для его интерпретации, вне рамок жесткой дихотомии. Бонни МкИлхинни, наблюдая за работой женщин-полицейских (выполняющих традиционно «мужскую» работу), обнаружила, что у них формируется особый бесстрастный стиль общения, специфику которого определяет эмоциональная отстраненность и избегание форм выражения сочувствия (economy of affect). Хотя данный стиль явно не подпадает под категорию «женский», сами участницы исследования не классифицировали его как «мужской», предпочитая термин «профессиональный» [МсIlhnny 1995]. Этот тип дискурсивных стратегий, МкИлхинни определила через понятие «лица» (по Гоффману) как facelessness in face-to-face interaction («обезличенное межличностное общение»). Данный коммуникативный стиль направлен, в частности, на предотвращение неуместных апелляций к полицейскому не как к представителю закона, а как к мужчине или женщине. Аналогичный стиль используют и более молодые мужчины-полицейские, тогда как их старшие по возрасту и менее образованные коллеги придерживаются традиционно «мужского» типа поведения, ориентированного на проявление физической силы и большей эмоциональной агрессии в общении. Лишь единицы женщин-полицейских характеризовались коллегами (мужчинами и женщинами) как маскулинизированные, причем причиной этому служила не их внешность, а вербальное поведение: слишком вспыльчивы, некорректно ведут себя с людьми, употребляют в речи много вульгаризмов. Таким образом, лица с вполне женственной внешностью не воспринимались как таковые из-за несоответствующего стиля общения, что еще раз подчеркивает роль языка как средства конструировании гендерной идентичности.

Разумеется, лингвистическое изучение гендера в рамках стилистической модели не ограничивается лишь устной речью (исследованиями вербального коммуникативного стиля). Традиционно объектом стилистического анализа являются литературный и другие типы текстов. В последние десятилетия отмечается тенденция к растущей контекстуализации стилистических исследований – установлению связей между текстами и идеологиями, которые продуцируют их и продуцируются ими. В то же время сближение литературной критики с критикой культуры существенно расширяет спектр текстов, становящихся объектом стилистического анализа, куда включаются фрагменты из фильмов, телепрограмм, тексты популярных лирических песен, рекламных объявлений, газетных и журнальных статей и пр.

В изучении гендера стилистика все больше сближается с дискурс-анализом: в обоих случаях обращается внимание на то, как циркулируют и (вос)производятся в текстах культуры гендерные идеологии (дискурсы, по Фуко) и как лингвистические стратегии позиционируют читателя в данных дискурсах.

Идеи и принципы гендерной теории в стилистике наиболее полно отражены в работах Сары Миллз [Mills 1995; 1996], которые значительно расширяют контекстуальные параметры традиционной стилистики, включая в модель стилистического анализа помимо текста и автора, историю текста, его отношение к другим тестам, а также к читателям. Миллз обращает особое внимание на то, как язык текста сигнализирует способ его прочтения и каким образом это «доминантное почтение» определяется гендерными идеологиями. К идее «доминантного прочтения» текста мы обратимся при анализе гендерного позиционирования читателя в предвыборном дискурсе (см. гл. 5).