Самореализация

Мир становится гармоничным, когда все на местах, соответствующих их природе. Место человек определит уникальное качество, которого нет у других элементов систему. Нас отличает от других форм жизни не стремление к благу. Любая жизнь к нему стремится. И не способность решать интеллектуальные задачи. Компьютер справляется с этим лучше человека. И тем более, не физической силой, хладнокровностью, выносливостью или усидчивостью и прочее. Машина превосходит человека по любому из этих параметров.

Они эффективнее не только рабочего у станка или продавца у прилавка, но и врача городской поликлиники. Машина эффективнее человека там, где требуется следовать инструкции, действовать по алгоритму, соблюдать технологии и не экспериментировать (эксперименты — дело научно-исследовательских институтов, а не врачей поликлиник).

Она имеет неоспоримые преимущества — не устает, не ошибается, не раздражается, ей незнакома личностная или профессиональная деформация, выгорание и человеческие недуги. Она всегда на пике технологий, ее программа обновляется автоматически.

У машины может быть сбой, но у человека они бывают чаще. Если брать статистику, люди ошибаются намного больше машин. Если подняться над шаблонами, сила которых в привычке, нужно признать — машины продуктивнее в деятельности по алгоритму.

Аристотель называл армию, строителей пирамид и любое большое скопление людей, выполняющих слаженную работу, машиной из людей. По Аристотелю, армия чиновников — машина из людей. Их деятельность — алгоритм. Компьютер эффективнее выполнит это.

Машина будет работать лучше правительства. Она следует программе, не устает, не ворует, не берет взятки, не ищет своего, не уклоняется от своих обязанностей. У нее нет никаких личных целей, она беспристрастно делает то, что ей предписано делать.

Человек берется за эту работу, движимый не заботой об обществе, а надеждой достичь своих целей. Других целей у него не может быть, всякая жизнь стремится к благу. При таком целеполагании чиновничий аппарат крайне неэффективный. Ситуацию выравнивает только то, что у других государств эффективность на таком же уровне — на человеческом.

Государство может жить на ручном труде при условии, что другие государства тоже живут на этом труде. Низкая производительность труда в одной стране уравновешивается низкой производительностью в других странах. Но если в одной стране работают машины, другие тоже вынуждены переходить на машины. В противном случае они не выживут

В перспективе деятельность машин будет для человечества аналогом деятельности природы. Никто не указывает, когда расти траве и как крутится электрону вокруг ядра атом. Все это происходит по алгоритму, к обеспечению которого человек не имеет отношения. Этот принцип распространится на все сферы деятельности. Машины создадут вторую природу — искусственную, которая будет восприниматься такой же естественной.

Большой Брат неизбежен, как автоматизация производства. Общества, не перешедшие от ручного труда к машинному, были раздавлены обществами, механизировавшими свой труд. Никакие движения луддитов, ткачей-ремесленников, выступавших против машин и ломавшие их, не остановят эволюцию. Потому что ее двигатель — стремление к благу.

Большой Брат не имеет ничего общего с той страшилкой, какую рисуют фантасты и конспирологи. Машина-управленец — аналог банковского мобильного приложения. Нам нет разницы, кто выполняет движение денег на нашем счете, кассир или машина. Главное, чтобы наши деньги перешли куда нам нужно. Аналогично не будет разницы, кто выполняет бюрократическую процедуру, чиновник или машина. Главное, чтобы она была выполнена.

Будущую управленческую деятельность машины можно сравнить с работой спинного мозга. У него нет функций думать. Его задача — контролировать и координировать работу органов тела. Большого Брата будет выполнять для человечества функции спинного мозга. При таком правлении возможна система, близкая к демократии. Например, каждый может сам определять, на что перечислит положенные к уплате налоги. Не в общий мешок кидать, откуда потом правители по своему усмотрению распределяют деньги, а конкретно куда сам налогоплательщик считает нужным в процентах распределить свои деньги: на медицину экологию дороги образование и далее по всем статьям. При таком механизме распределения доходов военный бюджет всех государство резко сдулся бы.

В роли головного мозга будет Виртуальное Государство. Будет оценивать ситуацию, задавать направление и определять характер действий. Его можно назвать Словом, а Большого Брата — Цифрой. Слово задает куда идти, а Цифра просчитывает как идти.

Современный мир в лице ведущих стран — не законченная модель, а лишь заготовка, которая в своей неизбежно трансформируется в более совершенную систему. Сейчас все передовые страны называют свое устройство демократическим не потому, что народ там и вправду выбирает власть. Как пишет Руссо, демократия невозможна, так как люди не имеют времени заниматься общественными делами (плюс все соображения по поводу невозможности совершить осознанный выбор). Установившуюся в западных странах систему называют демократической для благообразности. Но если не обращать внимания на несоответствие названия и факта, следует признать, относительно предыдущих форм она самая эффективная. Как показатель, между демократическими странами глобальной войны нет уже 70 лет. Это очень серьезный показатель. Но пока система без головы, как червяк. На следующем витке эволюции система отрастит себе голову — Виртуальное Государство.

Теперь к вопросу о месте человека в этом мире. Сразу скажу, что гармоничной можно считать такую систему, где каждый добровольно занимает определенное место, и не хочет менять его. Как в организме каждая клетка занимает свое место в теле, образуя с другими родственными клетками тот или иной орган, не важно, глаз мозг или анус. В сегодняшней системе клетки (представим их в виде людей), не хотят занимать места сообразно своей природе. Они хотят быть клетками мозга (власти). Но не потому, что у этих клеток есть к тому способности, а исключительно ради доступа к ресурсу, который надеются распределять не к пользу организма в целом, а к своей пользе.

Гармоничную систему нельзя построить вручную, распределяя клетки по местам, исходя из надобностей системы. Это всегда будет плохая конструкция. Вручную можно создать условия, где каждый будучи полностью свободным устремится туда, куда его влечет своя природа. Только в таких условиях каждый встанет туда, куда хочет его душа, и не будет лезть не на свое место, потому что там кормят лучше.

Прежде чем нарисовать такой образ, исхожу из эксклюзивного качества, которое есть у человека и больше нет ни у кого — творчества. У высших животных есть проблески этого качества, но в полном объеме оно присутствует только у человека. Следовательно, люди в будущей системе должны занимать местаа, где требуется творчество.

Под творчеством разумею не только живопись или музыку, но любую деятельность, не поддающуюся алгоритму. Научная деятельность, направленная на изучение нового — творчество. Открытие бизнеса с нуля — тоже творчество. А вот шить сапоги или играть на бирже — тут алгоритм. Насколько один алгоритм проще другого — уже детали. Не важно, во что вы играете, к крестики-нолики или шахматы. Для детей крестики-нолики так же сложны, как для взрослого шахматы. Для компьютера то и другое — считаемая программа.

Все люди без исключения наделены творческими способностями, но размер этих способностей индивидуальный. Наблюдается обратная пропорция между размером таланта и числом его обладателей — чем талант больше, тем обладателей меньше.

Выражение таланта требует пропорциональной свободы. Для выражения больших талантов нужна большая свобода. Для выражения маленьких — маленькая. Запредельным талантам нужна запредельная свобода. В христианские времена говорили «для святого нет закона». Тоже самое можно сказать про большие таланты. Их свободу нельзя ограничивать. Иначе они не смогут отдать ценности своей головы. Это понимали правители с масштабом, соответствующим занимаемой должности. Когда Де Голлю доложили об аресте Сартра, философа и писателя, он заявил: «Франция вольтеров не сажает». И Сартра отпустили.

Таланты основной массы маленькие. Соответственно, для их реализации требуется малая степень свободы. Больше им не нужно по тем же причинам, по каким не нужно детям. Большая свобода для ребенка обернется вредом в первую очередь для него. Аналогично и людям с малыми талантами, по сути, бородатым детям, нужна соответствующая свобода.

Останкинская башня стоит, пока под ней непоколебимое железобетонное основание. Свобода шпиля обратно пропорциональна непоколебимости основания. Шпиль может колебаться до 25 метров в диаметре. Если основанию дать одну тысячную долю от свободы шпиля, возможность колебаться на 2,5 сантиметра, полукилометровая конструкция рухнет.

Внешне выглядит так, что люди, образующие шпиль башни, выше людей основания башни. Но с другой стороны, а что есть показатель счастья? Разве высота? Нет, счастье — когда хорошо. Совсем не важно, от чего вам хорошо. Важно, чтобы было хорошо. Если солдатам хорошо шагать в ногу, они в процессе испытывают чувство единения, силу, а художникам хорошо индивидуально самовыражаться, они испытывают чувство полета, нет между ними разницы. Не важно, чем счастлив человек. Важно, чтобы он был счастлив.

Теперь о совмещении тенденции на компьютеризацию и роботизацию общества с уникальным качеством, присущим только человеку — с его творческими способностями. Начну с банальности: развитие зависит от экономики. Чем она более развита, тем больше дает ресурсов. Ресурсы для общества играют ту же роль, что вода для пустыни. Чем больше в пустыню поступает воды, тем больше она становится цветущим оазисом.

Скорость роста экономики прямо пропорциональна скорости движения товаров. Чем быстрее товарообмен, тем больше система вырабатывает ресурсов. Это инициирует развитие всей структуры социума, от искусства до науки. Этот факт подтверждает вся история человечества. Где развивалась экономика, там прогрессировало общество.

Скорость товарооборота зависит от темпов роста производства и потребления. При ручном труде производство отставало от спроса. Товаров делали меньше, чем могли их потребить. С появлением машин диспропорция сокращается, потом выравнивается, а потом рост производство начинает обгонять рост потребления. Товаров делается больше, чем люди в состоянии потребить. Начинаются кризисы перепроизводства.

Диспропорция преодолевается, с одной стороны, через более глубокое изучение рынка сбыта и планирование производства. С другой, через искусственное расширение потребительских запросов населения. Создаются технологии, побуждающие покупать вещь не ради ее функционала, а потому что вещь позиционируется социальным индикатором, говорящим окружающим об успешности человека.

Через такие искусственные мотивы удается значительно поднять потребительскую активность человека. Эволюция этой активности рождает культ потребления. Люди бродят по гигантским супермаркетам с той же целью, с какой раньше прогуливались по лесу — им это нравится. И как гуляя по лесу, они срывают случайную ягоду или замысловатую корягу тащат домой, так теперь они делают точно тоже самое в магазине относительно товаров.

Формируется стиль жизнь, в основе которого лежит потребление ради потребления. По сути, основную массу система использует в качестве труб, по которым прокачивает все возрастающий поток товаров. Так как производство всегда растет, трубы должны быть все более широкими, чтобы успевать пропускать возрастающий объем и скорость потока.

Теперь к вопросу, что есть потребление? Если смотреть в самую суть, это изнашивание ломание стирание и всяческое приведение вещи в негодность. Потребление можно назвать уничтожением вещей. Чем люди быстрее уничтожат вещь, тем быстрее купят новую.

Идеальное потребление — если человек покупает товар, и не распечатывая, сразу несет его на помойку. И прямиком с помойки возвращается в магазин за новым товаром, с которым поступает аналогичным образом. Если заставить человека бегать челноком между магазином и помойкой, экономика получила бы фантастическое развитие.

Но увы, это невозможно, и потому приходится придумывать, как заставить людей быстрее изнашивать ломать и прочими способами уничтожать вещи. Если делать вещи не очень надежными, использовать менее прочные материалы, люди не будут их покупать, и конкуренция вытеснит с рынка производителей таких товаров.

Решение проблемы лежит через культ моды. Это позволяет к вполне хорошей вещи приклеить ярлык «морально устаревшая», что будет приравнивать ее к сломанной. Люди пойдут покупать новую вещь, даже если прежние не утратили своего функционала. Особенно ярко этот эффект заметен на эмоциональной публике, в первую очередь на женщинах. Эмоциональные люди от природы имеют большую предрасположенность к избыточному и показному потреблению. Они запросто отказываются от хорошей вещи, если на ней висит ярлык «не модно». Им не нужна качественная вещь, вышедшая из моды.

Если потребление — суть уничтожение, кажется, идеальный вариант убрать из цепи человека, и сразу везти произведенные товары на помойку. Там специальные машины будут их ломать, и полученное сырье снова отправлять на производство. Замкнутый цикл.

Увы, так не получится. Если убрать человека из цепочки производство-потребление, цепь рвется. Сохраняется она при условии, если потребление носит творческий характер. Если товар выбирают, сравнивают с другими, совершают рациональные эмоциональные и импульсивные покупки. Сегодня потребители должны хотеть одного, завтра другого. Это порождает конкуренцию среди производителей. Возникает селекционный отбор, одни производители уходят с рынка, другие на некоторое время закрепляются, но в итоге все уходят, и их сменяют новые. Это способствует развитию системы в целом. Если убрать творческую составляющую в потреблении, система не сможет функционировать.

Пропорция потребление-производство имеет такое же стратегическое значение для системы, как рождения мальчиков и девочек в пропорции 50 на 50. Никто их не планирует, природа сама поддерживает такое соотношение, обеспечивая устойчивость популяции. Так же обстоят дела с людьми, обладающими минимальными творческими способностями. Никто их не планирует. Социум создает массу, жаждущую посвятят жизнь потреблению.

Всю свою историю такой тип человека мечтал потреблять земные блага, или вовсе не участвуя в их создании, или участвуя по своей воле, понимая это развлечением. Ради этой мечты массу поднимали на баррикады, где они миллионами убивали друг друга.

Почему люди находят в этом высшее счастье, ответ на поверхности: всякая жизнь стремится к благу. Понятие блага пропорционально природе. Если у меня нет музыкального вкуса, но есть хороший аппетит, мне нет смысла пытаться получить удовольствие от прослушивания скрипичного оркестра. Лучше я пойду бутерброд съем.

Не важен способ получения удовольствия. Важен факт его получения. Если природа людей такова, что большинство находят максимальное удовольствие в потреблении, я вижу в этом качество, гарантирующее будущую гармонию системы.

Математические расчеты показывают: после определенного уровня развития всем выгоднее, если люди будут ходить не на работу, а получать деньги и ходить по магазинам. Возьмем среднестатистического человека, стоящего каждый день по 8 часов у станка, за прилавком, за кассой или за рулем. Теперь представим, что он не ходит на работу, но деньги получает, как если бы ходил. Всю работу за него делает машина. Он же в это время работает потребителем: по магазинам и кинотеатрам ходит, и думает, чем бы себя развлечь.

Системе не нужно от человека того, что эффективнее сделает машина. Системе нужно от человека то, что вместо него никто не сделает. Человек-робот для будущей экономики не эффективен, и потому не нужен. Ей нужен человек-потребитель.

Если исходить из того, что главной ценностью является не то, что вокруг человека, а то, что внутри человека, в частности в его голове, его творчество и таланты, то получить эти таланты можно, если дать человеку возможность их высвободить.

Если он все время вынужден тратить на рутинную работу, чтобы на выжить, таланты так и останутся не извлеченными из недр головы. Если сравнивать, какую пользу общество получило от его работы с тем, что оно потеряло, потери сильно превысят убытки.

Экономика, в основе которой машины, снимает это дефект. Каждый получит свободу и реализует свою природу. Показателем, насколько человек соответствует тому месту, на котором находится сейчас, демонстрирует умозрительный эксперимент.

Представим, каждый житель Земли получил миллиард долларов. Допустим, это не сломает экономику. Так же допустим, что люди не могут потерять эти деньги, их не могут обмануть и прочее. Они могут тратить их только на себя. И вот как вы думаете, какой процент людей продолжит делать то, что они делают сейчас?

Я думаю, ничтожный. Это будут люди, занятые творческой деятельностью, потому что это их жизнь. Деньги от своей деятельность они воспринимают как бонус, но не как цель. Это значит, если бы эта деятельность не давала им денег, они бы все равно изыскивали возможность ею заниматься. Миллиард не изменил бы их образа жизни. Освоение денег требуется много времени и сил. Кто увлечен делом, тому жалко на это время тратить.

Остальные люди переключатся на другое направление. Большинство бросит все силы и время на наращивание темпов личного потребления. Это будут хорошие трубы. Побочный эффект от такой деятельности: чем больше человек пропускает через себя вещей, тем меньше в нем остается человека. Однажды он превращается в сквозную проточную трубу.

У многих людей от природы есть предрасположенность видеть в потреблении смысл жизни. Чем меньше человек, тем больше ему нужно вещей. Винить его в том, что он родился с такими качествами — с таким же успехом его можно винить, что он не композитор.

Для некоторые это будет возможность заняться тем, о чем мечтали, но возможности не имели: тем или иным видом творчества. Безусловный Базовый Доход (так официально называется модель новой экономики) каждому позволит занять место, соответствующее его природе. Экономика получит потребителей, а социум доступ к ценностям в головах.

На практике эта тенденция выражается в передовых государствах. Швейцария в 2016 году вынесла на референдум предложение выплачивать пожизненно ежемесячно каждому гражданину примерно по 2,5 тысячи евро. Никаких обязательства это не накладывало. Это был аналог пенсии, только выплачиваемой не в старости, а с началом совершеннолетия.

Швейцарцы отклонили предложение. Но не потому, что у них какой-то большой масштаб мышления, и они увидели подвохи. У всех людей масштаб мышления одинаковый — бытовой. В этом отказе виден страх людей перед всякой новизной, даже если она по всем параметрам хороша. Новое само по себе страшит основную массу — такова наша природа.

В свое время люди не принимали бумажных денег. Потом банковских автоматов. К ним массу постепенно приучали. Сначала зарплату туда переводили. Первое время люди бегом бежали снимать свои кровные. Чтобы они этого не делали, им чуть-чуть начисляли за то, что деньги хранят на карточке. И так до тех пор, пока постепенно не привыкли.

Тренд в сторону ББД однозначный. На Западе растет число политиков, предвыборные программы которых содержат ББД. В Финляндии Германии Франции подобные проекты или уже запущены и обкатываются в пилотном режиме, или планируются в ближайшее время. Эти эксперименты позволят точнее планировать дальнейшие ходы.

У человека есть свои особенности, которых он зачастую сам не осознает, или не хочет их признавать. Например, когда человек в самолете покупает билет первого класса, и это не связано с удобством перелета (на короткие расстояния нет разницы, первым или вторым классом лететь) он про себя считает, что делает это из удобства. На самом дело им движет желание продемонстрировать свой приоритет перед пассажирами 2-го класса.

Когда авиакомпании начали комплектовать самолеты на 100% креслами первого класса, на этих самолетах никто не летал. Зачем платить, если нет зрителей. Поэтому сейчас перед пассажирами первого класса разыгрывается весь спектакль. За это они и платят.

Все эти моменты нужно учесть при введении ББД. Иначе есть риск, что люди уедут туда, где они смогут вкусить преклонение местного населения. По этим причинам сейчас люди сдают свое жилище и на получаемые деньги живут в экзотических странах. Но это технические частности, не влияющие на концепцию экономики нового типа.

Чтобы явственно увидеть разницу между будущей сегодняшней и будущей моделью, представим мир, где производство воздуха требует бесконечного изнурительного труда. Можно остановиться на малое время, а потом опять удушье, заставляющее делать воздух. Запаса хватает только на то, чтобы немного поспать, и снова за работу. Всепоглощающая гонка за воздухом не дает жителям безвоздушного пространства стать самими собой.

Мечты людей в таком мире сводились к одному: вот бы работать поменьше, а воздуха иметь побольше. Раем было бы ничего не делать, а воздухом дышать без ограничений. Вот это счастье. Ничего больше не надо. Остальное сам добуду, думал бы такой человек.

Но вот ситуация изменилась. и воздуха стало неограниченно много. Он доступен каждому без всяких усилий, дыши сколько угодно. Все насладятся беспрепятственным дыханием. Потом каждый будет увлечен своей природой.

Встает вопрос, а нужно ли столько потребителей системе? На планете 7,5 миллиардов, и с каждой секундой цифра увеличивается. Если такая армия потребителей реализует свой потенциал, кажется, от планеты останутся рожки да ножки.

Можно сказать, что экономика не остановится на нашей планете, и впереди освоение Солнечной системы. Плюс новые источники энергии и виртуальная реальность, где нет ограничений в ресурсах, а нужда в потребителях есть.

ББД имеет два направления — оптимистическое пессимистическое. Первое исходит из новых горизонтов, где всего на всех хватит, только успевай потреблять. Второе исходит из традиционных представлений, и тут рисуется теория золотого миллиарда.

Лично мне второй вариант кажется инерцией мышления, хотя на отдельных отрезках его проявление может иметь место, пока система будет становиться. Но когда все встанет, когда над планетой повиснет Виртуальное Государство, и мир начнет уходить в виртуал, функции человека будут настолько другими, что помыслить их сейчас сложно. Можно только сказать, что его творческие способности в любой системе будут востребованы.

В завершение упомяну Теслу, говорившего про иной мир, куда он ходит и ставит там свои опыты. Это можно отнести к чудачеству, но результаты, полученные им в том мире, подтверждались в нашем мире. Например, он собирал там экспериментальную машину, и на основании полученных там данных создавая машину тут, и она работала точно как он предсказывал. Все сначала собирают экспериментальные образцы, на них выявляют ошибки, и только потом делают окончательную версию. Он ее сразу делал.

Как к этим вещам относиться, каждый решит сам. Но у него есть интересные слова о будущем: «Я видел приближающееся время, когда люди не будут больше вынуждены трудиться ради получения средств к существованию, когда термин «богатый» и «бедный» не будет больше означать различия материальных условий, а будет иметь значение духовных возможностей и устремлений; время… когда даже знание будет приходить из источников, которые сейчас даже трудно представить».

Разрыв

Человечество распределится по социуму в той же пропорции, как оно распределено в образе поезда по цистернам вагонам и локомотиву. Люди цистерн будут обеспечивать товарооборот. Процесс можно будет регулировать как давление в паровом котле. Если нужно поднять уровень потребления, достаточно увеличить объем выплат, и потребление вырастет. Если потребуется уменьшить потребление, достаточно сократить выплаты.

Людям товарных вагонов будет мало предложенного системой минимума. Стремясь увеличить потребление, одни организуют малый и средний бизнес. Другие пойдут к ним наемными работниками. Третьи в чиновники и политики низового и среднего уровня.

Люди пассажирских вагонов — кто хочет созидать не ради увеличения своего личного потребления, а от избытка кипящих в них энергий. Например, как Декарт. Ему досталось маленькое наследство, и он посчитал, если жить очень скромно, то можно не работать и заниматься любимым делом — математикой. Такая целеустремленность вылилась в круг знакомств, и в итоге в облигации, обеспечившие более высокий доход. Это еще увеличило круг знакомых. Он состоял в переписке с принцессой Богемии Элизабет, учил шведскую королеву Кристину математике. Но все это было бонусом, а не целью. Если бы ничего этого не было, он все равно занимался своим делом. Потому что оно составляло его жизнь.

Крупный бизнес и политики первого уровня — люди пассажирских вагонов. На таком уровне любая деятельность — творчество. На этом уровне деньги воспринимаются не так, как их понимают в товарняке и цистернах — не как самостоятельную ценность, а как талоны на игру. Для игромана деньги — не возможность купить, а возможность играть. Потребление, гламур — все это людям такого типа не интересно в той же мере, в какой вам не интересны детские игрушки. Для людей товарняка и цистерны слышать это невероятно в той же мере, в какой детям нереалистичны разговоры, что игрушки м не высшая ценность.

Гламур — представление людей без денег о жизни людей с большими деньгами. Кто имеет серьезные активы, тот воспринимает деньги как вы воздух — дышите им, но не замечаете его. Еды хотят голодные. Сытые не могут воспринимать еду ценностью.

Движущей силой будущего общества, где все займут место по своей природе — люди локомотива. Вещи их волнуют только как способ поддержания физиологии. В этом они схожи с людьми пассажирских вагонов. Отличие — их устремления направлены не внутрь системы, а за ее рамки. Поэтому они задаются онтологическими вопросами, тогда как людям пассажирских вагонов просто нравится процесс и удовольствие от творчества.

Истинная природа личности видна, когда она имеет возможность и не пользуется ею. Когда человек говорит о нелюбви к бриллиантам, не имея возможности получить их, он похож на Карандышева из к/ф «Бесприданница», заявлявшего, что он взяток не берет. Мать невесты ему ответила: «Вам никто и не дает. Место у вас такое, не доходное. Вот бы давали, а вы не брали, тогда и хвастаться можно было».

Хорошо иллюстрируют эту мысль два современных представителя родственных мировых религий. У обоих есть возможность обвешаться бриллиантами с ног до головы. Но при этом один аскет, никаких драгоценностей, все вещи — голый функционал. А другой как новогодняя елка обвешан дорогущими побрякушками. «Кто проповедь прочесть желает людям/ Тот жрать не должен слаще, чем они» (Б. Слуцкий «Еврей-Священник»).

Забавно слушать проповедь о приоритете духовного над материальным из такого источника. Оправдания, что всем этим он обвешался не ради себя, а чтобы показать величие Бога, только усиливает трагикомизм ситуации и ничтожность проповедника.

« — Товарищи! — Вскричал он. — Надеюсь, вы не считаете, что мы, свиньи, поступаем подобным образом лишь из мелкого эгоизма. Многие из нас на самом деле терпеть не могут молока и яблок. Сам я на них и смотреть не стану. Единственная цель, с которой мы их используем, — сохранить ваше здоровье. Яблоки и молоко (и это совершенно совершенно точно доказано наукой, товарищи) содержат элементы, абсолютно необходимые для поддержания жизни и хорошего самочувствия у свиней. Мы, свиньи, — работники интеллектуального труда. Забота о процветании нашей фермы и об организации работ лежит исключительно на нас. День и ночь мы неусыпно заботимся о вашем благосостоянии. Мы пьем молоко и едим эти яблоки только ради вас.  (Оруэлл «Скотный двор»)

В будущей системе каждый будет жить не так, как принуждают обстоятельства, а как требует его природа. Кто по своей природе потребитель, тот будет разгонять экономику. У кого талантов больше и природа другая, те займут соответствующие места.

Кажется, все идеально, каждый на своем месте, никто не хочет занять другое месте, всем хорошо и система в гармонии. Но можно ли сказать, что члены будущего общества будут равны между собой? И что такое равенство? Признак равенства — каждый имеет не только право, но и возможность реализовать свою природу? Или равенство определяется по какому-то стороннему эталону, по возможности достигнуть высшего вечного блага?

Инквизитор Достоевского говорит, что люди неравны. Необходимые для обретения рая тяготы могут понести тысячи, для миллиардов они неподъемны. Не в силах слабые отказаться от земных радостей ради будущего рая. Они будут нарушать заповеди Бога ради своего простого, бессмысленного и глупого временного счастья. Но даже это счастье будет у них неполным, потому что его омрачит осознание предстоящей расплаты в аду.

«И если за Тобою во имя хлеба небесного пойдут тысячи и десятки тысяч, то что станет с миллионами и с десятками тысяч миллионов существ, которые не в силах будут пренебречь хлебом земным для небесного? Иль Тебе дороги лишь десятки тысяч великих и сильных, а остальные миллионы, многочисленные, как песок морской, слабых, но любящих Тебя, должны лишь послужить материалом для великих и сильных?».

Христос молчит, а Инквизитор продолжает: «Нет, нам дороги и слабые». Раз слабые обречены на ад, ибо не могут не грешить, пусть их земная радость не омрачается мыслью о грядущей расплате. Пусть они перед вечной мукой получат свое временное глупое детское счастье. По мысли Достоевского, чтобы миллиарды слабых были на время счастливы, единицы сильных должны лишиться своего шанса обрести вечное счастье.

Инквизитор делает выбор в пользу слабых. Он принимает решение лишить вечного счастья тысячи людей, чтобы миллиарды людей имели временное счастье. А потом все пойдут в вечную муку, в том числе и те единицы, что могли бы пойти в вечный рай.

Христос про такую заботу о слабых за счет сильных говорит: «Широки врата и пространен путь, ведущие в погибель, и многие идут ими; потому что тесны врата и узок путь, ведущие в жизнь, и немногие находят их» (Мф. 7.13-14).

Если есть не только сиюминутное благо, выраженное в соответствии своей природе, но и высшее, и, если брать высшее за эталон, получается, равенство невозможно. какое же это равенство, если одни умеют плавать и доплывут до берега, а другие не умеют.

Гуманисты прошлого полагали, что освобождение народа позволит слабым развиться до сильных. Я не пишу, что современные гуманисты так полагают, потому что сегодня гуманистов нет. Есть экзальтированные личности, запрограммированные на восторги по поводу величия человека. Они верят в человека. Человек — это звучит гордо. О гуманизме у них столько же понятия, сколько у истово верующих о своей религии. «До чего легко представляться идейным, не имея даже понятия о самих идеях». (Оруэлл «1984») 

Исторический опыт показал, свобода — обоюдоострый меч. Она создает условия для развития своей природы. Если у человека есть склонность не важно к чему, творчеству или лени, отсутствие свободы сковывает возможность реализовать свою природу. Свобода дает такую возможность. Ленивый, получивший свободу, станет еще ленивее.

Чрезвычайно этот эффект начал проявляться с наступлением информационной эпохи, и по мере ее вступления в свои права будет только умножаться. Чтобы выпукло показать, о чем я говорю, скажу, что человек в первую очередь — личность. Туловище вторично.

Древние говорили: ты есть то, что ты ешь. Это выражение больше подходит для тела. Пища не формирует личность (или очень косвенно). Про личность правильно сказать: ты есть информация, которую потребляешь.

Как всем нравятся сладости, так всем нравится информация, несущая сиюминутное удовольствие. Какое удовольствие — дело вкуса. У одних развлекательной информацией являются мыльные оперы, у других порнография, у третьих комедийные шоу. О вкусах не спорят. Но одни потребляют развлекательную информацию, как и сладенькое, в умеренных количествах. Они ориентированы не на сиюминутное удовольствие, а на долгосрочную пользу. Основное время уделяют серьезной информации и предпочитают здоровое питание.

У других единственным ориентиром является сиюминутное удовольствие. Поэтому они заполняют свои желудки вкусненьким фаст-фудом, а головы пустой информацией. Про последствия для физического и интеллектуального здоровья — им такие мысли попросту в голову не приходят. В итоге первые люди становятся развитыми умными и здоровыми, а вторые по всем этим параметрам заметно отличаются от первых.

В прошлых эпохах слабые люди не имели доступа к фастфуду того времени. Они были вынуждены есть простую пищу (которой сегодня питаются богатые и умные). Поэтому в то время общество не знало массового ожирения. Но не было этого явления, потому что у слабых не было такой возможности, а не потому, что они раньше умными были.

Аналогично и с информационным фастфудом, он всегда присутствовал в обществе, но нужно было потрудиться, чтобы его найти. Для многих это было нерешаемой задачей, и потому слабые люди по тем же физическим причинам не могли насладиться сполна.

Но вот пришла информационная эпоха. Она принесла изобилие любой информации на все вкусы и абсолютную свободу. Закономерно, что каждый кинулся к той пище, какая его природе соответствует. Образно говоря, травоядные к траве, а плотоядные к мясу.

Каждый человек сегодня свободен, и это правильно. Принудительное побуждение к тому, что не по твоей природе, только время и силы забирает. В этом смысле всеобщее принудительное образование — большая глупость. Основная масса учащихся ждут не дождутся, когда же их освободят от этого, и они займутся тем, что им действительно интересно. По статистике 98% всего, чему их насильно учили, забывается в первые 2 года. Ну и зачем, спрашивается, общество тратит на это гигантские ресурсы? Зачем курицу учить летать? Она не приспособлена к этому по своей природе. Учите, кто приспособлен.

К образованию куча других претензий. Образование — значит, создание образа. Но для этого нужно знать, какой образ создается. Горшечник, приступая к работе с глиной, до этого уже имеет в голове образ предмета, какой хочет из глины получить — кирпич кувшин или свисток. Если у него в голове нет никакого образа, он ничего не слепите. Будет просто мять глину, до тех пор, пока она не утратит податливость. Аналогично и с созданием образа для сознания. Прежде чем приступать к работе над сознанием, уже до этого нужно знать, что на выходе хотим получить. Если образа нет, если на сознание идет запись информации, и тот, кто ее записывает, понятия не имеет, что же он в итоге хочет получить, никакого образа не может получиться в силу порядка вещей. Чтобы горшечник выдал продукт, он должен знать до этого, что именно слепить. Чтобы преподаватель выдал продукт, он так же должен знать, какое именно сознание он должен сформировать у ребенка. Когда вместо конкретной задачи ставится «хорошее сознание» — это указывает на кризис системы.

Откуда взять образ — огромная тема, уходящая к самым корням, к цели, под которую людям нужно создавать образ. При идейном вакууме цели нет. Соответственно, никакого образа у мнущих глину нет. Они «просто дают образование». Не зря их называют не учителями, а педагогами (с греческого — раб, водящий ребенка в школу к учителю). Сегодня учителей нет (не бывает учителей, не знающих, чему в итоге они хотят научить). Общие слова про то, чтобы научить быть хорошим — пустые слова. Хороший — понятие не абсолютное. Разные мировоззрения предполагают разные понятия добра и зла.

Когда нет цели, система образования имитирует деятельность. Эйнштейн пишет: «Я был готов стерпеть любое наказание, лишь бы не заучивать наизусть бессвязный вздор, который задавали на дом". Его современник Рассел говорит о проблеме с другого ракурса: «Некоторые дети имеют привычку мыслить — одна из целей образования состоит в том, чтобы избавить их от нее. Неудобные вопросы замалчиваются, за них даже наказывают. Коллективные эмоции используются для того, чтобы привить нужные взгляды, особенно националистического толка. Капиталисты, милитаристы и церковники сотрудничают в деле образования, потому что всем им выгодно, чтобы у людей развивалось эмоциональное отношение к действительности, а не критическое мышление».

Они оба не видят главной причины ситуации — идейного вакуума. Если нет цели, нет и образа, необходимого к созданию. Упомянутые Расселом капиталисты с милитаристами и церковниками имеют сиюминутные цели, и им да, выгодно, чтобы люди не думали. Но это неконструктивная цель, и потому под нее создается хаотичный образ.

Слова про свободу и равенство можно понимать ширмой, натянутой на внутренние процессы обратного характера. Информационная эпоха создает атмосферу, где неравенство будет неизбежно нарастать. Не потому, что так некие мировые закулисные злодеи хотят, а потому что конструкция системы такая, что эти процессы неизбежны. Если в паровом котле давление постоянно растет, его однажды 100% разорвет. Если в обществе постоянно растет уровень информации и ее доступность, общество неизбежно разорвет.

Я смотрю на процесс без эмоций, с рациональных позиций. Если одни едят здоровую пищу, а другие фастфудом питаются, закономерно, что у первых будет здоровое тело, а у вторых больное. «Когда общество долгое время набирается впечатлений из глянцевых, лишенных смысла псевдоисторий, оно деградирует». (Р. Макки. «История на миллион»)

Если одни личности формируется серьезной информацией, а вторые растут на 6-секундных роликах и пустых формах, закономерно, что первые личности будут более глубоко и логично мыслить, тогда как у вторых будет клиповое поверхностное мышление.

Первые неизбежно будут опережать в развитии вторых, и никакие разговоры про равенство и братство не изменят тенденции. Каждый возьмет за ориентир свою природу. Никто не может ориентироваться на чужую природу. Социум будет представлять собой модель, близкую к миру, описанному у Хаксли в романе «О, дивный новый мир», где все люди были поделены на четыре группы. Альфы выполняли роль мозга общества, бетты отвечали за безопасность, гаммы за обслуживание и дельты были рабочими. С той разницей, что функции гамм и бетт будет выполнять машина, а сами бетты с гаммами будут работать потребителями.

Я могу ошибаться в деталях, но несомненно, что личности растут сообразно качеству потребляемой информация. Сильные станут сильнее, а слабые слабее. «Всякому имеющему дастся и преумножится, а у неимеющего отнимется и то, что он имеет» (Мф. 25:29). 

Человечество растягивается между верхним и нижним миром как резинка. Однажды оно разорвется, и каждая часть уйдет к своему полюсу. Одни станут ниже понятия «человек» — умными животными будут. Другие будут выше человека — божествами.

Возможность жить по своей природе уподобляет человечество ракете, рабочий модуль которой уходит в стратосферу, а нижняя ступень падает на землю. Таков порядок вещей — отработанные ступени должны отстреливаться, чтобы ракета вышла в космос.

По Ницше человек — канат, натянутый между обезьяной и сверхчеловеком, который нужно преодолеть. Существо по имени человек обречено прекратить свое бытие «Человек исчезнет, как исчезает лицо, начертанное на прибрежном песке» (М. Фуко).

Стругацкие в фантастическом романе с многосмысленным названием «Волны гасят ветер» изобразили касту людей, в своем развитии опередивших человека по интеллекту насколько, настолько человек опережает обезьяну. Внешне они не отличались от людей, но имевшийся у них интеллект чудовищной мощности менял их внутренний мир.

Для обычных людей, осознавших ситуацию, это выглядело крайне неприятно. «Ведь фактически все выглядит так, будто человечество распадается на высшую и низшую расы. Что может быть отвратительней? Конечно, это аналогия поверхностная и по сути своей неверная, но никуда вам не деться от ощущения унижения при мысли о том, что один из вас ушел далеко за предел, не преодолимый для ста тысяч. …Человечество, разлившееся по цветущей равнине под ясными небесами, рванулось вверх. Конечно, не всей толпой, но почему это вас так огорчает? Человечество всегда уходило в будущее ростками лучших своих представителей» (Стругацкие, «Волны гасят ветер»).

Как бы ни было неприятно отстающим осознавать суть ситуации, прогресс не остановить. Он основан на стремлении всякой жизни к благу. Стремление порождает эволюцию. Эволюция несет в себе не только созидание нового, но и разрушение старого.

Мораль

Разрушительный характер эволюции проистекает из невозможности в рамках старого создать новое. Как капиталистическое производство невозможно в рамках феодализма, так достижение бессмертия невозможно в рамках существующей мировой системы.

Чтобы появились шансы достигнуть цели, нужно старую систему демонтировать и на ее месте заложить новую. Нельзя построить новое здание, не снеся прежде старое. Нельзя построить новый мир, не снеся прежде старый. Строить новое на голове старого — в лучшем случае получится апгрейд старого. «Не вливают также вина молодого в мехи ветхие; а иначе прорываются мехи, и вино вытекает, и мехи пропадают, но вино молодое вливают в новые мехи, и сберегается то и другое». (Мф.9,17).

Наш мир подобен сгнившему зданию, которое вот-вот упадет вместе с жильцами на головы прохожих. Оптимальное решение в этой ситуации — контролируемый снос. Не нужно дожидаться его естественного разрушения и падения. Нужно выселить из ветхого строения людей, и аккуратно демонтировать его. «Из всех прав самое неопровержимое — это право умного (силой ли, уговорами ли) вести за собою дурака» (Томас Карлейл).

Чтобы уничтожить религию, нужно не храмы ломать, а информацию, породившую храмы. После этого люди сами сломают храмы (или они с течением времени развалятся). Храмы всегда возникают от веры. Вера никогда не возникает от храмов. Начавшееся в 2011 году в Москве строительство железобетонных православных храмов — нонсенс.

Чтобы разрушить цивилизацию, нужно не погромы и митинги устраивать, а ключевые узлы конструкции ломать. Далее цивилизация под собственным весом начнет разрушаться. Чтобы от теории перейти к практике, нужно четко определить ключевые узлы цивилизации и технологию их разрушения. Будут понятны вопросы и можно начинать искать решения.

Ключевым узлом всякой цивилизации является цель. Есть цель, вокруг нее все структурируется. Становится понятно, что является попутным ветром, что встречным, какое препятствие нужно преодолеть, потому что она мешает движению к цели, а какие блага нужно проигнорировать, потому что они отвлекают от цели.

Цель — ядро цивилизационного мироустройства. Из нее выводятся два следующих основополагающих элемента цивилизационной конструкции — понятия добра и зла. Все, что все способствует достижению цели — добром. Все, что препятствует — зло.

Сквозь призму понятий добра и зла возникает шкала ценностей — что нужно делать в обязательном порядке, чего ни в коем случае нельзя, а что на свое усмотрение. Социум живет по этим правилам, они пропитывают его до мозга костей, он привыкает к ним и они становятся его вторым Я. Называются эти укоренившиеся привычки моралью.

Шкала ценностей начинается с основополагающих элементов, с прав и обязанности людей друг перед другом и перед обществом. Из этого формируется институт семьи, какая модель семьи считается истинной, а какая нет. Определяются сексуальные нормы и табу, что можно делать в интимной сфере приличному человеку, чего нельзя. Возникает понятие свой/чужой и соответствующие нормы поведения в той или другой ситуации. Когда человек попадает в ситуацию, под которую нет установок, он «зависает» — не знает, как себя вести.

Если проследить любую установку, на которую человек ориентируется в своей жизни, до самых истоков, все они приведут к цели, из которой они в конечном итоге выведены. Не бывает установок, взявшихся из ниоткуда — с пустого места.

Насколько для экономической модели важно, чтобы покупатель и продавец имели единое мнение о весе объеме и длине, настолько для цивилизационной модели важно, чтобы все образующие ее люди имели единую цель, понятия добра и зла и ценности. Если эти представления исчезают, цивилизация рушится по тем же причинам, по каким рушится экономика, где у каждого участника рынка свое представление о весе длине и объеме.

Уставшая цивилизация погружается в мировоззренческую пустоту. Это лишает ее цели и смысла. Возникает общество потребления. Образующие такое общество люди не имеют иной цели, кроме питания (в широком смысле). Такая цивилизация стремительно теряет строгость форм и как бы оплывает, заваливается набок. Но за счет укорененных на подсознании установок можно/нельзя, прилично/неприлично, она продолжает стоять.

Наша цивилизация подобна дереву, под которым возникла почва, от которой оно не может питаться. Лишившееся корней дерево некоторое время будет сохранять внешний вид. Ветви и листья еще кажутся живыми, и в них могут даже петь птицы. Так будет продолжаться некоторое время, пока в стволе есть живительные соки, оставшиеся от тех времен, когда корни дерева были запитаны от мировоззренческой почвы. Но скоро птицы улетят, ствол и ветви станут дровами и хворостом, а листья в лучшем случае гербарием.

Задача сводится к тому, чтобы свалить старое дерево, которое уже никогда не оживет, потому что старое представление о мире никогда не вернется, и на его месте посадить новое, корни которого будут соответствовать новой почве.

Проседающая растрескивающаяся и оплывающая конструкция держится только за счет понятия, порожденных старым мировоззрением и следовавшей из него целью. Если эти элементы подпилить, конструкция начнет стремительно рушится под своим весом.

На мой взгляд, самый эффективный способ подпилить — показать, что ключевые элементы не самостоятельные ценности, как считает большинство, а следствия. Показать, что отрицать причину, но не отрицать следствие — по меньшей мере непоследовательно.

Нам нужно заставить людей задуматься над, над чем они ни разу в жизни не думали, потому что это им казалось очевидным. Как только это получится, начнется цепная реакция. Человек так устроен, что он хочет поделиться информацией, которая его поразила.

Потребительская цивилизация выросла из гуманизма. Гуманизм в свою очередь вырос из христианства. Сокращая цепочку, получаю: потребительская цивилизация продолжает христианство. Все ее ключевые узлы порождены христианским пониманием мира. Нормы и табу, именуемые традиционными и общечеловеческими — христианские нормы и табу.

Переименование христианских ценностей позволило представить их не следствием из христианского мировоззрения, а самодостаточной сущностью. Соответственно, ключевые скрепы цивилизации в результате этой операции представлены самодостаточными, не зависимыми ни от какого мировоззрения. Листья на отрезанном от корней дереве представлены живыми и независимыми ни от каких корней.

Ключевые узлы потребительской цивилизации разрушатся, если показать обратную сторону фокуса. По сути, сокрушение общества потребления в первую очередь сводится к разрушению христианской морали со всеми ее нормами и табу. Во вторую к разрушению моральных норм и табу, рожденных пещерными условиями жизни наших предков.

На первый взгляд такой призыв весьма непривычен. Но что такое мораль? В переводе с латыни — «общепринятая привычка». Морально — синоним привычно; аморально — непривычно. Сегодня привычка как сломанный рояль посреди комнаты. Рационального смысла в инструменте нет — он не играет и только пространство занимает. Но жильцы не выбрасывают его по соображениям эстетики — привычный элемент дизайна. Свое решение они оправдывают в духе: «не нами поставлено — не нам и выкидывать».

Человеческое сознание имеет инерцию. Люди считают за истину то, что им привычно. Они не склонны думать, почему так считают. Им это кажется самоочевидным. Так же, как в конце XVIII века всем нормальным порядочным людям самоочевидным казалось, что вальс — разврат. Ну в самом деле, не могут же благочестивые люди при всех обниматься.

Показателем, насколько глубоко в коллективное подсознание проникают установки — мнение передовых людей. Уже когда вальс прижился в обществе, о нем подспудно сохранялось мнение, что он есть на самом деле. Бернард Шоу, совсем не пуританин, и даже наоборот, говорил, что вальс — вертикальное выражение горизонтального желания.

На нормы и табу, доставшиеся в наследство от эпох пещерности и религиозности, люди смотрят не как на порождения прошлой среды, а как на проявление естества человека. Пытаться в одночасье изменить мнение массы — бессмысленная трата времени.

Большинство людей умирают в тех убеждениях, в которых выросли. Они не желают слышать информации, как бы логична она ни была, если она противоречит их привычке — их морали. «Привычка свыше нам дана/ Замена счастию она» (С. Пушкин).

Люди не могут не хотят и не собираются оценивать свои моральные установки, потому что им «и так все ясно». Их стремление к благу выражено в жизни по шаблону. Убегая от всего нового и непривычного, они убегают от дискомфорта — стремятся к благу.

Если у восточной женщины записано на подсознание, что рот нужно закрывать от посторонних глаз потому что это часть тела, куда в теории может проникнуть мужчина, ничто не заставит ее отказаться от своих убеждений. Она просто не собирается думать на эту тему, потому что тут и думать нечего. Ей и так ясно, что это естество женской природы.

Как европейская женщина уверена, что вагину нужно закрывать от посторонних глаз, и потому носит трусы, так восточная женщина уверена, что рот должен быть сокрыт от посторонних глаз, и потому носит паранджу — трусы для головы. В Коране написано «О, пророк! Скажи женам своим, и дочерям своим, и женщинам верующих, чтобы они плотно опускали на себя свои верхние покрывала. Скажи верующим женщинам, чтобы они опускали свои взоры и оберегли свои половые органы» (сура 24 Свет, 31 аят).

Если восточный мужчина видит женский рот, не прикрытый паранджой, для него это примерно такое же зрелище, как для европейца увидеть неприкрытые нижние женские прелести. В этом ключ к пониманию, почему мигранты из исламских стран так себя ведут с западными женщинами. Европейские мужчины примерно так же вели бы себя, окажись в обществе, где дамы ходят в одежде, открывающей интимные места на всеобщее обозрение.

Европейские женщины ничем не отличаются от восточных. Если им на подсознание записать, что порядочные дамы обязательно должны уши закрывать, они неукоснительно будут этому следовать. Каждый следует своей программе, и мужчины, и женщины.

Люди не хотят придумывать игры и правила. Они хотят играть в игры по правилам, к созданию которых не имеют отношения. Они требуют готовые образцы для подражания. Они хотят быть идеальными, что означает, быть на кого-то похожими (на идеал).

Людям нужны краткие и ясные лозунги, чего нельзя делать и к чему нужно стремиться. Они хотят, чтобы им сверху указали цель, нарисовали маршрут и дали правила, по которым они устремятся к цели по этому маршруту.

Дайте нам образцы для подражания! — хором кричат женщины. Скажите, какая одежда обувь сумки косметика грудь губы в тренде? Что дико модно? Целая армия стилистов блогеров и модных журналов им отвечают. Чем больше удается скопировать предписанный образ, тем сильнее эмоции — женщины в тот момент счастливы.

Не отстают от женщин и мужчины. Скажите, какие машины и аксессуары — социальные индикаторы в этом сезоне? — хором спрашивают они. Мужские журналы дают им ответ. Чем больше мужчины соответствуют заданному эталону, тем более их накрывает такое же чувство, как и женщин — в момент обладания они тоже счастливы.

Люди на словах и для красоты образа заявляют о необходимости свободы. На самом деле они бегут от нее. Достоевский писал, что «Нет заботы беспрерывнее и мучительнее для человека, как, оставшись свободным, сыскать поскорее того, пред кем преклониться».

Проблема вчерашней сегодняшней и завтрашней массы одна — найти, за кем признать право творить идеалы. Сам себе благонадежный человек не может их творить. Кто-то должен поставить ему цель, дать правила и пинка в предписанном направлении.

Для подавляющего большинства благо — ехать по рельсам, проложенным не ими, к цели, которую им внушили. Основная масса как паровоз — дееспособна, пока на рельсах стоит. Стоит сойти с рельс, и паровоз будет лежать на боку в полной беспомощности…

Самые запрограммированные люди абсолютно уверены, что это никакое не внушение, а личный выбор. Но если им внушить противоположные цели, они развернутся в обратную сторону. И будут искренне уверены, что это не результат внушения, а их свободный выбор.

Чтобы увидеть абсурд ситуации, представьте холодную страну, где все жители испокон веков носили тулупы. Это было естественно и рационально. Ни у кого никогда не возникало вопросов, зачем носить тулупы, настолько это было очевидно.

На рациональную сторону наслоилась эмоциональная. Появилось мнение, что такая одежда не только от холода защищает, но и демонстрирует связь поколений, уважение к памяти предков, которые так же одевались. Постепенно мнение перешло в статус святой истины. Общество уверилось, что ношение тулупа — проявление человеческой природы.

Когда климат глобально изменился, и холод сменило тепло, люди продолжали носить тулупы. На вопрос зачем, они отвечали: у нас так принято. Так наши предки делали, и нам негоже от их пути отступать. Это святое. К святому здравый смысл неприменим.

Чем выше лез столбик термометра, тем ниже опускалась весомость аргументов про святую истину обычаи предков и связь времен. Особенно в глазах молодого поколения, родившегося в эпоху тепла и знающего о холодах только понаслышке.

Но под давлением общественного мнения молодежь тоже носила тулупы. Но уже нараспашку. Потом просто на плечи набрасывала. Далее через руку перекидывала и так несла, демонстрируя атрибут порядочного человека.

Через некоторое время нашлись первые смельчаки, вышедшие на улицу без тулупа — в одежде, соответствующей температуре, а не традициям и установкам. Для общества это был шок. Совсем стыд молодежь потеряла! — сетовали добропорядочные люди среднего и старшего возраста. Но у новаторов быстро находились последователи. В обществе все больше появлялось людей, предпочитающих носить одежду не по традиции, а по сезону.

Такой же процесс наблюдается сегодня. Люди стремятся соблюдать установки, рожденные условиями прошлых эпох. Носят тулупы в теплую погоду, жертвуя своим благом, терпя неудобство и ограничения. Зачем и кому они приносят эти жертвы — на эту тему у традиционалистов думать не принято. Жить так, как жили предки — это же настолько очевидно и само собой разумеется, что и говорить не о чем. Аргументы в пользу жить этими установками убоги, но работают. Если же кому в голову и зайдет крамольный вопрос: а зачем? — ответ на него имеет сакральный характер в стиле «а может так надо?».

«И тут Васисуалий вдруг замолчал. «А может быть, так надо, — подумал он, дергаясь от ударов и разглядывая темные, панцирные ногти на ноге Никиты. — Может, именно в этом искупление, очищение, великая жертва…» (Ильф и Петров «Двенадцать стульев»).

* * *

В прошлом веке был поставлен эксперимент: в клетку поместили пять обезьян. Сверху повесили банан. Если обезьяна лезла за ним, ее обливали струей холодной воды. Когда у всех обитателей клетки сформировалось табу на банан, когда все усвоили, что за попытку достать банан ждет наказание, обезьян переставали поливать водой.

Затем в клетку подсаживали одну новую обезьяну и забирали одну старую. Новичок первым делом лез за бананом. Обезьяны-старожилы набрасывались на него, спасая от неприятностей. Вскоре новичок усваивал норму — банан под запретом.

Постепенно всех облитых водой приматов заменили новыми. В клетке находились животные, ни разу не облитые водой, но запрет все равно продолжал работать. Но так как табу на банан не подкреплялось (водой не поливали), а банан соблазнял, запрет слабел.

Если обливаемые водой даже не смотрели на банан, то новички все чаще задерживали взгляд на желанном плоде. Однажды находился смельчак, нарушавший банановую традицию — доставал вкуснятину, и на глазах у всех поедал ее.

Все обезьяны, особенно старожилы, приходили в нервозное состояние. Их мимика и жесты сигнализировали об отторжении бананоеда. Они демонстрировали презрение, считая его бессовестным, аморальным преступником, поправшим священные обычаи предков.

Преступник испытывал дискомфорт, но вкус банана его пересиливал. Поэтому, когда появлялся новый банан, срывал его с еще большей скоростью. И снова всем на зависть ел. На третьем банане у прогрессиста появлялись последователи. Вскоре все обитатели клетки презрев стыд, ели бананы. В том числе самые ярые приверженцы традиции — они как бы наверстывали упущенное.

Эксперимент показал механизм формирования и разрушения норм и табу. Когда обезьян поливали водой, банановый запрет был разумным. Когда прекратили, они переставали понимать, почему банан нельзя срывать. Запрет слабел и разрушался.

У обезьян здравый смысл довольно быстро перевесил традицию. У людей процесс вытягивается в долгие века. Наша задача — ускорить его. Для этого нужно понимать, что ключевые установки потребительской цивилизации эксплуатируют сильные инстинкты.

Понятие семьи и супружеской измены, мораль и аморальность, представление о сексе и извращении, и далее в этом духе опираются на сексуальный инстинкт. Понятия равенства братства справедливости патриотизма и прочее опирается на инстинкт самосохранения.

Для благонадежных людей эти понятия как дышать — естественные и само собой разумеющиеся вечные истины. Философы берут их за точку отсчета, создавая свои концепции. Никто не задается вопросом, откуда они взялись и насколько соответствуют нашему времени? Какой в них смысл? Облегчают они жизнь человека или отягощают?

Государство их культивирует отштампованные религиозной эпохой и условиями прошлой среды «тулупы», потому что они составляют последнюю опору конструкции. Не будет ее, вообще не на чем будет держаться, и все начнет разваливаться. Это обрушение высвободит огромную энергию в наши паруса.