3.4. Амбивалентность языка как средства конструирования гендера

Стилистическая (и любая иная) интерпретация предполагает контекстуализацию языковых сигналов в когнитивную среду – знания, посылки, установки, обеспечивающие возможность ориентации в окружающем мире. Интерпретируемость сигнала возможна только в рамках заранее обусловленной системы интерпретации – набора видов и форм представления результата. Конструирование гендерных смыслов (в самой общей форме) происходит путем соотнесения языковых моделей, форм и единиц с подвергшимися ментальной обработке данными, хранящимися в энциклопедической памяти, в частности, в форме оязыковленной системы взаимосвязанных гендерных категорий, посредством которой осуществляется «набрасывание смысла». Таким образом, отражая и формируя социальную реальность, язык выступает в роли инструмента и фона конструирования гендера в социальной практике.

Обе роли наглядно иллюстрирует упоминавшееся выше кросс-культурное исследование мотивов смены/сохранения фамилии женщинами, выходящими замуж. Выбор имени – это акт конструирования гендерной идентичности, способ объяснить себе и другим самое себя и свое новое отношение с реальностью (инструментальный аспект). С другой стороны, женские нарративы содержат многочисленные апелляции к значениям языка, которые определяют выбор. Например, россиянки, взявшие фамилию мужа, ссылаются на слово «замужем», внутренняя форма которого задает иерархию статусов в семье. Понятия «женат» и «замужем» реляционны: статус мужа задается лексемой, производной от слова «жена», статус жены – лексемой, производной от слова «муж», однако «женат» имплицирует связь, а «замужем» – зависимость (быть «за» мужем, т.е. под его защитой, опекой и т.п.). Понятия «фамилия» и «семья», family и surname также соотносительны (определяются друг через друга)²¹, и многие респондентки объясняли свой выбор тем, что члены семьи должны носить одну фамилию [Gritsenko, Boxer 2005].

Фоновый аспект языка представляют также «следы» феминистского дискурса в нарративах американок. На западе позиции новой гендерной идеологии сильнее и более известны, и комментарии респонденток (как сохранивших, так и сменивших фамилию) содержат рассуждения о «равном партнерстве», «собственничестве», «потере идентичности женщиной, но не мужчиной» и т.п. (“as long as our partnership is equal, I won’t feel being owned”; “I’m not sure I like the fact that women completely lose their identity and men do not”). Вербальные ассоциации такого рода отсутствуют в ответах российских женщин, поскольку понятия гендерного доминирования и идентичности являются относительно новыми для русского языкового сознания; они ограничены рамками научного дискурса, еще не став частью оязыковленных культурных представлений данного социума («информационного тезауруса как основы речемыслительной деятельности», по А.А. Залевской).

Роль языка как фона конструирования гендера актуализирует идею дискретизации смыслового содержания, которая создает предпосылки для деятельности общения во всех ее формах. Метафора инструмента подчеркивает целенаправленность и ситуативную привязанность процессов языкового конструирования гендера, в которую включаются конкретные экстралингвистические условия – эмоциональный, психологический и др. контекст. Важно подчеркнуть, что инструментальная и фоновая роли языка как средства конструирования гендера – это две стороны одного и того же явления, которые могут быть разделены лишь условно в целях моделирования изучаемого процесса. Инструментальный аспект акцентирует деятельность (речевую и интерпретативную), связанную с (вос)производством гендерных смыслов. Фоновый аспект связан с понятием внутреннего (ментального) лексикона, как средства доступа к продуктам переработки в памяти разнообразного опыта взаимодействия человека с миром. Здесь важную роль играют ассоциативные связи, лежащие в основе когнитивной модели памяти.

Языковые формы когнитивно запечатлевают окружающий мир, «объективируют» действительность путем концептуализации человеческого опыта в форме знаков. Гендер встроен в эти знаки и способы их употребления различным образом. Он может быть основным, денотативным содержанием языкового знака, как, например, в личных и притяжательных местоимениях (“она”, “его”); существительных, обозначающих лиц мужского и женского пола (“мужчина”, “женщина”, “сударыня”, “мужик”); суффиксах, образующих слова женского рода (“актриса”, “врачиха”) и т.п. В других случаях отношения между языковыми знаками и гендером могут быть выражены опосредованно, например, через сочетаемость с соответствующими лексическими единицами. Так, в английском языке прилагательные pretty и handsome обозначают «красивый», при этом каждое имплицирует гендерно специфичные смыслы, составляющие фон культурных представлений о мужской и женской красоте в данном социуме. Нарушение сочетаемости (“pretty boy”, ср. также “капризный мужчина”, “бравая девица“) создает контекстуальные гендерные импликации.

Единицы лексикона могут имплицировать гендерные смыслы через ассоциации по смежности, когда речь идет о предметах, признаках, видах деятельности, связываемых с представителями того или другого пола (колготки, помада, прихорашиваться, бикини, vs отвертка, футбол, отжиматься, гараж и т.д.); и через ассоциации по сходству (феномен метафорического рода), когда предметам, качествам и т.д. приписываются стереотипные признаки мужественности или женственности (сила, спокойствие, агрессия – мужское, мужественность; слабость, красота, слезы – женское, женственность и т.п.). При этом гендерная стереотипизация срабатывает автоматически даже при предъявлении вербальных или визуальных стимулов, напрямую не связанных с гендером (например, изображений пушистого котенка или бейсбольной перчатки) [Banaji 1996]. Как пишет В.В. Красных, «ассоциативная организация связей в простейшей форме репрезентирует одну из моделей хранения знаний в памяти человека. Она мыслится как некая форма семантических сетей, существующих в сознании. С каждым узлом семантических сетей в долговременной памяти человека связаны сведения одновременно с ним возбуждаемые. Следовательно, при определении (установлении) места какого-либо понятия из долговременной памяти одновременно “вытаскиваются” все известные сведения и факты, с данным понятием связанные» [Красных 2002: 182].

Включение в текст гендерно маркированных языковых знаков есть способ индуцирования желательной семантики – прямой апелляции к гендеру или соответствующего «окрашивания» темы, явным образом с гендером не связанной. Пример совместной актуализации «фиксированного» (концептуально инвариантного) и «дескриптивного» смысла, как способа, которым объект предстает перед воспринимающим его субъектом, содержит фрагмент статьи обозревателя «Нью-Йорк Таймс» Ф. Рича «Как из Керри сделали неженку» (“How Kerry Became a Girlie-Man”), в которой разоблачаются стратегии дискредитации кандидата от демократов на президентских выборах в США (перевод мой. – Е.Г.): «Говорили, что мистер Керри похож на француза (читай – “баба”). Слухи об уколах Ботокс и модном парикмахере регулярно обсуждались в Интернете. В канун Дня Памяти респектабельная “Нью-Йорк Пост” опубликовала неизвестно откуда взявшиеся записки от обоих кандидатов, где Буш заказывал себе на праздничный пикник сосиски и пиво, а Керри выражал желание съесть устриц, Шардене и крем-брюле. <…> Наконец Дик Чейни, вырвав из контекста выступления Керри прилагательное sensitive (“чувствительный, чуткий”), заявил, что тот собирается “чутко вести войну с терроризмом” (слово “чуткий” в этом контексте означает то же, что и “француз”)».

Актуализация ассоциативных цепочек – неотъемлемая часть конструирования контекста интерпретации, в процессе которого из когнитивной среды (по Шперберу и Уилсон) «извлекаются» посылки и установки, необходимые для адекватного понимания высказывания. В текстах, как правило, видна лишь вершина скрытого айсберга гендерных ценностей, и языковые формы не эксплицируют, а «намекают» на них. При этом предполагается, что данные ценности известны отправителю и получателю речи, являясь частью общего знания в данном контексте.

С учетом сказанного, объяснительный потенциал предложенных подходов к описанию языкового конструирования гендера может быть усилен в рамках коннекционистской модели деятельности мозга, которая углубляет представление об инференции, раскрывая механизм создания ассоциативных связей. Речь идет о модели интерактивной обработки информации, происходящей при активации определенных участков мозга в актах речемыслительной деятельности под влиянием поступающих сигналов или стимулов и распространения возбуждения по узлам нейронной сети. [McClelland, Rumelhart, Hinton 1986; Rumelhart 1989].

Система ментальных репрезентаций находится в состоянии покоя и не функционирует, пока какие-либо стимулы извне (вербальные или невербальные) не активируют ее. Будучи активированной, каждая единица способна возбуждать или гасить возбуждение других связанных с нею единиц, а весь активированный участок сети соответствует необходимой модели или структуре знания [Paivio 1986; Залевская 1985:156]. Исследователи говорят о трех уровнях обработки сигналов: репрезентационном (когда лингвистические сигналы возбуждают лингвистические же структуры, а невербальные – картины и образы), референциональном (когда вербальные сигналы активируют невербальные и, напротив, невербальные – вербальные) и ассоциативном, когда возбуждение каких-либо образов в ответ на слово и извлеченное из памяти название для полученных сигналов сопровождается также возбуждением разного рода ассоциаций. С учетом этого, высказываемые в разной форме идеи о «скрытых гендерных смыслах» [Камерон 2000], «индуцированной гендерной маркированности» [Коновалова 2005] и т.п. получают когнитивное обоснование как феномены, обусловленные ментальными связями ассоциативного характера.

ВЫВОДЫ

Сказанное позволяет определить языковое конструирование гендера как когнитивную деятельность импликативно-инференционного характера, в основе которой лежит соотнесение языковых форм/сигналов с гендерными представлениями (ассоциациями, стереотипами и пр.), являющимися частью универсума общих смыслов представителей данной культуры. Смысл неотъемлем от культурно-исторической ситуации, в которой происходит его (вос)производство и интерпретация. Социальные нормы, частью которых являются нормы гендерные, функционируют как прагматические пресуппозиции, без которых невозможно адекватное понимание. По отношению к языку эти нормы можно трактовать как вторичные моделирующие системы, а языковое произведение представлять как многократно закодированное.

Моделирование процессов речемыслительной деятельности, связанной с конструированием гендера, позволяет предложить для его лингвистического описания два подхода: когнитивно-прагматический, объясняющий механизм конструирования гендерных смыслов в аспекте их порождения и интерпретации; и стилистический, ориентированный на выявление и описание «поверхностных» языковых составляющих гендерного дисплея.

В основе первой модели лежит идея об импликатурах как особом типе значения, создаваемом путем умозаключений коммуникантов о том, что каждый имеет в виду под тем, что говорит. Смысловые импликатуры дифференцируются на культурные (ориентированные на владение нормами общения и общими знаниями о культурной традиции) и прагматические (определяемые характером взаимоотношений между коммуникатами, их статусом, интенциями); пропозициональные (вербализуемые предложением) и субъективно-модальные (смягчение, категоричность и т.п.). Анализ показывает, что источником имплицитной гендерной информации могут единицы всех уровней языка: фонетического (просодия), морфологического, лексического (эмоциональные/оценочные/ассоциативные созначения слов) и синтаксического (актуализация языковых форм в контексте).

Роль импликаций в конструировании гендера обусловлена тем, что связь между использованием определенного языка и конструированием определенного вида гендерной идентичности обычно носит опосредованный характер. Гендер индексируется путем употребления языковых форм, символизирующих роль (мать, солдат) или качество (скромность, сила). Наделение лингвистических форм значением социально и ситуативно обусловлено. «Узнавание» получателем речи коммуникативного намерения отправителя возможно благодаря консенсусу в языковом сообществе относительно того, что может означать данный языковой знак в данной ситуации и/или данной культуре.

Одна и та же форма может передавать несколько разных смыслов, которые нередко «выводятся» с учетом пола говорящего. Поскольку всякое понимание согласуется не только с интенцией отправителя, но и с установкой получателя, гендерно релевантные смыслы могут передаваться и непреднамеренно, т.е. восприниматься независимо от того, хотел ли этого говорящий.

Необходимой частью обработки импликатур и экспликатур высказывания является выбор контекста, который не задан заранее, а конструируется в момент интерпретации с опорой на различные источники лингвистическое окружение, визуальные образы, культурные знания, социальные нормы, фреймы, сценарии, стереотипные ситуативные типы, установки/мнения коммуникантов. Последние являются частью когнитивной среды (картины мира) как непрерывно конструируемой и модифицируемой системы данных (представлений, мнений, установок), включающей не только непосредственные знания индивида об окружающем мире, но и потенциально допустимые умозаключения, которые могут быть сделаны на их основе. При предъявлении гендерно релевантной языковой формы (или невербального сигнала), лингвистические и культурные знания о гендере «извлекаются» из памяти, становясь частью контекста интерпретации. Релевантность в данном случае предполагает способность активизировать ассоциации и представления, связанные с гендером.

Таким образом, ставя во главу угла анализ отношений между использованием языка, пользователем и контекстом, когнитивно-прагматическая модель создает оптимальные условия для представления гендера не как имманентной природной данности, а как динамичного, ситуативно и контекстуально обусловленного культурного конструкта. В рамках данной модели мужчины и женщины различаются не тем, как они говорят/рассуждают, а тем, из каких посылок они исходят в своих рассуждениях, т.е. речь идет о том, какие позиции/роли принимают коммуниканты и как эти роли связаны с гендером.

Описание языкового конструирование гендера в рамках стилистической модели предполагает соотнесение групповых и/или индивидуальных языковых практик с существующими стереотипными представлениями о мужской и женской речи, и исследование стилистических перформаций конкретных личностей и/или групп в аспекте конструирования гендерной идентичности. В первом случае гендерно значимые особенности стиля могут рассматриваться безотносительно к полу участников; во втором – объектом анализа являются речевые практики конкретных мужчин и женщин.

Теоретическим обоснованием существования наряду со стереотипно постулируемой дихотомией «мужского» и «женского» стилей потенциально открытого числа вербальных манифестаций гендера служит тезис о количественной неопределенности субъязыков в языке, признающий право исследователя на собственное членение (структурирование) языковой материи в соответствии с поставленной научной задачей. Концепция субъязыков как арбитрарных установлений не противоречит традиционной концепции стилей и мотивирует нередко наблюдаемое выделение системы стилей по логически несовместимым параметрам. Она создает методологическую основу для ведущегося зарубежными и отечественными учеными поиска лингвистических манифестаций не «мужественности» и «женственности» в единственном числе, а «мужественностей» и «женственностей» во множественном.

Определение стиля как абсолютно специфической области субъязыка (определенным образом упорядоченной и соотнесенной с внеязыковой реальностью совокупности языковых единиц и моделей их употребления) ведет к полезному с точки зрения исследовательской практики выводу о том, что под вербальным стилем понимается не все, что говорит индивид, а отличительные особенности его/ее речи. Положение о недискретности/пересекаемости субъязыков (и стилей) показывает, что полифункциональность лингвистических единиц не является препятствием для изучения их гендерной специфики в конкретном контексте (ситуации общения), в том числе в случаях манипулятивного использования гендерно маркированных форм (моделей) в процессе стилизации – принятии/присвоении «голоса» сигнализирующего идентичность Другого.

Гендерно релевантные манифестации стиля многообразны; они возникают в социальной практике и связаны с ней. При этом речь идет не о едином, обусловленном полом, варианте языка, а о соотнесении языковых форм (элементов вербального поведения) с их социально обусловленным значением.

Следует подчеркнуть, что выделение двух моделей описания в значительной мере условно и преследует цель показать, в каком направлении может вестись изучение языкового конструирования гендера и как могут быть представлены его результаты. Речь идет о различных акцентах и подходах, а не о принципиально несовместимых аналитических процедурах. Более того, во многих случаях продуктивным оказывается совмещение обоих подходов, поскольку «узнаваемость» элементов стиля предполагает их когнитивную обработку (соотнесение языковых моделей, форм и единиц с подвергшимися ментальной обработке данными, хранящимися в памяти). И в стилистической, и в когнитивно-прагматической моделях описания важным ресурсом является ассоциативный потенциал языковых единиц, как некая форма семантических сетей, существующих в сознании и репрезентирующих одну из моделей хранения знаний в памяти человека.

Роль языка в процессах конструирования гендера неоднозначна. С одной стороны, язык как «форма мысли, активно воздействующая на саму мысль» [Зубкова 203: 231] является фоном, определяя, что есть мужское и женское, мужественность и женственность в данном обществе и культуре. С другой стороны, язык рассматривается как средство и способ (вос)производства гендерных смыслов в актах взаимодействия индивида с окружающим миром (инструментальный аспект). Важно отметить, что между двуединой ролью языка как фона и инструмента конструирования гендера и двумя моделями его лингвистического описания нет прямой соотнесенности. Было бы значительным упрощением полагать, что изучение языка как фона конструирования гендера может/должно вестись преимущественно в рамках когнитивно-прагматической модели, а инструментальный аспект – изучаться лишь с позиций стилистического подхода. Объектом рассмотрения в рамках данных моделей могут быть оба аспекта языка, однако в каждом случае это будет анализ иного уровня: выводы, полученные при анализе в рамках одной модели, будут неоднозначны выводам, полученным в рамках другой.

Анализ фоновой составляющей языка как средства конструирования гендера предполагает обращение к вопросам категоризации и когнитивным структурам представления гендерно значимого опыта и знаний.