Концепции истины

Классическое определение истины Аристотелем гласит: истина есть соответствие представ­лений или утверждений реальному положению дел. В зависимости оттого, как трактуется понятие соответствия (имитация, экспрессия), знания и действительности возникает многообразие концепций истины. Определение истины Аристотелем преобразуется Гегелем в осо­бую дефиницию онтологического звучания: роль «знания» выполняет «идея» (сущность вещи), которая материализуется в форму одной из своих сущностных тенденций в новую телесность.

На первый взгляд, классическая теория истины настолько ясна, что не может порождать каких-то серьезных проблем. И довольно длительное время к ней относились, как к само со­бой разумеющемуся. Однако позже у этой теории стали выявляться слабые стороны.

Во-первых, это неопределенность понятия «соответствие». Как можно сравнивать знание, которое является чем-то идеальным, с материальными веща­ми? Для этого был бы нужен некий божественный, абсолютный наблюдатель, который видел бы вещи такими, какими они есть на самом деле. Но человеку это не дано. Реально человек сравнивает знания с фактами, но факты так же выражают реальность в утверждениях. Таким образом, мы устанавливаем соответствие одних фактов над другими. Наконец, можно указать на плюра­лизм истины.

Эти и другие трудности корреспондетной теории истины привели к тому, что многие ста­ли считать, что истина — это регулятивная идея, идеал, к которому нужно стремиться, но достичь и удостовериться в котором невозможно. В этой ситуации стали появляться иные концепции истины: когерентная и прагматическая.

В когерентной теории основным критерием истинности какого либо знания является его согласованность (когеренция) с более общей, охватывающей системой знания. Истинным можно назвать то положение, которое получено с учетом логических правил из других по­ложений, ранее считавшихся истинными. Обычно сторонники это концепции, среди которых наиболее известным был Гегель, придерживаются философского монизма — представления о том, что мир суть единое целое, в нем все, даже самые мельчайшие и незначительные явле­ния связаны между собой. Поэтому знание об отдельной вещи или явлении должно соответ­ствовать и согласовываться с системой знания о мире в целом. Как таковая, истина одна, и частные истины должны быть элементами этой единой и всеохватывающей — абсолютной истины.

Хотя у такого понимания истины не так много сторонников, в нем есть рациональный смысл. В самом деле, мы склонны принимать за достоверное и правдоподобное такое новое знание, которое логически не противоречит уже имеющей­ся у нас системе взглядов и хорошо согласуется с ней. Поэтому можно говорить о том, что когерентная теория истины отражает реальные механизмы рациональной прием­лемости знания. Но одной только самосогласованности знания явно недостаточно для признания его истинным. Представим себе, что у нас имеется некая, логически согласованная система. Если заменить в ней все суждения на противоположные, то опять можно получить логически связанную и целостную систему знания.

С позиций прагматизма, истинным признается такое знание, которое имеет благие последствия для человеческой жизни и которое может успешно применяться на практике. Один из основателей прагматизма, американский психолог и философ У. Джеймс, например, полагал, что вопрос об истинности суждения «Бог существует» не зависит от реальности существова­ния Бога, а его истина обусловлена тем, что убежденность в его существовании имеет благо­творные последствия для человеческого общежития. Если на ос­нове определенного знания строятся самолеты, которые летают, или мосты, которые не па­дают вниз, значит, это знание истинно.

Несомненно, мы широко используем практику как гланый критерий истины. Проверенное в своих последствиях и приложениях, практически полезное знание вызывает куда больше доверия, чем бесполез­ные, не находящие подтверждения на практике спекуляции. Но, как и в предшествующей концепции, одного этого оказывается мало. Прагматистской трактовке истины также недос­тает интуитивно ощущаемого требования к истине как адекватному соответствию реально­сти.

Как и другие проблемы познания, вопрос об истинности знания остается далеким от решения. Однако эпистемология, как и философия в целом, не призвана давать оконча­тельные и однозначные ответы. Ее задача — критически прояснять эти проблемы, соот­носить различные позиции и аргументы за и против них. Отсюда дефиниция истины должна быть обратной классической: истина есть соот­ветствие вещи породившей ее идее. Этот вывод немецкий идеализм делает в процессе рефлексии, которая возводится в ранг первого способа познания истины.

Существуют несколько основных подходов к пониманию истины: экзистенциально-онтологический и собственно эпистемологический. Эти подходы возникли уже у древних греков. В рамках первого, более древнего и исходного, они использовали для обозначения истины слово «алетейя» (aletheia), что означает несокрытость, непотаенность.

Истина не прячется, она лежит на виду, надо только уметь ее увидеть. Она не результат познания мира как чего-то внешнего, но попадания в такую позицию, к которой вещи мира вдруг открываются нам, становятся понятными в своей сущности. В этом смысле истина все­гда результат индивидуального прорыва к миру.

В XX веке это исходное античное понимание истины восстановил М.. Хайдеггер. Для него истина — это событие открытости мира. Быть истинным — значит быть раскрывающим. Когда случается событие бытия в истине, оно потрясает нас, переворачивает душу.

Вероятно несколько дефиниций истины — классическая, гегельянская (когерентная), экзи­стенциальная — должны быть учтены в синтетической концепции истинного. Проблема ис­тины как действительная философская проблема возникает, когда задаются вопросы о соот­ветствии продуктов репрезентативного отражения той сверхчувственной реальности, на ко­торую эти продукты экстраполируются идеальной действительностью художника.