Промежуток

Средневековые ученые так же боялись думать против догм Церкви, как современные — против догм атеизма. Но когда телескоп Галилея создал ситуацию, которой Церковь не смогла противостоять, страх прошел. Средневековый полет мысли вырвался за пределы религиозных догм. Стремительно умножается число ученых, ориентирующихся не на библейские и церковные утверждения, а на факты и расчеты.

Ученые позднего средневековья начинают утверждать, что никакой небесной тверди нет и Вселенная бесконечна. Звезды — не фонарики, закрепленные на тверди, а далекие солнца. Но самое революционное заявление той эпохи — мир существует вечно.

На первый взгляд ничего особенного: ну, вечно и вечно. Что такого? Чтобы уловить всю разрушительную мощь этого утверждения, нужно вспомнить главный признак Бога — творец всего существующего. Если мир существует вечно, значит, он не возникал. Если не возникал, значит, у него нет причины его возникновения.

Если причина возникновения мира называется Богом, а у вечного мира нет причины, получалось, Бога НЕТ. Вечный мир выводил отрицание Бога на принципиально новый уровень. Когда мир признавался однажды появившимся, разумное отрицание Бога, причины мира, было невозможно. Отрицать его можно было только эмоционально, типа, «Сказал безумец в сердце своем — нет Бога». (Пс.13,1). Когда мир стал считаться вечным, отрицание Бога становится не просто обоснованным — оно не оставляет места для Бога.

В вечном и бесконечном мире могут существовать любые неведомые формы жизни. В том числе и существа, определяемые человеком как божества. Но Бога в нем не может быть. Концепция вечной Вселенной несовместима с концепцией творца Вселенной.

Утверждение вечной Вселенной выливается в отрицание Творца, далее в отрицание религии в целом, и христианства в частности. Церковь, занимавшая вершину социальной пирамиды, скатывается к подножию, где превращается из мировоззренческого института в набор суеверий. С этого момента она становится достоянием обывателей.

На первый взгляд случившееся оценивается положительно — общество освободилось от института, задававшего неверный курс. Но с другой стороны, Церковь создавала русло, по которому как вода текло общество. Единый курс делал его живым социумом. С утратой русла общество уподобляется реке, растекающейся во все стороны, превращаясь в болото.

Как реке, чтобы она не стала болотом, нужно русло, так социуму, чтобы он не стал стадом, нужен единый курс — глобальная цель. Это породит все последующие элементы, без которых общество не может существовать — понятия добра и зла, и все остальное.

Вывести такую цель можно только из мировоззрения. Если его нет, социуму ничего не остается, кроме как цепляться за старые понятия добра и зла, ценности нормы и табу. Это не только глупую ситуацию создает, религиозное мировоззрение мы отрицаем, а выводы из него берем за ориентир, но и конструкция в целом становится хрупкой.

Оставшиеся без мировоззрения понятия добра и зла, нормы и ценности, все это начнет усыхать, как листьям на спиленном дереве. Первые поколения этого не заметят, и будут по привычке ориентироваться на них. Но следующие поколения начнут задаваться вопросом, на каких основаниях мы считаем истиной следствие, если его причину считаем ложью?

Река является рекой, пока вода течет по руслу. Социум остается социумом, пока у него есть единая цель. Единственный, кто может задать курс обществу — мировоззренческий институт. На этом основании он занимает вершину социальной пирамиды.

В христианской цивилизации роль этого института играла Церковь. После ее краха пирамида теряет вершину и превращается в плоскогорье. Свято место пусто. Общество пока еще течет по инерции, но в перспективе, если не обретет курса, превратится в болото.

Срок годности религиозно-пещерных понятий добра и зла был своего рода таймер. За это время общество должно было обрести новое мировоззрение, из которого вывести цель, понятия добра и зла, нормы и табу. Если идейный вакуум не удавалось преодолеть, вопрос превращения реки в болото был вопросом времени, но не принципа.

Наука была единственной, на ком можно остановить взгляд как на кандидате, способном создать новое мировоззрение. Социум смотрит на ученых, победителей Церкви, как в свое время смотрел на священников. И ждет от науки научного мировоззрения. Не знания, что вокруг чего крутится, Земля вокруг Солнца или наоборот, а мировоззрения — знания Целого. Ощущение, что наука может дать такую информацию, подкреплялось ее внешним сходством с Церковью. Она задавалась вопросами, выходящими за рамки быта, говорила непонятные для широких масс слова, чертила замысловатые знаки. И как вишенка на торте, у ученых даже одеяние было как у жрецов — мантия шапочка атрибуты.

Но только вот проблема, корни законов нашего мира лежат за рамками нашего мира. По этой уважительной причине наука никогда не выходила на онтологический масштаб. Максимум, на что ее хватало — изучать законы, но никак не корни законов. Ее сферой было исключительно текущие задачи — мосты и здания строить, пушки и ружья делать, мореплавателей учить по звездам ходить. Максимум, куда наука смогла подняться — небесная механика. И то поднялась она туда в качестве подручного Церкви.

На фоне теологов и богословов, оперировавших бесконечными сущностями, ученые имели статус ремесленников. Если философию в то время называли служанкой теологии, то наука, по табели о рангах ниже философии, была в роль старшего ремесленника — мастера. Как показатель, один монах-иезуит назвал в своем отчете самого Ньютона ремесленником, высказывающим интересные мысли: «некий ремесленник по имени Ньютон» (Artifex quidam nomine Newton). И ему в голову не пришло возмутиться… Он был человек глубокого ума в узкой отрасли, и потому понимал цену своего знания. Он писал: «Я не знаю, чем я кажусь миру; мне же самому кажется, что я был только мальчиком, играющим на берегу моря и развлекающимся тем, что от времени до времени находил более гладкий камешек или более красивую раковину, чем обыкновенно, в то время как великий океан истины лежал предо мною совершенно неразгаданный».

Ньютон любил говорить: «Гипотез не измышляю». Он опирался только на опыт — видел падающее на землю яблоко и делал выводы о закономерностях, стоящих за этим падением. Говорить о природе этих сил — про такой масштаб он даже не помышлял.

Что говорить про обычных ученых-ремесленников. Они в силу масштаба мышления по сей день считают онтологические вопросы если не вредными, то точно бесполезными. Ну и о каком мировоззрении с ними можно говорить… Наука фиксирует закономерности, но не задается фундаментальными вопросами типа, а что создает эти закономерности? В среде ученых считается, что подобные вопросы — уже не наука. Многие ученые говорят, что стремление постичь «самую сущность» похвально, но бесполезно и даже вредно, и потому недопустимо. Наука как бы определяет себе место: мое дело — фиксировать закономерности, выявляя все более и более глубокие свойства, а не искать их причину. Как пишет Юджин Вигнер, американский физик, «цели нашей науки намного скромнее, чем цели, например, древнегреческой науки».

Как сапожник не интересуется, почему кожа не пропускает воду, ему для шитья сапог эти знания не нужны, так ученые не интересуются, почему наблюдаемые закономерности такие, а не иные. Им достаточно знать свойства, чтобы «шить сапоги». Я не против сапог в широком смысле (что бы мы без них делали). Я хочу лишь подчеркнуть, что опираясь на научные знания невозможно вывести ответы на фундаментальные вопросы.

Так как у науки нет понимания Целого, ни на один глобальный вопрос она ничего не может сказать. Но говорить что-то надо. Потому что общество ждет. И она начинает сыпать бездоказательными утверждениями от ветра головы своей, преподнося их как истину, не пытаясь даже доказать, из чего следуют ее утверждения. Она пользуется не аргументами, а авторитетом. Как же… победительница Церкви. Она сама не видит, что убив дракона, сама превращается в дракона, призывающего принимать на веру ее онтологические заявления.

Например, наука говорит, что загробной жизни нет. На чем же она основывается в своем утверждении? Согласитесь, из того, что Солнце стоит, а Земля крутится, из этого никак не следует, что загробной жизни нет. Равно как не следует, что она есть. Но наука утверждает: если того Бога, которого Церковь провозглашала, его нет, если религия — опиум для народа и из мертвых никто не возвращался, то и загробной жизни нет, и человек после смерти просто исчезает. Такая аргументация пахла бузиной в огороде и дядькой в Киеве. Даже дискутировать не с чем, ибо пустое место. Но основную массу подобные «мелочи» не смущали. Появляются верующие нового типа. Если религиозные верили в иное бытие, верили, что за гробом есть жизнь, то атеистические верят, что иного бытия нет. Они верят, что есть только материальное бытие, и за гробом все заканчивается.

По сути, одну веру заменила другая. С той разницей, что заявления религиозных верующих покоились на том, что им Бог через Церковь сказал, а заявления атеистических верующих покоятся на том, что им так ученые сказали. Ну и чья позиция весомее?

Первое время глобальная тупиковость возникшей ситуации затушевывается размером проблемы — она настолько огромная, что люди ее попросту не видят, как жук, ползущий по большому шару, не видит, что он ползет не по прямой плоскости, а по кривой.

Устраивающаяся на вершине пирамиды наука стягивает на себя интеллект общества. Как вчера в религию шли самые масштабные глубокие умные и амбициозные люди, так теперь такие идут в науку. Как вчера элита стремилась вместить в себя религиозные истины, так сегодня стремится вместить научные истины.

Начинается эпоха впечатляющих технических достижений. Проливается водопад открытий, облегчающих жизнь. Появляются новые машины технологии лекарства. Все это стремительно эволюционирует. У человека появляется ощущение всемогущества.

Сапоги телефоны и прочие бытовые удобства и полезные вещи могут быть бонусами на пути к цели, но не целью. Как у армии цель — победа, а военные трофеи — бонусы. Если трофеи становятся целью армии, это уже не армия, а банда.

Единственным глобальным утверждением науки по-прежнему остается утверждение о вечности Вселенной, из которого следовало отрицание Бога. Наука гордится им, но не может развить успех. Информации о вращении Земли вокруг Солнца хватило для краха Церкви, но ее катастрофически мало, чтобы составить свой взгляд на мир, и опираясь на него ответить на онтологические вопросы: вывести цель жизни, далее понятия добра и зла, и так по цепочке, вплоть до ответа, что ждет человека после смерти — что-то или ничего.

Поначалу кажется, задачу решит освобожденная от религиозных догм философия. За дело активно берутся философы. Но очень скоро обнаруживается их нищета. Ни у одного из них не видно попытки понять, что есть мир, не говоря уже о выводах из этого понимания.

Философы той эпохи увлекаются созданием моделей, в основе которых лежат понятия добра и зла, порожденные эпохой пещерного общежития и религии. Они рассуждают, как построить новое общество, ориентируясь на старые ценности. Единственное, что сделали философы — переименовали ценности христианского общества в общечеловеческие.

Что может предложить безыдейный мир умершему человеку? Набор высокопарных слов, которые через день никто не вспомнит. Пусть не через день, а через тысячи лет, какая разница? Кто помнит, какие слова говорились на похоронах Македонского? Все пустое…

Показательно, что в 1749 году Дижонская академия объявила премию за лучшее сочинение на тему «Принесли ли науки и искусства пользу человечеству?». Руссо написал работу, где утверждал, что расцвет науки отрицательно влияет на общество. Он объяснял негативное влияние науки ее неблагородным происхождением (из ремесла).

Единственное, что он сделал в пику Церкви, это противоположное утверждение о природе человека. Церковь утверждала, что человек по своей природе грешен, и спастись он может только благодаря ее стараниям. Руссо говорил, что «человек по натуре своей добр и только общество делает его плохим». В 1750 году он получил за это премию. На вопрос, из чего следует это его утверждение про изначальную безгрешность человека, он отвечал: «Верить и не верить — это последние вещи в мире, которые зависят от меня». Роднило его утверждение с церковным только то, что оба они предлагали веру. С той разницей, что в одном случае предлагалось верить Богу, в другом человеку.

Руссо изобрел теорию отвержения разума в пользу сердца. Кьеркегор выразил ее в призыве совершить прыжок веры. Не касаясь достоинств и недостатков многочисленных концепций, которыми разродилось сообщество ученых и философов, скажу только, что попытка из паровоза построить самолет, взяв за основу принцип паровоза, не родила самолета. Вместо него получится паровоз новой формы, который никогда не полетит.

Новое общество, построенное с ориентиром на старые ценности, по сути, копировало старое. Только все иначе называлось. Если раньше политическая элита называлась слугами божьими, то теперь она звалась слугами народа. Народ раньше назывался подданными (под данью) а теперь гражданами, с которых так же собиралась дань. Но если смотреть не на слова, а на суть, в новые формы была упакована старая суть. «Когда видишь на вольере со слоном надпись жираф — не верь глазам своим» (Козьма Прутков).

На начальных этапах это будет не так очевидно, но по мере стабилизации ситуации будет резать глаз. Пока же социум пребывает в промежуточном состоянии — одна эпоха закончилась, а вторая не началась. Чтобы она началась, нужно новое мировоззрение. Без него общество не может обрести главной единой для всех цели, как это было в религиозную эпоху. Вода не могла стать рекой. Могла только превращаться в стоячее цветущее болото.

Эмоциональное возбуждение, наступившее после освобождения общества от догм религии, играет роль ширмы, закрывающей проблему. Люди провозглашают культ разума и поклоняются ему. Но становится очевидно, что попытки науки занять свято место не увенчались успехом. Вершина по-прежнему пуста. Общество течет инерционным курсом.