Софийность

Именно софийность выполняет системообразующие функции в русской ментальности. Идеи Софии развивали в русской философии Вл. Соловьев, С. Булгаков, П. Флоренский, Л. Карсавин и другие. В Абсолюте Вл. Соловьева София — второй полюс, непосредственная возможность бытия, первая материя, в мире это тело Богочеловека Иисуса Христа, собирающего в единый богочеловеческий организм все человечество. Концепция Софии как вечной Женственности Вл. Соловьева оказала значительное влияние на творчество русских поэтов-символистов.

Критически перерабатывая учение Соловьева, Е.Н. Трубецкой относит Софию только к области трансцендентного, отвергая ее раздвоение на тварную и нетварную, и связывая, прежде всего, с вопросом о свободе воли человека. София — не посредница между Богом и миром, а творящий замысел Божий о Мире, который и есть его цель, живая творческая сила, по отношению к которой каждый волен самоопределиться.

В наиболее систематической форме Софиология представлена у С. Булгакова («Свет невечерний», трилогия «О Богочеловечестве»), где Булгаков рассматривает Софию как соединяюще-разъединяющее, посредствующее между Богом и Миром начало, имеющее ипостасную природу. В обращении к Богу София есть его образ, идея, имя. В отношении к Миру — вечная основа Мира, горний Мир умопостигаемых вечных идей.

Софийность предопределяет в русском сознании восхождение к правде, которая, по В. Розанову, выше солнца, выше неба, выше Бога; по Достоевскому, истина едина с Христом. Требование правды — емкий и многомерный императив. Это звучащая на всех языках справедливость, а в русской ипостаси — совесть. «Мы — зараженные совестью», — писал М. Волошин. Совесть — это голос Бога в нас, то внутреннее усмотрение, которое руководит поступками выбирающего. Совесть — это внутреннее напряжение персонального «Я», поставленного перед «Мы». Совесть — это обостренная внимательность, чувствительность к нуждам других, забота о Мире. Она невозможна без сочувствия, милосердия, правды; неотрывна от экзистенциального чувства вины. Степень развитости чувства вины — мера нравственности личности, о чем говорил еще Вл. Соловьев, приводя формулу подлинной жизни в правде: «Стыжусь, следовательно, существую». Оправдание добра — вера Соловьева в конечное торжество истины и блага, хотя и — божественного, идеального, небесно-запредельного… Совесть в отечественной традиции — это такое интегративное качество личности, которым сопрягаются личные и общественные интересы в соборном согласии, первые соизмеряются со вторыми.

Правда жизни по совести — справедливости — не только в гениальных, полных мучительной заботы о Родине трудах ее мыслителей, но и в бессознательной или осознанной сопричастности к совместному бытию русского человека, ответственности за него, общности в добре и зле.

Тема преображения русской культуры

Русские мыслители часто обращались к теме преображения русской культуры, к поискам средств по спасению и обновлению русского архетипа личности.

Например, для Вяч. Иванова единственная сила, организующая Хаос русской души — есть свободное и цельное принятие Христа, как всеопределяющего начала духовной и внешней жизни. Нисхождение божественного Света в глубину нашей души, ищущей просветления и любви — вот формула одухотворенная и оживления народной психологии. Божественное ниспосылает свет свой в темное вещество, чтобы и оно было проникнуто светом.

Г.П. Федотов видит возрождение России посредством одухотворения всего мира культуры. Для этого нужен глубокий переворот в самой культуре и ее понимании. «Культура должна быть понятна религиозно, или она будет растоптана тяжелым сапогом демагога, — пишет Федотов. — …Воскрешение ее требует, прежде всего, воспитания духовной иерархии ценностей и потом уже социального воспитания и организации, ей соответствующих. «Ищите, прежде всего, Царства Божия…»¹. Эту потребность просветления, обожения русской души отечественные мыслители часто сопоставляли с ее религиозным самосознанием, перерастающим в веру «святости аскетического подвига» русского человека, богоизбранности русского народа, особой его мессианистской роли в мировой истории.

Мессианское сознание, по Бердяеву, есть универсальное сознание избранного народа Божьего, в котором должен явиться Мессия и через который должен быть мир спасен. «Христианский мессионизм должен быть очищен от всего не христианского, от национальной гордости и самомнения, от сбивания на путь старого еврейского мессионизма, с одной стороны, и нового исключительного национализма — с другой», — пишет Н.А. Бердяев. Полагая, что все народы проходят через мессианское сознание, философ убежден: «Христианское мессианское сознание может быть лишь сознанием того, что в наступающую мировую эпоху Россия призвана сказать свое новое слово миру, как сказал его уже мир латинский и мир германский. Славянская раса, во главе которой стоит Россия, должна раскрыть свои духовные потенции, выявить свой пророчественный дух. Славянская раса идет на смену другим расам, уже сыгравшим свою роль, уже склоняющимся к упадку; это — раса будущего»¹.

Е.Н. Трубецкой вступает в интереснейшую полемику с Н.А. Бердяевым по вопросу «о старом и новом национальном мессионизме». «Какие же оснований есть у Н.А. Бердяева утверждать такой завет между Богом и Россией? От эмпирического обоснования своей веры в «народа-богоносца» он отказывается, и в этом он, разумеется, совершенно прав: фактами вообще невозможно ни обосновать, ни опровергнуть религиозную веру, тем более в данном случае, когда вследствие великого множества фактов отрицательных вера в «народ-Мессию», по признанию ее собственных сторонников, подвергается «огненному испытанию». Вместо того, Н.А. Бердяев мечтает об обосновании мистическом.

Вопреки Н.А. Бердяеву, у Трубецкого оправдан не мессианизм, а миссионизм по отношению к нациям. У каждого народа свое служение, свое призвание и своя миссия в Царстве Божием. Е.Н. Трубецкому удалось гениально просто и емко выразить процесс становления духовного бытия русского человека. С конца XIX в. он идентифицирует себя не только с национально-русским, но общечеловеческим, сопричастным к высшим смыслам рода Человеком. Объективность такого измерения доступна верификации не только в контексте общепризнанного воздействия великой русской культуры на мировую, но и путем воспроизведения общечеловеческого самосознания.

Итак, исходный пункт и базовая идея русской духовности кажутся узнаваемыми по аналогии с Западом — о смысле бытия человека в мире. Широта русского человека, как продукт влияния необъятного российского жизненного пространства и универсальных связей с миром различных культур, сфокусировалась в его самосознании как общечеловека. Интерпретации этой ценности колеблются от всеядности и «беспочвенности», через осознание русского «лица необщего выраженья», как грани общечеловеческого, до мессианизма народа — «богоносца» и мутации в экспансионистское миссионерство.

К таким выводам мы пришли, перечитывая страницы книг отечественных философов, мучительно стремившихся разгадать тайну русской души и определить пути ее дальнейшего становления.