4.5. Роль пропозиций и других ментальных схем в структурировании знаний о гендере
Природа гендерного концепта, в числе основных компонентов которого выделяют «культурные символы и нормативные утверждения, задающие направления для возможных интерпретаций этих символов, выражающиеся в религиозных, научных, правовых и политических доктринах» [Кирилина 1999: 9], определяет роль пропозиций в структурировании гендерных знаний.
(а) Пропозициональные модели
Дж. Лакофф рассматривал пропозициональные структуры26 как часть ИКМ, хотя в когнитивной лингвистике существует и иное понимание, в рамках которого пропозиции трактуются как особый, отличный от ментальных моделей, вид концептуализации, способный получить вербальное выражение, т.е. пропозиции сближаются с языковыми единицами, в частности, предложением [Johnson-Laird 1983: 155 – 162]. Эти подходы не являются взаимоисключающими: как известно, термин «пропозиция» восходит к латинскому propositio, первоначально обозначавшему в логике суждение, а в лингвистике предложение.
Н.Д. Арутюнова определяет пропозиции как «семантический инвариант, общий для всех членов модальной и коммуникативной парадигм предложений и производных от них конструкций <…> Они состоят из термов, способных к референции, и предикатов, способных получать модальные и временные характеристики» [Арутюнова 1990(в): 401]. Т.А. Фесенко, со ссылкой на работу М. Эрлиха, выделяет три подхода к трактовке понятия пропозиции на современном этапе: 1) пропозиция как основополагающий формат репрезентации, как абстрактная инвариантная единица; 2) пропозиция как ментальная единица, как компонент когнитивной системы человека; 3) пропозиция как элемент значения, позволяющий «квантовать» полученную информацию [Фесенко 2004: 11]. Пропозиции как единицы репрезентации значения состоят из концептов-слов, одни из которых выполняют функцию предиката, а другие – аргумента, при этом аргументы соотносятся с отдельными объектами, а предикаты выражают отношения между ними и их свойствами [с. 13].
В гендерных пропозициях концепты «мужчина» и «женщина», «мужественность» и «женственность» и т.д. выступают как термы (аргументы), а предикат – это признак (действие, свойство и т.д.), атрибутируемый членам категории в связи с принадлежностью к определенному полу, ср: «женственный – …с качествами, свойствами женщины, мягкий, нежный, изящный» [ТСРЯ, с. 192].
Актуальными для концептуализации гендера представляются два вида пропозициональных структур:
культурные постулаты, закрепленные в языке в различных типах дискурса (религии, фольклоре, народной философии и др.) в форме идиоматических выражений: афоризмов, лозунгов, сентенций, правил, максим, заповедей [Palmer 1996: 105];
компоненты «скрытого» коммуникативного содержания, т.е. невербальные абстракции, которые могут создавать (обосновывать) культурные модели и порождать вербальные высказывания, не будучи сами выражены словесно.
Между этими типами нет непроходимых границ. Например, паремические речения, правомерно относимые к культурным постулатам, часто имеют форму иносказаний (метафор), которые могут быть сведены к совокупности логем27, являющихся аналогами второго вида пропозиций, именуемых пропозициональными схемами (proposition schemas) [Quin, 1987: 79]. Под схемами обычно понимают когнитивные конструкты, которые «служат для того, чтобы конкретные переживания и действия соотнести с ментальными репрезентациями (общими понятийными рамками, в которых единичные явления сводятся к опознаваемым)» [КСКТ, с. 180]. Главным признаком схемы является наличие в ней постоянного каркаса, заполняемого переменными, и возможность одной схемы опираться на другие.
Исследуя вербально выраженные представления американских супружеских пар о браке, Н. Куин пришла к выводу, что в их организации участвуют восемь пропозициональных схем (sharedness, lastingness, mutual benefit, compatibility, difficulty, effort, failure, and risk), которые, в свою очередь, могут порождать когнитивные метафоры. Например, пропозиция “брак прочен/долговечен” является основой для трех метафор – связь, цемент и обязательство/договор: binding (we are bound together), cement (cemented together), covenant (engaged in a covenant with God) [Quin 1987: 179 – 180; 1991: 68].
В отличие от пропозициональных схем, структурирующих представления о браке, гендерные пропозиции не могут быть с легкостью исчислены, поскольку, как отмечалось выше, характеристики «мужское» и «женское» легко отделяются от сущностей, имеющих реальные родовые различия, и переносятся на другие предметы. Кроме того, ввиду реляционного характера метафорического рода понятия и категории, не вызывающие гендерных ассоциаций сами по себе, способны приобретать их в соответствующих контекстах и/или при сопоставлении с другими категориями.
Примером пропозициональной схемы, структурирующей представления о гендере в патриархатной культуре, может служить оппозиция мужчина – субъект, женщина – объект, которая проявляется в языке в виде предпочтительной ассоциации мужчин с функцией субъекта, а женщин – с позицией объекта. Данная пропозиция характеризует, например, смеховые тексты русской культуры (анекдоты), где «женщина часто выступает как дополнительный по отношению к мужчине объект, не нуждающийся в добавочной идентификации, ср: чукча говорит жене, «новый русский» сидит с девушкой в ресторане и.т.п.» [Слышкин 2002: 72]. Реализация аналогичной пропозициональной модели имеет место в нижеследующем фрагменте из статьи М. Дж. Хардман (перевод мой. – Е.Г.): “Я сидел в приемной (у врача) и играл со своей маленькой дочкой Джейми. Одно из ее любимых занятий – ухватиться за мои пальцы для устойчивости, подтянуться и встать. Женщина (медсестра), увидевшая нашу игру, подошла и, улыбаясь, сказала: “Вот какой ты сильный мальчик, сам уже можешь встать!” Я улыбнулся в ответ: “Да, она очень сильная”. Женщина удивилась: “Ты такая большая для девочки… И такая умница, смотри, как тебя папа подтягивает” [Hardman 1996: 29].
Пропозициональные схемы лежат в основе гендерных стереотипов как суждений, приписывающих мужчинам или женщинам определенные свойства и установки или отказывающих им в этих свойствах или установках. Прозу Эмили Бронте называли «сильной и яростной» (strong and forceful), когда она писала под мужским именем; когда же пол писательницы перестал быть тайной, критики стали находить в ее произведениях мягкость и утонченность (delicacy and gentleness) [Eckert, McConnel-Ginet 2003:94].
Пропозиции, определяющие стереотипные представления о социальных ролях мужчины и женщины, иллюстрирует материал, собранный нами в рамках исследовательского проекта по гендерным аспектам безопасности [Гриценко 2003(а)], ср: «что я женщина, что ли посуду-то мыть» (пропозиция работа по дому – обязанность женщины); «обед сготовить любая дура сможет, а ты попробуй гвоздь в стену забей» (пропозиция мужской труд более ценен) и т.п.
Важно подчеркнуть, что пропозициональные схемы не являются глобальными. Они структурируют ограниченные сферы языка и культуры. Отсюда следует два важных вывода:
Пропозициональные модели могут иметь этнокультурную специфику, т.е. пропозиции, актуальные для различных социальных, этнических, расовых групп могут не совпадать. Это особо подчеркивали И.И. Халеева, А.В. Кирилина и др., призывая не заимствовать наработанное гендерной наукой за рубежом [Кирилина 1999; Халеева 1999].
Определенные сферы знания могут структурироваться разными пропозициями. Например, в русском менталитете наряду с пропозицией женщина – слабая («слабый пол»), существует пропозиция женщина – сильная («коня на скаку остановит»).
Пропозициональные схемы производны от опыта – как коллективного (культурного, исторического и др.), так и индивидуального, – который постепенно обрабатывается, обобщается и фиксируется в виде сценариев. Ритуализация гендера и воспроизводство принятых в обществе гендерных норм и отношений в литературе, кино, театре, рекламе, а также в шутках, анекдотах, карикатурах, плакатах и т.д., приводит к тому, что социально-конструируемые мыслительные схемы, не являющиеся результатом прямого восприятия индивидом реальных событий, формируют пропозициональные когнитивные модели, через призму которых интерпретируется опыт непосредственного восприятия действительности.
Сформировавшись, пропозициональные схемы «направляют» суждения и выбор вербальных метафор. Например, метафора «она за ним как за каменной стеной» выбирается как соответствующая ситуации не потому что каменная стена – это оптимальный способ представления отношений мужчины и женщины, ограждаемой им от опасностей и проблем, а поскольку она иллюстрирует пропозицию о мужчине защитнике, с одной стороны, и пропозицию о слабости женщины, нуждающейся в защите, – с другой. Таким образом, в основе механизма понимания лежит актуализация пропозициональной схемы и связанных с нею сценариев, а не сама метафора. Высказывалось даже мнение о первичности пропозициональных схем (а не когнитивных метафор по Лакоффу и Джонсону) в качестве культурных моделей, обеспечивающих понимание и языковую репрезентацию знаний [Quin 1991]. Однако, как справедливо отмечает Г. Пальмер, способность мыслить на основе постулатов и пропозициональных схем не означает потерю возможности мыслить образами, которые всегда более конкретны и метафоричны [Palmer 1996: 107]. Изучение гендера не может быть ограничено лишь пропозициональными знаниями. На практике конкретные и абстрактные формы мышления тесно переплетены: их не всегда можно отделить друг от друга. Например, гастрономическая метафора («аппетитная, сдобная женщина»), производна от пропозиции о женщине как объекте сексуального желания, с одной стороны, и от когнитивной метафоры «сексуальное желание – голод», с другой. Представляется справедливым мнение Реймонда Гиббса [Gibbs 1994: 206], который считал, что вместо того, чтобы пытаться решить вопрос об ингерентной метафоричности или неметафоричности разума и культуры, следует обратиться к изучению отдельных концептов для выявления того, как они создаются при участии обоих принципов.
Комплексные категории
Перспективной для понимания механизмов гендерной категоризации является модель комплексных категорий, предложенная Г. Пальмером [Palmer 1996: 96]. Пальмер определяет комплексные категории как концептуальные сетки, содержащие прототипы и схемы. При этом он опирается на концепцию Р. Лангакера, по мнению которого, прототипическая категоризация предполагает и включает схематические отношения, поскольку для того, чтобы сделать вывод о сходстве, несходстве и вообще сопоставимости концептов (прототипа и варианта), необходимо прежде всего осознать, что у них есть что-то общее, а это и есть ментальная схема [Langacker 1987: 372 – 373]. Графически комплексная категория (по Пальмеру и Лангакеру) выглядит следующим образом:
SCHEMA
elaboration elaboration
PROTOTYPE
----------------
VARIANT
extension
Пунктирной линией обозначены отношения категоризации, основанные на сходстве, связи или подобии прототипа и варианта, а сплошными – на соотнесении со схемой более высокого порядка, будь то пропозиция, сценарий или скрипт.
Процесс гендерной категоризации по данной схеме иллюстрирует рассказ психолога Сандры Бем. Ее сын Джереми пришел в детский сад с декоративной заколкой-пряжкой в волосах, за что другие дети стали дразнить его девочкой. Попытка Джереми наглядно продемонстрировать, что он не девочка, а мальчик, приспустив штанишки, не увенчалась успехом. “Это есть у всех, – сказали ему. – Но заколки носят только девочки” [Eckert, McConnel-Ginet 2003: 235 – 236]. В данном случае соотнесение варианта с прототипом происходит на основе включения их в пропозициональную схему, касающуюся прически мальчиков и девочек (Х носит/не носит заколки).
Рассказ воспринимается как забавный более старшими детьми и взрослыми, поскольку они проводят границу между существенными и несущественными признаками пола. Однако именно «несущественные» характеристики оказываются центральными для поддержания гендерного порядка. Примером могут служить фрагменты из бесед судей, обсуждавших ораторское мастерство и логику участников ток-шоу «К Барьеру» (НТВ, март 2004). В первом диалоге, вывод о женственности делается на основе стереотипного представления о ее проявлениях:
(1) Судья (мужчина): Памфилова была слишком эмоциональна <…>
Судья (женщина): Да, она говорила как женщина <…>
Во втором фрагменте эмоционально несдержанное поведение квалифицируется как несовместимое со статусом мужчины:
(2) Судья (мужчина): <…> Мне показалось, <…> что от выступления Владимира Вольфовича отдает таким жанром травести. Вот он, взрослый, состоявшийся мужчина...
Судья (женщина): А истерика как у девочки.
В данном контексте уместно обращение к мысли Г. Пальмера о том, что постулаты и пропозициональные схемы являются аналитическими абстракциями или вербальными описаниями того, что было бы точнее определить термином «сценарий» [Palmer 1996: 107].
(3) Слова-сценарии
Сценарий как разновидность структуры сознания (репрезентации) – одно из основных понятий концепции М. Минского, по мнению которого, сценарий вырабатывается в результате интепретации текста, когда ключевые слова и идеи текста создают тематические («сценарные») структуры, извлекаемые из памяти на основе стереотипных значений, приписанных терминальным элементам [Minsky 1975; КСКТ, с. 181 – 182]. В повседневной практике слова «мужчина», «женщина», «мужик» и другие лексемы, опредмечивающие в языке гендерные концепты, способны выступать в роли так называемых «слов-сценариев» (термин Н. Квин) или вербальных знаков, актуализирующих в воображении культурные сценарии, в которых аккумулированы знания о гендере. Нетривиальным примером реализации этого свойства в текстуальной практике является приведенный в статье С. Ушакина текст поэта, прозаика и певицы Натальи Медведевой, в котором авторское видение концепта «русский мужик» представлено набором вербализованных сценариев:
«Хочу быть русским мужиком, чтобы занимать сразу два места на сиденье метро, широко-широко раздвинув колени…
Чтобы, идя посредине Горького-Тверской, как харкнуть под ноги прохожему и чтобы, напившись, не отсиживаться дома, переть, переть в общественные места, стукая о все углы атташе-кейсом, - пальто нараспашку <…>, икая, рожа красная, переть пьяным и подтверждать этим идентичность президента с народом….
Хочу не производить впечатления бабы, которая может дать в морду, а хочу быть русским мужиком, чтобы дать в лоб этому гаду, газующему на перекрестке, подойти к его опущенному стеклу и со всего маху врезать в лоб…
Хочу быть русским мужиком, чтобы выгнать всех иностранцев, занять их офисы, всю технику-аппаратуру испортить-сломать, и первым делом туалеты…
Хочу быть русским мужиком, чтобы назло всем (пусть об этом никто и не узнает) пустить свою жизнь под откос, кривляясь: «Моя жизнь, что хочу, то и делаю!»
Хочу быть русским мужиком, чтобы истребить всех – коммуняк и демократов, фашистов и педерастов, интердевочек, рекетиров и рокеров, - закрыть границы и наконец-то пожить” (http://www.countries.ru/library/antropology/gender/middle.htm) .
Противоположные аксиологические акценты обнаруживает данный концепт в российском предвыборном дискурсе, где сочетание «русский мужик» неизменно используется в позитивном смысле, актуализируя потенциальные семы «сильный», «надежный», «свой» (см. гл. 5).
Связь слов со сценариями лежит в основе речевой вариативности языковых единиц. Смысл слова не определен, изменчив и открыт и может интерпретироваться как набор знаний, ассоциируемых с ним. Эти знания способны хранится в памяти в форме сценариев – «культурно определяемой последовательности действий, схем-рассказов» [Palmer 1996: 75].
Наоми Квин использовала термин «слово-сценарий» применительно к лексеме commitment, которая регулярно употреблялась респондентами при описании определенных этапов и форм супружеских отношений. Квин выделила три основных значения, в которых семейные пары употребляли это слово - promise/обещание, dedication/верность and attachment/привязанность, связав полученные результаты с явлением полисемии [Quin 1985: 301]. Однако в случае с гендерными категориями речь не может идти о традиционной многозначности, поскольку задаваемые гендерными пропозициями значения (красота/нежность/слабость - сила/надежность/спокойствие) не находятся в отношениях семантической близости. Их объединяет соотнесенность с единым центром – представлением о женственности и мужественности, характерным для данной культуры. Такой способ категоризации, по Дж. Лакоффу, репрезентируют радиальные модели, где есть центральная субкатегория, определяемая «пучком» сходящихся когнитивных моделей (например, в категории mother – модель рождения, воспитания, генетическая модель и т.д.), а также нецентральные члены (non-central extensions), являющиеся не более узкими, специализированными проявлениями центральной категории, а, скорее, ее вариантами (приемная мать, родная мать, суррогатная мать и.т.д.).
(4) Радиальные модели
Г. Пальмер определяет радиальные модели как комплексные категории, содержащие прототип или центральный член, к которому присоединяются концептуальные цепи, основанные на отношениях расширения, метонимическом и метафорическом переносе [Palmer 1996: 97 – 98]. Этот способ схематического описания также известен под названием «теории лексической сети» (lexical network theory), согласно которой значения лексических единиц соотносятся друг с другом сетевым образом [Ченки 1996]. Между центральными членами и вариантами гендерных категорий существуют отношения взаимной выводимости на основе пропозициональной логики и силлогизмов. При этом варианты не могут быть выведены из центра с помощью какого-то общего правила (как в случае с натуральными числами или терминами родства); связь между ними конвенциональна – она определяется культурой и должна быть усвоена индивидом в процессе социализации.
Особенностью мужественности и женственности как радиальных концептуальных/семантических категорий является то, что их центральные члены не существуют вне своих конкретных проявлений – вариантов. Нет мужественности и женственности в чистом виде («как таковых»), а есть лишь комплекс пропозиционально структурированных представлений о гендерных традициях и моделях поведения, характерных для данной культуры.
Именно это имела в виду философ Джудит Батлер, возражая против понятия о центральной гендерной идентичности, продуцирующей гендерные действия, и подчеркивая, что сами гендерные практики создают иллюзию общего центра [Butler 1990: 25]. Никакой гендерной идентичности за проявлениями гендера, по мнению Батлер, не скрывается; идентичность конституируется в процессе перформации теми самыми «проявлениями», которые считаются ее результатами. Таким образом, радиальные модели организации гендерных знаний дают когнитивное обоснование перформативности гендера как конвенционального идеологического конструкта.
(5) Кластерные категории
Современное понимание гендерных категорий, включающее различные представления о мужественности и женственности, которые феноменологически могут существенно различаться у разных людей в различных ситуациях, возможно лишь в рамках нового подхода к категоризации. Концептуализация подобных категорий осуществляется на основе так называемых кластерных моделей, когда несколько когнитивных моделей образуют пучок (cluster), психологически являющийся более базовым, чем каждая из моделей, взятая в отдельности.
Примечательно, что Дж. Лакофф, впервые описал принцип кластерных моделей на примере гендерно маркированной категории mother («мать») [Lakoff 1987: 74 – 76]. Данный концепт структурируется сложным комплексом когнитивных моделей:
birth model (модель рождения): мать – та, что дает жизнь;
genetic model (генетическая модель): мать – та, что дает гены;
nurturance model (модель воспитания): мать – та, что растит и вскармливает (воспитывает),
marital model (модель супружества): мать – жена отца;
genealogical model (генеалогическая модель): мать – ближайший предок по женской линии.
Важно подчеркнуть, что ни одна из этих моделей не является основной и они не могут рассматриваться как субкатегории некоего исходного (базового) понятия. В каждом конкретном случае категория определяется относительно одной или нескольких моделей пучка, например:
(1) «Его усыновили в роддоме: он не знает свою настоящую мать» (модель рождения).
(2) «Она не любит детей: вряд ли она сможет стать настоящей матерью своему ребенку» (модель воспитания).
Категории «мужественность» и «женственность» также не могут быть четко определены в терминах необходимых и достаточных признаков, общих для всех членов класса (как того требует классическая теория категоризации). Можно привести множество примеров, подтверждающих неоднозначность их трактовки разными людьми в различных ситуациях. Фраза «она же женщина» может в зависимости от контекста имплицировать разные смыслы: слаба, нежна, кокетлива и т.п. Когнитивным основанием такого «дрейфа значений» (Д.Н. Шмелев) является кластерная модель концептуализации соответ-ствующей категории.
В книге «Говорят женщины» Дженнифер Коутс показывает, как в беседах подруг конструируются различные типы женственности: (1) женственность как тип внешности, где косметика, размер губ и глаз - важные параметры, хорошо выглядеть – главная цель, и где высок авторитет и статус фотомодели; (2) женственность как тип поведения, в котором важной конституирующей чертой являются, например, слезы. Гендерная природа слез имплицируется в реплике одной из респонденток: «по крайней мере нам МОЖНО поплакать» (at least you CAN cry) – имеется в виду, что есть те, кому этого делать нельзя, т.е. мужчины [Coates 1996: 236].
Коутс подчеркивает ошибочность представления о том, что быть женщиной – это общий для всех, единообразный опыт: в разных контекстах (в семье, на работе и т.д.) имеют место различные перформации женственности. Эти типы определяются относительно различных когнитивных моделей, комбинация которых образует кластерную модель категории «женственность» или, говоря словами Коутс, «репертуар женственностей, имеющийся в распоряжении женщин и девушек в современной Британии» [c. 233].
Как нет универсальной «женственности», так нет и единой для всех «мужественности». В работах Р. Коннела был впервые поставлен вопрос о разграничении различных типов мужественности и выделении среди них стереотипа доминирующей мужественности [Коннел 1995], который наиболее часто отражается в языке. В книге «Masculinities» Коннел развивает идею двух типов мужественности: «физическая маскулинность» (physical masculinity) рабочего класса и «техническая маскулинность» (technical masculinity) верхушки среднего класса. Первый тип ассоциируется с рабочей (физической), а второй – с технической (научной и политической) властью. Когнитивным обоснованием существования в каждом обществе нескольких моделей маскулинности (от доминантных до маргинализованых) являются кластерные категории.
Многослойность и изменчивость мужественности и женственности делает возможным манипуляцию этими понятиями в СМИ и других видах дискурса. Анализ, проведенный А.В. Кирилиной на материале двух хронологических срезов (советская печать 1930-х годов и современной российской прессы 1997 –1999 гг.), показал, как те или иные стороны этих культурных концептов могут актуализироваться в зависимости от исторического периода и/или социального заказа [Кирилина, 2000: 47 – 81]. Исследователи советской литературы и кино называют несколько стереотипных идеалов женственности, положенных в основу так называемого «мифа о советской женщине»: (1) строитель светлого будущего, (2) мать героя и (3) идейный борец, жертвующая любовью ради долга [Ажгихина 2000].
Необходимо подчеркнуть зависимость процесса категоризации от гендерной идеологии и дискурсивных практик. Содержание гендерных категорий может существенно варьировать, например, в доминантном андроцентричном и протестном либеральном (феминистском) дискурсах. В данном случае различия в смысловом объеме категорий определяются различием когнитивных оснований для категоризации – идеологическими установками и опытом.