Программа

Двигателем человека являются его желания. Само по себе желание самодостаточно и не нуждается ни в каком логическом и рациональном обосновании. Его единственное основание — ХОЧУ. Если жизнь может обосновать желание с позиции здравого смысла и логики, она его обоснует. Если не может, будет реализовывать в нарушение логики.

Большое заблуждение полагать, что разумная жизнь стремится к истине. Как было сказано, разум не ставит цели. Разум достигает поставленных ему целей. Доказывает это простой умозрительный эксперимент. Представьте, вам аргументированно доказали, что вы должны повесились. Допустим, возразить вам абсолютно нечего, все сходится. Ну и что? Разве это подвигнет вас вешаться? Ваш разум кинется изобретать «разумные» основания этого не делать. И все потому, что не хочется. Поэтому наш ориентир — не истина, а благо.

Если есть желание, значит, оно откуда-то появилось. Из ничего не может появиться ничего. Если есть что-то, значит, есть породившая его причина. Если есть «хочу», значит, есть родивший его источник. Этот источник — инстинкт. Он предопределяет качество наших желаний. Будь у нас другие инстинкты, были бы другие желания. Мы стремились бы их насытить с той же страстью, с какой стремимся насыть свои сегодняшние желания.

Все имеющиеся в нас инстинкты созданы без нашего участия, до нашего рождения, и вмонтированы в нас помимо нашей воли. Их можно сравнить с компьютерной программой, которая была до того, как появился компьютер. Как сошедший с конвейера компьютер имеет в себе все базовые программы, так человек с рождения имеет все базовые инстинкты.

Без программы жизнь не сможет реализовать свое стремление к благу. Чтобы выбрать благо, нужно знать, что для тебя есть благо, а что им не является. Нужна точка отсчета, от которой можно совершить выбор. Если понятия блага нет, выбор сделать невозможно.

Всякая оценка следует из программы. Если компьютеру записать, что четные числа — добро, а нечетные зло, в ситуации выбора он всегда будет выбирать четные, исходя из установленной ему программы. При смене программы соответственно изменится выбор. Если у компьютера нет никакой программы, он не сможет определить, где добро и зло.

Навозному жуку записана программа, по которой куча навоза прекрасна. Рай в его представлении — никогда не остывающая и не теряющая своих ароматов бесконечная куча. Если бы жуки ходили на свидания, они мазались соответствующими благовониями. Кавалер приносил своей даме подарок — кусочек свежего… Его подруга сходила бы с ума от благоухания своего возлюбленного, от его подарка, от всего. Это были бы два очень счастливых жука. И попробуйте сказать, что они неверно оценивают мир…

Запах и вкус — комбинация молекул. У самих по себе молекул нет никакого запаха и вкуса. Есть оценка относительно установленной программы. Попадая в нос или на язык, молекула оценивается согласно вашей программе. Точно так же как компьютер оценивает цифры, находя четные прекрасными, а нечетные отвратительными. Или наоборот.

Нет независимых от программы хороших или плохих ощущений. Что кажется вам до тошноты омерзительным, при смене программы будет божественно восхитительным. О чем вам сейчас даже думать неприятно, при смене программы станет объектом мечтаний.

У народов Крайнего Севера есть блюдо — кивак. Это туша тюленя, полная мертвых морских птиц, пролежавшая закопанной в земле не менее полугода. Когда ее откапывают и вскрывают, от нее исходит самый тошнотворный запах, какой вы себе можете вообразить. Когда это кушанье люди начинают есть, от созерцания этой картины вам станет плохо.

Вы крайне отрицательно оцените этот гастрономический ужас, потому что у вас стоит программа, расшифровывающая улавливаемые вашим носом молекулы опасными для жизни и здоровья. Включается отвращение — проявление инстинкта самосохранения.

У аборигенов стоит другая программа. Исходящие от кивака молекулы она оценивает деликатесом и кладезем полезных веществ. Действует тот же инстинкт самосохранения, но он дает обратную оценку. В условиях Крайнего Севера нет иного способа получить нужные для жизни вещества. Поэтому стоит соответствующая программа. Людям приятен вид запах и вкус этой запредельной экзотики. Каждый получают удовольствие от своих деликатесов.

Но если бы вы поменялись с аборигенами программой, вам ихнюю, а им вашу, вкусы взаимно изменятся. Вы будете ощущать гастрономический восторг от потребления этого экзотическое блюда, и пальчики облизывать, а они ощутят ужас. Если у них сохранится память, что они это ели, их с высокой вероятностью вытошнит, как вытошнит вас, если вас накормят чем-то для вас неприемлемым, но вы не будете знать, а потом скажут.

Когда кот обнюхивает область под хвостом кошки, его сознание расшифровывает эти молекулы так же, как ваше сознание расшифровывает молекулы от парфюмерии. Если же кошки в этой области будут издавать запах Шанели, кот отойдет от нее разочарованный и изумленный. У каждого живого существа свои афродизиаки, и говорить, какой лучше — для таких оценок просто места нет. Равно как для вкуса формы и чего угодно.

Если представить, у любого живого существа, в том числе и у человека, исчезли все программы, это будет тоже самое, что компьютер, у которого стерли весь софт. Как компьютер станет бессмысленной кучей железа, так человек станет просто туловищем.

Одни программы порождают плотские желания, другие духовные. Например, чувство жалости — проявление духовной записи. При виде мучений живого существа на нас, против воли, как потоотделение в жаркую погоду, накатывает дискомфорт. Желая избавиться от него, мы помогаем страдающему. Если не можем, стараемся забыть его. Но есть и другие программы, которые оценивают ситуацию ровно наоборот. При виде мучений на обладателей таких программ так же помимо их воли накатывают приятные чувства.

Это входит в конфликт с набором других записанных на подсознание предписаний, запрещающих получать удовольствие от мучений людей или животных. Возникают как бы чаши весов, и какая перевесит, зависит от тысячи разных обстоятельств.

Когда человек впервые сталкивается с использованием подопытных животных, ему их жалко. Если это становится его работой, жалость улетучивается. Он смотрит на них, как домохозяйка на рыбу и досадует, что подопытные дергаются, мешая работать.

Древний Рим постоянно воевал, и ему постоянно нужны были солдаты. Поэтому он поощрял битвы гладиаторов, сражения с дикими зверьми, изощренные публичные казни и иные кровавые зрелища. Он находил это весьма полезными, видя в этом закалку духа и приготовление к будущим войнам.

Идеальным солдатом считался тот, кто получал удовольствие, когда убивал людей. Это был его дополнительный стимул, и значит, он был более эффективен по сравнению с солдатом, делавшим это по принуждению, испытывая жалось к тем, кого должен убить.

Подчеркиваю, признак идеального солдата — любовь к своей профессии. Не по приказу, приказ — это принуждение. Высшего исполнения можно ожидать только тогда, когда во время исполнения приказа внутри разливается приятное чувство, когда в груди хорошо. Он готов делать свое дело бесплатно, исключительно из любви к своему делу.

Поэтому до сих пор деньги солдату преподносят не как зарплату (зарплата у наемных работников) а как денежное довольствие. Потому что солдат служит, а не работает. Служат Богу идее родине. Служба параллельна любви. От любви должно быть удовольствие.

Проявление такой любви наблюдается в горячих точках — туда стекаются люди со всего мира не для того, чтобы воевать за идеи. Им до этого вообще нет дела. Война для них — законная возможность реализовать свои желания, не входя в конфликт с законом.

Однажды Чингисхан спросил близких, в чем высшая радость и наслаждение мужа? Одни отвечали, что высшая радость охотится. Другие говорили, что высшее наслаждение в состязаниях. Чингисхан сказал, что настоящее наслаждение и блаженство мужа состоит в том, чтобы победить врага, отнять у него все, что ему дорого, слушать, как истошно вопят его слуги и его прекрасные жены, и потом лежать на телах жен, как на перине.

Война страшна для общества как жертвами, так и вернувшимися с войны солдатами. Многие из них думать не думали, что от мучений другого человека, от его убийства, можно получать удовольствие. Их заставили это попробовать. Некоторым очень понравилось.

У разных людей стоят разные программы. У одного она генерирует желание делать людям приятное. Он делает, потому что ему хочется. Насыщая свое хотение, он получает удовольствие. Но если смотреть в самую суть, делает он это не для другого, а для себя.

У другого программа рождает желание делать людям неприятное. Он это делает по тем же мотивам — ему хочется. Ему приятно, когда другому неприятно. Он улавливает исходящие от жертвы флюиды уходящей жизни, и получает удовольствие.

Два человека с разными программами никогда не поймут друг друга. Как можно от страдания другого человека получать удовольствие — будут вопрошать люди с «доброй» программой. Как можно получать удовольствие от радости другого человека — будут про себя думать люди со «злой» программой. Они друг для друга в той же мере непонятны, как не поймут вкусы друг друга француз, который лакомится фуагра, продуктом пожизненного мучения гусей, и эскимос, который лакомится киваком, протухшим мясом тюленя и чаек.

Большинству дискомфортно от вида чужих страданий. Убегая от своего дискомфорта, мы помогаем. Если нет дискомфорта, не помогаем. Например, пальцем не шевелим, чтобы помочь увиденным на экране голодным детям Африке, потому что у нас есть другой способ избавиться от дискомфорта — выключить картинку. Кому это не помогает, те перечисляют деньги в благотворительные фоны — вид индульгенции. На помощь голодающим идет ничтожный процент от пожертвований. Львиная доля идет на зарплату сотрудников фонда, аренду помещений и прочие расходы. Что остается, то иногда достается адресатам. Но сердобольные люди не хотят в это вникать. Им индульгенция нужна, чтобы дискомфорт снять. А что там дальше — не волнует. Если смотреть на помощи страждущему объективно, в ней не больше высокого и благородного, чем в утолении голода. Вам просто хочется…

Почему вы не воруете и не убиваете? Наверное, когда оправитесь от удивления после такого вопроса, про себя скажете, что не делаете ничего такого, потому что вы хороший человек. Ответ неправильный. Вы не делаете ничего такого, потому что вам на подсознание записан запрет на убийство и воровство. Сама мысль о подобном вызывает дискомфорт. Вы не хотели бы даже во сне допускать что-то подобное. Если вдруг вы нарушите установку и что-то украдете или кого-то убьете, душевные муки за совершенное превысят выгоду от поступка. Вы не воруете и не убиваете совсем не ради других. Вы делаете это ради себя.

Вы не думали, почему не мучаете людей и животных? Да, именно вы — почему ничего такого не делаете? Вопрос ошарашивает еще больше и ставит в тупик. Кажется, тут ответ совсем очевидный — потому что нормальному человеку такое в голову не может прийти.

Ответ снова неправильный. Вы не мучаете и не убиваете, потому что у вас стоит очень сильный блок на подобные темы. От одних слов воротит. Если бы на эти мысли и действия у вас не было блокировки, с высокой вероятностью в мире был бы еще один маньяк.

Оценить действия, порождаемые программой, можно с позиции чувств, рождаемых другой программой. Женщина может с живой рыбы снимать чешую, не испытывая никаких отрицательных эмоций. Испытывая только практическое раздражение, что рыба дергается, мешает обдирать ее. У кого стоит программа, генерирующая жалось к этой рыбе, тот посчитает женщину бесчувственной. Но откуда у нее возьмется это чувства, если нет того, что его генерирует? С таким же успехом можно сердиться на компьютер, который не делает того, программы чего у него нет. Поставьте программу, и он будет делать.

Я далек от мысли, что эти логические суждения как-то повлияют на оценку действия. Оценка не зависит от логики. Если вам что-то приятно или неприятно, тут хоть что говори, а оценка ваша будет базироваться на чувствах, основанных на вашей программе.

Никакое живое существо в той же мере не в состоянии противиться программе, как и компьютер. Или точнее так, если стоят разные программы, и они порождают разные «хочу», побеждает то, которое сильнее. У людей это называется воля. У животных на автомате.

Программа может рождать насколько нетипичные, настолько и сильные желания. У человека может быть сексуальное влечение к деревьям. Он может искать обоняния запаха или вкуса, неприемлемого в его культуре. В погоне за насыщением своего желания человек не остановится ни перед потерей имиджа, ни перед угрозой тюрьмы и смерти.

Показательна в этом смысле история наполеоновского сержанта Бертрана. Это был скромный набожный человек, которого периодически посещали дикие головные боли. Снять он их мог одним способом — пойти на могилу, выкопать голыми руками труп, совершить с ними сексуальные действия, потом разрубить его на части и закопать назад.

На следствии и суде он говорил, что помимо избавления от боли испытывал такое наслаждение, какого не может дать ни одна живая женщина. Но проходило время, и боль возвращалась. Кнут и пряник побуждали Бертрана прибегнуть к испытанной технологии.

Для абсолютного большинства непереносима сама мысль о технологии достижения маньяком своего блага. В стремлении убежать от дискомфорта люди убивают маньяков. Большинство жаждет не просто убивать таких, а непременно долго и мучительно.

США разрешает родственникам жертв смотреть на казнь преступника, убившего их близкого родственника — ребенка мать отца. Это не имеет практических целей. Зрелище несет приятное чувство возмездия. Пострадавшие люди получают от этого удовольствие, компенсируя пережитый дискомфорт. Люди мстят единственно потому, что им хочется.

Месть практикуется как на частном уровне, так и на государственном. Когда коалиция Гитлера бомбила Лондон и Сталинград, уничтожая мирное население, огромное количество мирных жителей погибло мучительной смертью. Счастьем тогда было умереть сразу. Если же человека переломало и завалило, но не убило, ему гарантирована долгая и мучительная смерть. Спасать в тот период людей было некому. Спасателем тогда была только смерть.

Потом антигитлеровская коалиция начала мстить бомбежками Гамбурга и Дрездена, Хиросимы и Нагасаки. В этих городах мирное немецкое население умирало в таких же муках, в каких несколько раньше умирало английское и советское мирное население.

Если в атомных бомбардировках можно увидеть геополитические цели, в бомбежке Гамбурга и Дрездена не было ни политического, ни военного смысла. Была только месть и удовольствие от нее. Черчилль не скрывал этого, говоря, что сначала с военными объектами разбираемся, а беспомощные немецкие города бомбим для удовольствия.

Можно сколько угодно задаваться вопросами, в чем провинились гражданские немцы, их женщины дети и старики, преимущественно составлявшие население этих городов. Нет внятного ответа в рамках логики. Ответ в рамках инстинктов — насыщение желания.

Летчик, чья семья погибла под немецкими налетами, теперь с удовольствием бомбил чужие семьи. Почему? Потому что ему хочется. Цель ставит не разум, а чувства. Месть не рациональна. В ней нет никакого смысла, кроме получения удовольствия от отмщения.

Убийство враждующими странами мирного населения друг друга похоже, как если вы обидели моего ребенка, а я в ответ обидел вашего. Тут нет никакой логики. Тут желание заставить обидчика пережить то, что пережил обиженный. И так как сделать это можно только через обиду ребенка обидчика, обиженный обижает ни в чем не виноватого ребенка.

Для современного уха это ужасно, но человек запрограммирован «око за око и зуб за зуб». Когда в средние века люди боролись за власть и вредили друг другу как только могли, они замуровывали побежденных оппонентов на голодную смерть вместе с детьми. Чтобы те видели, как умирают их дети от голода, и испытывали максимальные муки.

В Библии сказано: «не должны быть наказываемы смертью отцы за детей, и дети не должны быть наказываемы смертью за отцов, но каждый за свое преступление должен быть наказываем смертью». (4Цар.14,6). Но желание мести сильнее Библии.

Слова про заслуженное наказание — пустые слова. Если бы смерть немецких граждан вела к воскресению английских и советских граждан, практический смысл был бы понятен. Если бы муки и смерть маньяка на электрическом стуле вели к воскресению его жертв, они бы имели практический смысл. Но этого нет. Смысл наказания — удовольствие от мести.

Разговоры, что преступника наказывают с целью исправить его — чушь собачья. Это слова для трибуны и официальных докладов. Реальным двигателем является отмщение. Это не принято говорить. Принято говорить, что наказывают с целью исправления.

Если хотите понимать какую роль сегодня играют тюрьмы и колонии, представьте разумных крыс. Так же представьте специальную службу, отлавливающую в подвалах крыс и отправляющую их в специальный питомник-тюрьму. Там умные животные знакомятся с другими крысами, пойманными в других подвалах, и обучаются друг у друга новым приемам преступной деятельности (для людей преступным, для крыс это обычная жизнь, где люди изначально рассматриваются питанием). После этого их снова выпускают в те самые подвалы, где первоначально поймали. Это точная картина пенитенциарной системы.

Человек по своей сути — набор программ. Например, сейчас у вас стоит программа, что хомяк — милое существо, а крыса гадкое. Если изменить вам программу, хомяк будет восприниматься гадким существом, а крыса такой милашкой длиннохвостой.

Сократ в свое время задавался вопросом, что есть свобода? Он ищет ответ через поиск отличий человека от животного, и приходит к выводу, что человек может управлять своими инстинктами, а животное не может. Далее получается, кто обладает собой, может сделать выбор. Кто не властен над собой, тот раб своих инстинктов и выбора сделать не может.

Отлично, свобода — это выбор. Чтобы совершить выбор, нужно иметь точку отсчета. Если ее нет, выбора тоже нет. Есть случай гадание тыкание пальцем наугад. Если перед вами поставят на выбор два черных ящика с неизвестным содержанием, вы можете сделать действие, внешне похожее на выбор, но такой же «выбор» может сделать любое насекомое, присев на крышку одного из ящиков. Для выбора нужен эталон, от которого оттолкнуться. Эталон будет предопределять выбор. Тут как с упомянутым компьютером, который между четным и нечетным числом «выберет» хорошее. Что есть хорошее, зависит не от него. Все предопределенно. Но если так, где же тут выбор? Соответствовать программе — это выбор?

Еще Сократ вопрошал, что такое прекрасное? Девушка лошадь законы горшок — все это может быть прекрасным, но что есть прекрасное само по себе? В поисках ответа он разбирает разные варианты. Сначала пытается привязать прекрасное к максимальному соответствию своей функции. Девушка прекрасна, если максимально притягивает взгляды мужчин. Горшок прекрасен, если хорошего качества и формы. На этом пытается построить иерархию красоты — лошадь прекраснее горшка, девушка прекраснее лошади.

Но тогда смертельный вирус или пыточные инструменты тоже прекрасны, если они очень эффективно выполняют свои функции. Соответствие предназначению не проходит на признак красоты. Тогда может красота — некая идеальная сущности, которая делает прекрасным полезным и приятным то, во что входит? Но как же тогда быть со смертельным красивым вирусом? Красота в нем очень, но она не делает его ни приятным, ни полезным.

Длительные рассуждения не приводят к результату. Понятие красоты ускользает от Сократа еще больше, чем понятие свободы. Не все прекрасное полезно и не все полезное прекрасно. В итоге он вынужден заключить, что прекрасное трудно.

С моей точки зрения прекрасное легко. Красота — программа. Запрограммировали вас одни пропорции и формы считать прекрасными, а другие безобразными, и вы будете от них оценивать красоту объекта. Перепрограммируют вас на другие пропорции, и для вас вчерашняя красоты будет восприниматься безобразием, а безобразное прекрасным.

Вспомнила в свете этих мыслей Кант, писавший: «Две вещи наполняют душу всегда новым и все более сильным удивлением и благоговением, чем чаще и продолжительнее мы размышляем о них, — это звездное небо надо мной и моральный закон во мне».

То, что Кант называл моральным законом, и что его так приводило в благоговение — обычная программа. Звездное небо — тоже программа (но менее сложная). Когда берешь за точку отсчета такое представление о мире, ясно понимаешь, что нужно идти не внутрь программы, там нет ничего интересного, а за рамки программы — к источникам. Но это такая огромная тема, к которой я, очень надеюсь, вернусь лет через 5-10.

А пока скажу, что человека можно запрограммировать на что угодно, хоть на сексуальное влечение е деревьям (дендрофилия). Или хлорку есть. И будет ее есть, понимая весь вред. Но это его не остановит, как не останавливает курильщика знание о вреде табака.

Еще ярче возможность перепрограммирования видна на истории микроорганизмов-паразитов, которым для рождения нужен один донор, а для развития другой. Первоначально такого паразита, условно говоря, вынашивает мышь, а потом ему нужно перебраться в кошку. Для этого паразит создает у мышки маниакальную страсть обонять кошачий запах. Она так сильно хочет его нюхать, что преодолевает инстинкт самосохранения и в итоге попадает в лапы кошки. Так паразит из мышиного организма перемещается в кошачий.

Если можно перепрограммировать мышку, можно и человека. Поведение сержанта Бертрана ничем не отличается от поведения мышки в поисках запаха кошки. Мышка на уровне инстинкта, а сержант на уровне разума знали, чем все закончится. Но охота пуще неволи. И сильнее всякого знания. Люди абсолютно зависят от своих желаний.