Переход

Переход от старого к новому подобен переходу из тропиков в ледниковый период. Для визуализации перенесемся в доледниковый период, в мир рептилий. Они были совершенной системой, долго обходились без пищи, питались от солнца (грейся и получай энергию). Плюс размер. Динозавру мог противостоять только динозавр, как рыцарю только рыцарь. По сравнению с ними лохматые и теплокровные млекопитающие выглядели питанием. Динозавры их кушали, не размышляя о справедливости. Как щука съела карася, начавшего ей рассказывать про всеобщую любовь и равенство, и что нельзя карасей есть. Щука «разинула рот от удивления. Машинально потянула она воду и, вовсе не желая проглотить карася, проглотила его». (Салтыков-Щедрин «Карась-идеалист»).

Но вот климат сменился — похолодало. Жирные плюсы стали жирными минусами. Громадность и хладнокровность убивали вчерашнюю элиту — динозавры замерзали. Если маленькие особи могли прятаться в щели от холода (ящерицы, например), где выживать до следующего солнца, то крупным некуда было прятаться. Жирные минусы для прошлых условий стали жирными плюсами в новой ситуации. Теплокровность и лохматость стали конкурентными преимуществами. Вчерашняя элита стала питанием вчерашних изгоев.

Самый ничтожный грызун в новых условиях оказался круче самого гигантского динозавра настолько, что смотрел из своей норки на замерзающего гиганта уже не как на короля, к которому вчера подходить было страшно, а как на питание, которое еще немного подмерзнет, и можно приступать к трапезе. А замерзающий гигант, понимая намерение глядящего на него облизывающегося лохматого «ничтожества», с ужасом думал, что мир перевернулся. Ни умом, ни сердцем гигантские рептилии не могли принять новое.

Традиционные государства — это динозавры на переходе из тропического климата в арктический. Пока условия стабильные, они самые сильные, и их статус непоколебим. Но так как жизнь не стоит на месте, цивилизационный климат меняется. Следом меняется политическая флора и фауна. Что не трансформируется под новый климат, то умирает.

Мир — непрерывное давление новых форм на старые. Если старое не выдерживает давления, оно рушится, и его место занимает новое. Через некоторое время новое перестает быть новым и становится традиционным — естеством текущего момента. В этот период зарождается следующее новое, которое начинает поддавливать на вчерашнее новое.

Остановить этот процесс невозможно, потому что мир всегда в движении. Движение порождает изменения. Накопление критического количества новизны инициирует переход количества в качество. Ситуация-климат начинает меняться на фундаментальном уровне.

В мире всегда есть силы, заинтересованные в сокрушении старого и установлении нового. И есть силы, заинтересованные ровно в противоположном — в сохранении старого и недопущении нового. Пока конструкция соответствует, во-первых, мировоззренческому климату, во-вторых политическому и экономическому, ее невозможно сломать. Когда она перестает соответствовать ситуации и духу времени, ее невозможно сохранить.

Кто сидит на ключевых узлах существующей системы, всегда самым ожесточенным образом ее защищают. Никакие доводы разума на них не действуют, потому что их образ жизнь зависит от системы. Разрушение системы приведет к разрушению их жизни.

Дворяне очень любили у камина за бокалом вина поговорить на тему освобождения крепостных. Но одно дело говорить, и совсем другое освободить — лишиться источника дохода. Если крепостные начинали бунтовать, пытаясь освободить себя, дворяне подавляли бунты и снова садились к камину рассуждать о варварстве феодальных порядков.

Активные люди, не встроенные в систему, всегда самым ожесточенным образом стремятся разрушить старое. Если атакующая сторона представляет идею, время которой пришло, гонения на них дает обратный эффект. Появляются сакральные жертвы и мученики за идею, играющие роль знамени, вокруг которого собирается еще больше людей.

Если же время идеи не пришло, жертвы все равно не пропадают даром. Когда время придет, из них делают знамя, как, например, из Джордано Бруно сделали мученика науки, хотя ничего научного в его деятельности никогда не было. Его сожгли за то, что он открыто проповедовал нехристианскую религию — герметизм. Он утверждал, что Вселенная суть божество, не имеет начала, состоит из множества миров, в которых растворен Бог. Это в корне противоречило христианскому пониманию Бога. Бруно восемь лет уговаривали и под самый конец пытками принуждали к отречению от своих взглядов и отказу от их проповеди. Но Бруно был очень упертый. Он называл свое его учение «философия рассвета», и готов был за него умереть. При чем тут наука — непонятно. Понятно одно — когда новое борется со старым, все средства хороши. Мифотворчество — один из ударных инструментов.

Чтобы увидеть глубину конфликта между старым и новых, представьте две формы жизни. Одна может жить при температуре ниже нуля. При нуле она погибает. Другая форма может жить при температуре выше нуля. При нуле она тоже погибает. И вот эти две жизни в одном закрытом помещении, где можно установить минусовую и плюсовую температуру.

В этой ситуации нет места для компромисса. Компромисс в виде 0⁰ для обоих означает смерть. Ситуация гарантирует смертельное столкновение между этими формами жизни. В живых останется или один, или ни одного. Нет места варианту, что обе жизни будут живы.

Новое всегда представляет кошмарный ужас для старого, потому что оно идет с одной целью — убить старое. Старое это всегда знает, всегда чувствует всеми фибрами души, и потому сопротивляется изо всех своих сил, до последнего вздоха. Ему нечего терять…

Когда в языческий мир пришли христиане, освобождая себе место под солнцем, они не просто отрицали языческих богов. Они их оскверняли, как только могли. Встававших на защиту своей веры жрецов и верующих убивали. Они разрушали храмы, отрицали систему ценностей, высмеивали старые традиции, напоказ нарушая все языческие нормы. По меркам дохристианского мира христиане — моральные уроды и смертельный ужас ада.

Когда в христианский мир пришли гуманисты, они начали делать ровно тоже самое, что делали в свое время христиане с язычниками. Они рушили церкви, высмеивали уничижали и оскверняли христианские нормы, изгаляясь напоказ. Голые девки танцевали на алтарях и опорожнялись в святая святых. Они приходили на службу, и когда начиналось причастие, кричали, что христиане едят живьем своего Бога. Вольтер выдвигает лозунг «Раздави гадину!», указывая на Церковь. Защищавших веру священников и прихожан убивали. По христианским меркам гуманисты были исчадием ада и моральными уродами.

Пришло время гуманистов. Новая сила их также сметет, как в свое время они смели христианскую цивилизацию. У гуманистической цивилизации, которая сейчас называет себя традиционной (так каждая цивилизация себя называет) нет иллюзий относительно намерений нового. Поэтому оно оценивает грядущее как ужас, летящий на крыльях ночи.

Если бы во времена конкистадоров южноамериканская цивилизация была на том же уровне развития, что и европейская, между ними произошел бы непримиримый конфликт, когда европейцы бы увидели, что индейцы приносят в жертву своим божествам детей. Для них не было бы никаких сомнений, что индейцы служат сатане и приносят ему жертвы. Вера обязывала христиан идти в крестовый поход против сатанистов.

Индейцы пришли бы в ужас от намерения европейцев помешать детям обрести вечное блаженство, а божествам обрести силы для борьбы с темными силами, чтобы сохранить мир. (По вере индейцев божества черпали новые силы в человеческих жертвах). У них точно так же не было бы сомнений, что европейцы — слуги сатаны, пришедшие погубить мир.

Если у сторон разное мировоззрение, разные точки отсчета, каждая сторона уверена в своей правоте. ни для каких переговоров в такой ситуации нет места. Компромисс возможен, если стороны представлены нормальными людьми, у которых нормальные взгляды на мир, нормальные цели и ценности. Что такое норма — каждая сторона определяет, исходя из своего взгляда на мир. Разница во взглядах на фундаментальном уровне превращает оппонентов в глазах друг друга исчадием ада и абсолютным злом. Их даже человеком назвать нельзя. Человек — это у кого нормальные взгляды. У кого ненормальные, для того существуют специальные негативные эпитеты с сильной эмоциональной составляющей.

Старая цивилизация разрушается под собственным грузом и давлением напирающего нового. Она обязательно рухнет, но нам нужно раньше. Я призываю ускорить процесс. Этот призыв делает нас для гуманистов примерно тем же самым, чем они были для христиан. Или чем представители капитала были для представителей феодализма. Но как весна всегда побеждает зиму, так идея, время которой пришло, побеждает идеи, время которых ушло.

Потребительская цивилизации — последняя стадия разложения эпохи гуманизма. В свои права входит эпоха информации. Сегодня каждый может создавать информацию, и имеет доступ к общему объему информации. Это стремительно меняет дизайн социума. Как следствие, изменится политический и экономический дизайн. Сегодня на ключевых узлах системы сидят динозавры — люди, родившиеся в докомпьютерную эпоху. Завтра эти места займут хомяки — люди, родившиеся с компьютером в руках. Хомяк по сравнению с динозавром смешон, но когда климат меняется, динозавры становятся питанием хомяков.

Новое поколение, которое грядет, оно мыслит в иной парадигме, им чуждо старое, они стремятся к новому. Пока это стремление не имеет направленности, оно как рассеянный свет — освещает, но никакой силы не представляет. Но если его пустить через призму идеи, он превратится в лазер. Количество перейдет в качество — гусеница станет бабочкой.