4.4. Метафора и гендер в процессах категоризации

Метафоричность, как «эвристический, когнитивный способ создания языковой картины мира» [Балашова 1998: 7], по праву считается важнейшим параметром языковой категоризации. Метафора и гендер активно взаимодействуют в этом процессе, при этом гендер может быть как источником, так и темой метафоры.

Гендерная метафора используется в концептуализации культурных, социальных и политических реалий. В качестве примера можно привести характерное для русской культуры восприятие земли как матери, реки Дон как батюшки, а также дискуссии вокруг идеи женственности России и историософемы Матушки-Руси [Рябов 1999].

Типичное для английской лингвистической традиции соотнесение лексемы hurricane («ураган») с местоимением she является частью метафоры «природа – женщина» (Mother Nature; Nature, a Harsh Mistress и т.п.). С. Вайгель, анализируя метафорические аспекты топонимики европейских языков, отметила тенденцию ассоциировать с женским началом не только неосвоенные земли (virgin territory), но и города. Она приводит ссылки на дискурс военачальников Тридцатилетней войны (1618 – 1648гг.), где занятые города представлены как покоренные девственницы [Weigel 1990: 37]. В метафоре, связывающей физический захват территории с сексуальным покорением, Сюзанн Ромейн усматривает когнитивную причину того, что сексуальное насилие является неотъемлемой частью любой войны [Romaine 1999: 67]. То, что представление о женщинах в патриархатной культуре ассоциируется с понятиями завоевания, подчинения, покорения, исследователи считают причиной близких параллелей между дискурсами сексизма и колониализма. Например, в стихах великого поэта Британской империи Р. Киплинга города Индии описываются как женщины, покорные своему английскому господину (Калькутта: me the Sea Captain loved).

Феминистское осмысление подчиненного статуса женщины в патриархатной культуре символизирует метафора молчания (silencing of women), имплицирующая широкий спектр различных аспектов женского опыта: коммуникативное доминирование мужчин, замалчивание женской роли в истории, недопущение женщин к принятию общественно значимых решений и т.п. Метафора glass ceiling («стеклянный потолок») символизирует трудности карьерного роста для женщин, а glass escalator («стеклянный эскалатор») – неизбежность быстрого продвижения по службе мужчин, занятых в традиционно женских профессиях (таких как социальная работа, работа в школе, библиотеке и т.п.). Несоответствие стереотипным представлениям о мужественности и женственности, а также новые образы самостоятельных, деловых, активных женщин и новый тип более нежного мужчины в разных языках также концептуализируются метафорически: мужик в юбке, weibliche machismo (женский мачизм), Powerfrau, Lonely Wolf Woman, Softy, Beau и пр.

Гендер часто является источником метафоры в современных дискурсивных практиках, репрезентирующих негендерные процессы, ср: «Рубль будет стоять твердо, как и подобает существительному с мужским именем» (В. Геращенко). «Экономика – она как женщина, настроение меняется каждый день» (Г. Греф).

Метафорическая природа гендерной категоризации наиболее ярко проявляется в том, что неодушевленные предметы и явления могут ассоциироваться в сознании с мужским и женским началом. На лингвистическом уровне этот феномен целесообразно рассмотреть на материале английского языка, лишенного формально-грамматических признаков рода. В работе Дж. Розенталя “Gender Behavior” [Rosental 1990] представлены результаты «мыслительного эксперимента», в котором участникам были даны пары слов (knife/fork – нож/вилка; Ford/Chevrolet – форд/шевроле; salt/pepper – соль/перец; vanilla/chocolate – ваниль/шоколад) и предложено соотнести каждое слово с мужским и женским родом. Все участники справились с этим заданием без труда, и результаты «классификации» полностью совпали: knife, pepper, Ford и chocolate были отнесены к мужскому, а fork, Chevrolet, salt и vanilla – к женскому роду.

Очевидно, что такое деление не имеет никакого отношения к так называемому «естественному» роду (полу), поскольку все вышеприведенные существительные обозначают неодушевленные предметы. Следовательно, характеристики «мужское» и «женское» могут быть безо всяких ограничений отделены от сущностей, имеющих реальные гендерные различия, и перенесены на другие предметы. Данный феномен получил название «метафорического рода» [см. Гриценко 2004(в)].

Нетрудно заметить, что приведенная выше классификация не основана на едином логическом принципе. Рассуждая о критериях выбора, Розенталь приходит к выводу, что pepper и chocolate отнесены к мужскому роду, поскольку обладают более сильными вкусовыми (ароматическими) свойствами; Chevrolet – к женскому, поскольку это слово более длинное, чем Ford, имеет открытый гласный в конце и коннотирует «французское»; а слово knife отнесено к мужскому роду из-за ассоциаций с агрессией. Однако, очевидно, чем больше пар добавлять к исходному списку, тем больше будет появляться новых измерений (критериев) гендерных импликаций, положенных в основу классификации, поскольку концепты «мужское» и «женское» оперируют на более высоком уровне абстракции, опираясь на контрастные пары более низкого уровня (сильный/слабый, активный/пассивный и т.д.) и образуя тесно переплетенную сеть метафорических оппозиций.

Анализируя эксперимент Розенталя, Д. Камерон подчеркивает, что приписывание слову гендерных признаков носит реляционный характер и определяется сравнением двух единиц. Так, если бы носителю английского языка предложили ответить, к какому роду относится слово salt («соль»), вопрос скорее всего вызвал бы недоумение (другое дело, если сравниваются salt и pepper («перец»). А если для сравнения вместо knife/fork («нож/вилка») взять пару spoon/fork («ложка/вилка»), то fork будет отнесено к мужскому роду. Раз по отношению к слову knife, fork определяется как “женское”, а по отношению к слову spoon – как “мужское”, то очевидно, в самом слове (предмете) нет никаких ингерентно присущих ему мужских и женских свойств [Cameron 1992: 84].

Реляционный характер метафорического рода является лингвистическим аргументом в полемике с эссенциалистскими концепциями гендера – определением его как четко заданных и неизменных сущностных качеств, внутренне присущих объекту. Если бы не было концепта фемининности, то не было бы и концепта маскулинности; следовательно, речь должна идти не о сущностях (essences), а о культурно конструируемом различии.

О том, что данное различие носит ценностный характер, свидетельствует то, как описывал феномен метафорического рода немецкий филолог Якоб Гримм, полагавший (подобно Протагору, который считал невозможным относить слово «шлем» к женскому роду), что грамматический род является проекцией «естественного» рода (пола), на все сущее. По мнению Гримма, предметы, обозначаемые словами мужского рода «больше, тверже, гибче, быстрее, активнее, подвижнее» и т.д., тогда как предметы, обозначаемые словами женского рода, – «меньше, мягче, спокойнее, пассивнее, чувствительнее» [Janssen-Jurreit 1982].

Наличие семантически мотивированных связей между «естественным» и грамматическим родом подтверждают эксперименты, выявляющие регулярные ассоциации между формальными родовыми признаками и коннотациями, производными от гендерных представлений. В одном из экспериментов участникам были предложены несуществующие (специально придуманные) итальянские слова с окончаниями –o и –а (первые обычно указывают на мужской род, а вторые на женский). Респондентов попросили описать данные слова, в соответствии с тем, являются ли воображаемые референты хорошими, плохими, красивыми, сильными и большими. На втором этапе эксперимента тем же участникам было предложено аналогичным образом, т.е. посредством вышеназванных слов, описать мужчин и женщин. Словам с женскими окончаниями были приписаны те же качества, что и женщинам: они оказались красивее, меньше, слабее и пр. [Romaine 1999: 83].

Анализируя роль гендера и метафоры в концептуализации, С. Ромейн подвергает сомнению тезис о произвольности родовой классификации неодушевленных существительных в языках с формально-грамматической категорией рода [Romein 1999: 75 – 82]. Ее аргументация перекликается с тезисом Ю.С. Степанова о «неслучайности наименований в культуре» [Степанов 2001: 68] и полемикой вокруг соссюровского положения о произвольности языкового знака, основанной на том, что слова, являющиеся семантически немотивированными в синхронии, при диахроническом рассмотрении обнаруживают обусловленность наименования культурными аналогиями и представлениями [Степанов 2001; Бенвенист 1974].

Ромейн считает неудовлетворительным объяснение, которое дают авторитетные грамматисты (Квирк, Лич, Гринбаум, Стартвик) регулярному соотнесению английских неодушевленных существительных car, boat, ship (и до недавнего времени hurricane) с женским местоимением she. По мнению последних, личные местоимения могут замещать существительные, называющие «неодушевленные предметы, с которыми человек находится в интенсивных личностных взаимоотношениях», включающих антипатию и привязанность. Ромейн приводит многочисленные текстовые примеры, иллюстрирующие, что концептуализация указанных явлений через призму женского рода связана с различными культурными представлениями о женщине: как об иррациональной разрушительной силе, которую нужно усмирить; как о предмете обладания, покорения и контроля и т.п. Она выдвигает гипотезу о том, что принадлежность к женскому роду абстрактных существительных типа «душа», «свобода», «справедливость» во многих европейских языках объясняется тем, что различные виды науки и искусства, олицетворяемые Музами, а также Свобода, монашеские добродетели Бедность, Целомудрие и Смирение/Покорность, пять чувств, семь гуманитарных наук и т.д. в греческом и латыни относились к женскому роду. Христианская аллегорическая традиция (от Средних веков до позднего Ренессанса) также олицетворяла данные концепты в женских фигурах (Дама Природа, Леди Филология). Эти метафоры кодировались в грамматической системе языков. Например, в английском, который исторически также имел категорию грамматического рода, существительное wilderness («дикая местность», «девственная природа/пустыня»), а также другие абстрактные существительные с суффиксом –ness, относились к женскому роду. Аналогично в романских языках к женскому роду относятся суффиксы (i)te (франц.) и (i)dad, используемые для образования абстракций типа freedom, charity и т.п. Ср.: liberte (фр.), liberdad (исп.).

По мнению С. Ромейн, во многих европейских языках формально-грамматический род неодушевленных существительных, обозначающих понятие земли, страны, мотивирован гендерной метафорой. В тех случаях, когда территория концептуализируется в своем естественном, природном состоянии (земля, почва, грунт – то есть то, что является источником плодородия, а также природные ландшафты), соответствующие лексемы относятся к женскому роду: la terre (фр.), la terra (it.), la tierra (исп.) die Erde (нем.), die Landschaft (нем.), la campagna (it.), la campagne (фр.). Такая символика восходит к характерным для индоевропейской мифологии представлениям об оплодотворяемой небом, обожествляемой земле. Когда же земля, страна осмысливается как политическая единица, территория, находящаяся под юрисдикцией государства, соответствующие лексемы обычно относятся к мужскому роду: ср. нем. Staat, фр. еtat. Мужские персонификации стран – Дядя Сэм (США), Джон Булль (Англия) также представляют государство.

Лексический материал русского языка не позволяет однозначно подтвердить или опровергнуть выводы С. Ромейн. Однако анализ дискурсивных гендерных практик (гл. 5) дает многочисленные примеры, подтверждающие принцип «неслучайности именования в культуре» и значимость гендерной метафоры как основы контекстуальных инференций и импликаций.