Экзамен

Сегодня наука исходит из того, что реально существует только миг настоящего. Что было, того уже нет. Что будет, того пока нет. Реально только то, что сейчас. Почему наука так считает, она не объясняет. Это кажется так очевидно, что и объяснять нечего. Точно так же, как недавно ей казалось очевидным, что Солнце вертится вокруг Земли. Это казалось такой нерушимой железобетонной истиной, что даже объяснять и доказывать нечего. Подними глаза на небо и смотри. Твердокаменный аргумент был незыблемым, пока в дело не вмешались расчеты и следующие из них умозаключения. Все оказалось ровно наоборот — не Солнце крутится вокруг Земли, а Земля вокруг Солнца.

Аналогичный сюрприз ждет науку, которая строит свое понимание мира, исходя из того, что есть только кадры, существующие в данный момент. Прошлых и будущих нет. Опирается это утверждение на логику двухлетнего ребенка, который прячется от всех через закрытие себе глаз ладошками. Если я никого не вижу, то и меня никто не видит.

Наука по своей природе косный институт. Это ее способ защититься от ошибочных утверждений. Поэтому она до последнего держится за традиционный взгляд. Расстается с ним только под давлением фактов, которым не может противостоять. Чем больше новое противоречит привычным представлениям, тем тяжелее нужны факты. «Весомость доказательств должна быть пропорциональна необычности факта». (Лаплас).

Если понимать под наукой институт, основные принципы которого сформировались в эпоху Просвещения, это суть те же религиозные мужи, только с другими шорами на глазах Современные ученые в чувственных рамках в той же степени, в какой средневековые ученые были в религиозных рамках. Как ученые прошлого верили, что путь к истине лежит через религию, так ученые настоящего верят, что путь к истине лежит через чувства (опыт).

Ученые, создающие свои теории в рамках религии, ничем не отличаются от ученых, создающих свои теории в рамках чувств. Первые сочинили сложную иерархию херувимов и серафимов, ангелов и архангелов вокруг престола божьего. Вторые сочиняют не менее, и даже более сложные и многообразные системы устройства мира. Но как бы сложны они не были, прорваться на следующую ступень знания ни первые, ни вторые не могут.

Сегодня есть множество замысловатых теорий. Все они составлены, исходя из веры в истину чувств. И если чувства не могут зафиксировать более одного кадра в бесконечной ленте кадров, значит. только фиксируемый кадр настоящий, а остальных не существует. Ну и дальше начинается высчитывание, сколько чертей может уместиться на кончике иглы.

Чтобы увеличить горизонт видения, нужно порвать с верой в истину чувственной информации. С одной стороны, что фиксируется, то существует, и чувственная информация действительно открывает истину. Но с другой стороны, чувства не имеют приоритета перед умопостигаемым способом фиксации, и потому умозрительное в той же степени истинно, но простирается значительно глубже и шире чувств. Становится видна вся пленка, а только один ее кадр, видимый на данный момент. Видение одного кадра в такой позиции служит показателем ограниченности человека, а не делением всего на реальное и нереальное.

Кино — не лента, а бесконечное множество ветвящихся лент. По сути это плоскость, и наблюдатель по ней может двигаться не как паровоз по рельсам, ни шагу в сторону, а как человек по полю — в любой момент можно пойти в любую сторону. Сейчас человек в роли паровоза, потому что он попал в колею чувств. Если выйдет из колеи, возможным станет то, о чем сегодня невозможно пофантазировать при всем напряжении творческих сил.

По примеру древних нужно прекратить считать истиной знание, даваемое чувствами. Но избегнуть и другой крайности, а именно, что истина только умопостигаемая, чтобы не попасть в ситуацию Аристотеля, все постигавшего мыслью. Он считал, что брошенный камень сначала летит по дуге, а потом, когда движущая сила иссякнет, резко падает вниз. Спустя века Галилей поставил опыт и показал, что ядро летит по дуге, а не по Аристотелю.

Нет никаких оснований делить способы фиксации на фиксирующие реальность и абстракции. Почему мы считаем, что зафиксированное чувствами реально существует, а зафиксированное разумом не существует? Потому что дикари общества потребления…

Чтобы охватить Целое, необходимо освободиться от этих предубеждений. Но стоит это сделать, как чудовищным образом умножается объем идей и мыслей, не лезущих ни в какие традиционные ворота. Я размышляю над поставленными здесь вопросами уже скоро десять лет, и до сих пор не вижу берега. Кругом бескрайний океан. Чем на большее количество вопросов мне удается ответить. тем больше встает новых вопросов. И конца этому не видно. Нет надежды, что вот еще пять лет, и я наконец-то достигну берега…

Напротив, есть основания полагать, что на поиск ответов уйдет вся жизнь. И ее конец будет точно таким же, как если бы я ничего не искал, а просто отдался потоку текущих событий. В том и другом случае результат один — смерть. В чем тогда смысл моей работы?

Если один делает одно, а другой противоположное, но конечный результат у обоих одинаковый и получаемый примерно в одно и тоже время, разность действий можно объяснить вкусом. Одному нравится на авто ехать к цели, другому по железной дороге.

Тогда получается, одному нравится жить жизнью потребителя, а другому думать про мироустройство, и за этим не стоит ничего, кроме вкуса. Интересно… После таких мыслей я задаюсь вопросом, а что мной движет? Зачем я занимаюсь этим? Потому что мне это нравится, как ученым нравится изучать то, что они изучают? Конечной же цели у них нет.

Анализируя свои мотивы, я вижу, что это не так. Моя цель, если уходить в самую суть, рождается из озабоченности, что же со мной будет в итоге? Исчезну я после исчезновения тела или нет — вот подлинный мотив моих изысканий. Не будь его, я бы нашел себе более интересное времяпровождение (я человек страстный увлекающийся). Но так как я нахожу неправильным отдаться добыче текущих удовольствий, игнорируя конечный результат, я задаюсь большими вопросами. Но очень похоже, ответов на них я не успею найти…

Какой непроходимый тупик прорисовывается… Не ищешь ответов, и не находишь их. Изо всех сил ищешь эти ответы, и тот же результат — не находишь. Не успеваешь. Жизнь слишком коротка, чтобы разобраться во всем, охватить Целое и сделать выводы.

На данный момент я уверен, что реальность — совсем не то, что принято ею считать. Мне все ближе становится мысль, что бытие, которые мы называем реальностью — своего рода сон. Если предположить, что есть более высшие формы бытия, сны у них тоже более реалистичны, чем у человека. Когда человек спит, его личность видит сны, участвует в самых невероятных событиях. После пробуждения человек забывает свои сны, как бы ни были они насыщены, и возвращается к прерванному течению жизни. По той же аналогии можно представить, что некое иное бытие спит и своей личностью видит то, что мы называем жизнью. Потом просыпается и возвращается к своей реальной жизни.

Еще я склоняюсь к мысли, что каждая личность связана каналом-ниточкой с облаком информации, и она как бы сама часть этого облака, на время отделившаяся от него и в этот момент осознавшая свою индивидуальность. При таком взгляде все части одного.

Если несуществующего нельзя представить, и если я нарисовал такую картинку, одного этого факта достаточно, чтобы утверждать ее реальность. Но я чувствую, этого мало. Необходимо более глубоко понять, что есть моя личность (для вас ваша).

Реализация этого желания требует времени. Моя жизнь ограничена. Из этого вытекает способ решения проблемы — увеличить продолжительность жизни. Если бы я знал, что у меня впереди еще тысяча лет, я совершенно по-другому распоряжался бы временем. Но я знаю, что у меня нет столько времени. Этот факт определяет дальнейшую стратегию.

В такой ситуации оптимально сосредоточить усилия на вопросе преодоления смерти. Это не может быть главной целью. Главная выводится только из охвата Целого. Пока оно не охвачено, выводить не из чего. Преодоление смерти — промежуточная цель, диктуемая поиском главной цели.

Склоняюсь к мысли, что в процессе решения этой задачи откроются горизонты, сейчас невидимые, и будут результаты, сейчас невообразимые. Решение этой задачи — своего рода экзамен на зрелость. Кто смог подняться со ступени разумной смертной жизни на следующую ступень, разумную бессмертную жизнью, тот получит право знать ответы на большие вопросы. Пока человек на сегодняшнем уровне развития, ему не положены такие знания. Чтобы доказать свою способность принять большие знания, человек должен сдать экзамен — преодолеть смерть. Процесс решения вынесет его на новые уровни.

Сформировалась четкая насущная задача: преодолеть смерть. Достижение этой цели составляет смысл жизни разумного смертного человека. Жизнь — фундамент всех смыслов. Кого нет, у того не может быть никаких целей и смыслов. Сколько высокопарных слов ни говори, а единственный смысл смертной жизни — перейти на следующую ступень.

Потом, когда общество поднимется на следующую ступень эволюционной лестницы, каждый найдет свой индивидуальный смысл жизни. Какой это будет смысл — с нынешних позиций сказать невозможно. Новый человек станет так же высок относительно себя сегодняшнего, как сегодня он высок относительно питекантропа.

После решения задачи каждый найдет свое. Но пока люди смертные, смысл жизни — преодолеть смерть. «Настало время, чтобы человек поставил себе цель свою. Настало время, чтобы человек посадил росток высшей надежды своей». (Ницше).

Я пишу эту книгу с целью найти единомышленников. Много единомышленников. Реализация всякой большой идеи требует большого числа сторонников. Чтобы от теории перейти к практике, нужны люди, разделяющие Идею и Способ. «Идеи вообще ничего не могут осуществить. Для осуществления идей требуются люди, которые должны употребить практическую силу» (К. Маркс).

Человек становится единомышленником, если принимает не только цель, но и способ достижения цели. Кто согласен с целью, но отрицает предложенный способ, тот или ищет свой путь, или отказывается от намерения достигнуть цели. Встать в строй могут только те, кто согласен с характером строя и направлением движения — кто разделяет Цель и Способ.

Цель обозначена. Осталось обозначить способ — технологию преодоления смерти. Для этого нужно понять причину, по которой эта, казалось бы, очевиднейшая цель, до сих пор не поставлена обществом на повестку дня. Почему интеллектуальные и материальные ресурсы сконцентрированы против жизни, на военных изысканиях, а не против смерти? Все это очень странно, и требует ответов. Без них конструктивного разговора не получится.

ВТОРАЯ ЧАСТЬ

СПОСОБ

«Конец придет всевластью смерти».

Д. Томас

Обзор

Для понимания происходящего в предельно крупных штрихах рассмотрю историю человечества с позиции взаимоотношений человека со смертью. В первобытный период он озадачен только выживанием — поиском пищи тепла безопасности. Им движут инстинкты и шаблоны, порождаемые стратегиями выживания. Других мыслей в его голове нет, и не может быть по той же причине, по какой у вас, когда голодны и замерзаете и кругом опасность, не может быть иной потребности, как защититься от смерти холода и голода.

На первобытной ступени развития у пещерного человека не было осознания смерти. К мертвым собратьям он относился так же, как животные относятся к своим мертвецам. Они не понимают, что произошло. У них нет ассоциативного мышления, для них нет завтра, и потому нет смерти. Глядя на мертвого собрата, животное не видит в нем своего будущего.

По мере развития у человека появляется гарантированный минимум безопасности еды и тепла. Это образует ступень, с которой он делает гигантский рывок вперед — начинает формировать мнение, что происходит с умершими людьми. Сначала он отрицает смерть в принципе. Он жил в мистической эпохе, одухотворяя космос звезды планету воду землю леса реки камни растения животных. Для него все было живым, и не было ничего мертвого.

Никто не считал умерших людей мертвыми. Считалось, человек просто сбросил с себя тело, как змея кожу. Но не исчез. Просто стал невидимым. Это не ослабило его, а сделало сильнее. Считалось, невидимый человек без тела продолжает жить среди видимых людей.

Умерших соплеменников кормили, принося им жертвы, просили о помощи. Вопрос о преодолении смерти перед нашими далекими предками не стоял, потому что для них не было понятия смерти. Была только жизнь, переходящая из одного состояния в другое.

Мистическая эпоха длилась плюс-минус десять — двадцать тысяч лет. Ее сменяет религиозная эпоха, длящаяся несколько тысячелетий. Смерти здесь тоже нет. Но, в отличие от мистической эпохи, умерший человек не остается жить в земном мире. В этот период появляется понятие загробного мира, куда человек попадает после смерти.

На раннем периоде еще нет причинно-следственной связи между земной и загробной жизнью. Шумеры называли загробный мир «Страна-без-возврата». Они считали, что все люди после смерти переходят в эту неземную страну, где влачат печальное состояние. Еще не возникло теории зависимости качества загробной жизни от земной жизни человека.

От шумеров через Вавилон эта концепция утверждается в иудаизме. Он признает, что есть загробный мир, но не говорит этого прямо. Понять это можно косвенно. Например, про царя Вавилона говорится, что загробный мир «…пришел в движение ради тебя, чтобы встретить тебя при входе твоем» (Ис.14,9). Или запрет вызывать мертвых «Не обращайтесь к вызывающим мертвых» (Лев.19,31) указывает, что есть мертвые, и как следствие, есть место, где они находятся и откуда их можно вызывать.

Эти религии не говорят, что от качества земной жизни зависит качество загробной жизни. Теория воздаяния появится много позже. В древних религиях посмертное будущее предопределяло не то, как ты прожил земную жизнь, а социальный статус. Неважно, как ты жил. Важно, кто ты. У инков в высшие сферы попадали только вожди и жрецы. Остальным были предопределены нижние сферы. Исключение составляли принесенные в жертву дети.

Силы природы в этот период получают образы. Если раньше грозы просто боялись, не визуализируя ее, то теперь возникают образы могущественных сверхъестественных сущностей. Им нужно поклоняться и приносить жертвы, чтобы задобрить и получить от них удачу на охоте и войне, исцеление от болезней и плодородие. Люди считали, если не приносить жертву богам, они нашлют засуху болезни неудачи и прочие несчастья.

По мере развития общества концепция потустороннего мира усложняется. Во второй половине религиозной эпохи возникает теория воздаяния. Высшие сущности теперь не просто ждут от человека жертв. Они ждут выполнения данных ему правил (заповедей). От этого зависит, куда человек попадет после смерти. Законопослушных боги отправляли в рай — место, лучше земной жизни. Нарушители отправлялись в ад — место хуже смерти.

В религиозный период социум можно сравнить с тонущим судном. Все на его борту знали, судно тонет. Главной задачей все понимали спасение. Каждый как мог участвовал в решении задачи. Одни в трюм лезли пробоину заделывать — в священники/монахи шли. Другие выбирали жизнь мирянина, пахали строили торговали, и со всех трудов на дело победы над смертью отдавали десятую часть своих доходов трудящимся в трюме.

Религиозное общество напоминало страну в состоянии войны, противостоящую наступающему врагу. Оно разделилось на две части — на тыл и фронт. Священники находились на передовой линии фронта. Миряне в тылу активно помогали фронту.

Общество продолжает развиваться. Однажды оно доходит до уровня, исключающего веру в эффективность религиозных технологий. Растет количество людей, не верящих в возможность преодолеть смерть через пассы рукам говорение святых слов и обряды.

Что вчера считали дорогой в жизнь вечную, на новом витке развития воспринимают бессмысленной тратой времени и сил. С этого момента религия стремительно деградирует. Из мировоззрения она превращается в суеверие простецов и пустую традицию.

Религиозную эпоху сменяет атеистическая. Она длится несколько веков. Человек в этот период отрицает загробную жизнь и иные формы жизни, превышающие его в развитии, и заявляет себя высшей формой жизни. В своем утверждении он исходит из того, что чего не фиксируется чувствами, того не существует. Если его чувства не обнаруживают никого, кто был бы выше его, значит, никого выше нет. Из этого следуют более далеко идущие выводы, а именно, реальностью признается только мир материи — ощущаемый мир.

Атеистическое общество заявило человека высшей ценностью. Что позиционировано высшей ценностью, то есть Бог. Так человек встал на место Бога. Родился гуманизм. Его теоретики заявляют высшей целью обретение человеком всемогущества и бессмертия. На первом этапе гуманизм ставил целью не обустройство быта, а достижение цели.

Новорожденный гуманизм был идейно ориентированным обществом. У религиозного общества идеей было спасение души и обретение рая. У гуманистического общества идеей заявлялось достижение бессмертия и всемогущества. В элитных советских ВУЗах аспирантов спрашивали, какова главная цель жизни? Общие слова про счастье народное, обустройство быта, повышение удоев молока и прочее считались неправильным ответом. Правильный ответ: обретение человеком всемогущества и бессмертия.

Это не значит, что идейное общество отказывалось от бытовых ценностей. Все хотели прожить свой век в покое достатке и с удовольствием. Но земные ценности имели статус бонуса по дороге к главной цели. Если вдруг обустройство быта препятствовало движению к цели, идейное общество отказывалось от бонуса ради продолжения движения к цели.

Достижение цели требовало сосредоточить ресурс на развитии науки. Полученные на первом этапе знания должны были увеличить срок жизни. На втором преодолеть смерть и сделать человека всемогущим (что это — понимали больше интуитивно, чем рационально).

Благие намерения разбились о реальность. Проблемой было то, что атеизм, в отличие от религии, никогда не имел ясного мировоззрения. Он заявлял мир вечным и на этом основании отрицал Бога — здесь логика понятна. Но как из вечности мира, и отсутствия Бога следует отрицание, например, нематериальных форм жизни или загробной жизни? Вразумительного ответа на этот вопрос не было никогда. Как следствие, никогда не было полноценного мировоззрения. Был хаос из эклектичных, никак не связанных мыслей.

Атеизм никогда не был единым учением. Соответственно, у него никогда не было и не могло быть Книги. Атеизм родил гуманизм. Закономерно, что это прекрасное дитя атеизма было еще более расплывчатое явление, сплошь сотканное из общих слов. Каждый трактовал его как хотел. В рядах гуманистов начинаются разброд и шатания.

Образно говоря, все гуманисты были согласны с формой и качеством детали. Но одни считали оптимальной холодную штамповку, другие — горячую. Каждый считал себя правым, а противника в лучшем случае идиотом, но чаще сознательным врагом.

Гуманизм распадается на три основных направления: коммунизм, либерализм и фашизм (как раньше распалось христианство на католицизм православие и протестантизм). В русле каждого варианта возникает множество подвидов.

Причисление фашизма к разновидности гуманизма вызывает шок. Кажется, фашизм и гуманизм — противоположные понятия. Фашизм — нечто античеловеческое и ужасное. А гуманизм — человеколюбие и доброта с молочными реками в кисельных берегах. Нечто такое всеобъемлюще доброе аморфное расплывчатое и неопределенное.

Шок легко преодолеть. Главный признак гуманизма — объявление человека высшей ценностью. Если фашисты считают высшей ценностью человека, а не Бога, они по базовому признаку именно гуманисты. Если бы у них было некое божество, которое они признавали выше человека, и приносили ему в жертву людей в газовых камерах, которых считали ниже себя (принцип сортности), тогда они не были бы гуманистами. Но у них не было такого божества. Жертвы они приносили во имя человека. Немецкого человека. Поэтому фашизм — это ничто иное, как гуманизм. Да, с некоторыми особенностями, но это уже детали.

Между ветвями гуманизма произошла Великая размолвка. Началась внутривидовая вражда — самая жесткая вражда. Каждый сначала, с пеной у рта, а потом, с оружием в руках начал отстаивать преимущества своей технологии перед своими оппонентами.

Идея всемогущества и бессмертия человека уходит у гуманистов на второй план. На первый выходит идея победить конкурента. Залог успеха — перетащить симпатию массы на свою сторону. Так как большинство действительно ни о чем другом не мечтало, кроме как о хорошем быте, все гуманисты берут идею бытоустроения на знамя. Все взахлеб и на все лады обещают дать массе хлеба и зрелищ — построить светлое будущее. Если у ранних гуманистов это был бонус на пути к цели, у поздних бонус становится целью.

Борьба между фашизмом либерализмом и коммунизмом требовала решать множество сиюминутных текущих задач. Это определяло кадровую политику. Мао Цзэдун сформирует его во фразе: «Не важно, какого цвета кошка. Важно, чтобы она ловила мышей».

Если в ранних вариантах гуманизма наверх поднимались только носители идеи, как это бывает в любом раннем идейном обществе, то в позднем система отвергает носителей идеи. Сначала она начинает поднимать наверх организаторов и администраторов. Когда конструкция устоится, наверх пойдут победители аппаратных войн. Человек мог быть полным идиотом в государственных вопросах и иметь нулевой масштаб мышления, но если он являлся гением бюрократической борьбы, система гарантированно выносила его наверх.

С момента Великой размолвки идейная эпоха заканчивается, и наступает четвертая эпоха. Атеизм окончательно деградирует и трансформируется в вульгарный материализм. Его представители признают существующим только то, что можно понюхать потрогать увидеть услышать и вкусить. Чего нельзя — тому они отказывают в существовании.

Опирающийся на такое основание гуманизм превращается в уродливый избыточный потреблизм. Люди в новой системе становятся трубами, функция которых — пропускать через себя как можно больше вещей. Смысл жизни в новой эпохе — потребление.

Образно говоря, в идейные эпохи люди после насыщения приходили к мнению, что есть дела и поинтереснее еды. В эпоху потребления люди после насыщения переходят к изысканному насыщению, потом к сверх изысканному, и так до бесконечности. Гуманисты едят, не испытывая голода, и пьют, не испытывая жажды. Они меняют новые вещи на другие новые не потому, что предыдущие утратили свой функционал, а потому что их к тому побуждают различные установки, которые экономика записывает им на подсознание посредством различных технологий (преимущественно через СМИ).

Потребительское общество приобретает кардинально новые черты. Если главным признаком идейного общества является общая цель, выведенная из понимания мира, все остальное или вторичные цели, или бонусы, от которых можно отказаться, то главным признаком потребительского общества является отсутствие единой цели. Оно характерно тем, что у всех есть свои маленькие цели — каждый идет в свою сторону.

Идейное общество похоже на плывущий к месту назначения корабль. У пассажиров и членов экипажа, у всех есть свои малые цели, которых они достигают как умеют. Одни рыбу ловят, другие загорают, третьи танцуют, но в целом все идут к главной цели.

Потребительское общество похоже на корабль, на котором ни одна живая душа не знает, куда они плывут. Все просто плывут. При такой стратегии корабль всегда сотрясают скандалы, куда плыть, туда, где рыбы много или солнца много. Не имя единой цели, люди в своих мнениях расползаются, как тараканы — куда глаза глядят, в разные стороны.

Нет ничего плохого в хорошем быте. Но при условии, что это не одержимость. Когда бытоустроение становится высшей целью, человек поневоле становятся жирным ужом, не понимающим, что такое небо… «— Ну, что же — небо? — пустое место… Как мне там ползать? Мне здесь прекрасно… тепло и сыро!..» (М. Горький, «Песня о Соколе»).

Полная сосредоточенность всех ресурсов общества на потреблении способствует развитию экономики. Сначала возникает материальное благополучие, далее излишество. «Несчастье происходит не от недостатка, а от излишка» (Л. Толстой, «Война и мир»).

Человек по своей природе таков, что ему нужна путеводная звезда. Без этого человек невозможен. В роли звезды выступает идея (Бог и/или государство) или вещь (быт и деньги). Когда над обществом висела идея, для человека образцом для подражания были или святые с пророками и чудотворцами, или герои (если над ним стояло государство). Когда идея ушла, ориентиром стала вещь. Аналогом святых и героев стали богатые люди. О них говорят с тем же придыханием, с каким вчера говорили о святых и героях. Их делают кумирами и подражают им точно так же, как вчера подражали пророкам и героям. Как в эпоху идеи купец невозможен в роли кумира, так в эпоху вещи в роли кумира возможен только купец (политика и творчество привязаны к деньгам, и потому тоже коммерция).

Атеизм родил новорожденного, который выкрикнул претензию на всемогущество и бессмертие. Он успел заявить намерение преодолеть самую главную проблему, висящую над человечеством всю историю — победить смерть. Но текущие дела его закружили. Он утерял ориентир и плюхнулся в бытовое болото, где наглотался гнилой воды и захлебнулся.

Идейного человек больше не было. Из болота поднялся совсем другой человек. Он вернулся в эпоху, предшествовавшую мистической, в первобытное состояние. Общество из таких людей уподобилось стаду, идущему за знаменем, на котором ничего не написано. На нем проглядываются остатки стертых смыслов, но разобрать ничего нельзя. Человечество вернулось в точку, с которой тысячи лет назад стартовало, на более высоком витке спирали.

Далекий предок палкой сбивал банан. Его потомки создали бананособирательную машину под это дело. Но цель та же — банан достать. С той разницей, что предку банан был нужен, чтобы утолить голод и выжить. Новый человек сыт. Он ищет бананы не столько для утоления голода, сколько для изысканного их приготовления с целью удовольствия. Он сыт, но так как не знает иной цели, все его ресурсы уходят на создание изысканной еды.

Одно дело, когда человек замерз и голоден. Тогда все его мысли направлены на то, чтобы согреться и наесться. Но когда он согрелся и наелся, но не переключился на иную деятельность, когда он дальше продолжает тратить силы на добычу еды, это диагноз.

Нет вины людей в том, что система делает из них трубы. Человек — зеркало среды. Если нам внушают, что главное в жизни — много потреблять, помимо воли возникает набор соответствующих шаблонов. Из них — искусственно сформированные, вирусные желания. В какой среде мы живем, такими социальными вирусами и болеем.

«Мы — потребители, Джим. Покупай побольше и ты — хороший гражданин. Но если ты не покупаешь, не хочешь покупать, то кто ты после этого? Психически больной. Это факт, Джим, факт». (к/ф 12 обезьян).

Если бы мы выросли в атмосфере древней Спарты, где культивировалось презрение к богатству, а смыслом жизни считалась воинская доблесть и верность традициям, мы с тем же рвением стремились бы к аскетизму и подвигу, с каким сейчас стремятся потреблять.

Желание не нуждается в рациональном основании. Оно самодостаточно в силу того, что его формирует программа (инстинкт шаблон вирус). Если вы голодны, а разум говорит, что есть нельзя, у вас диета, и вы согласны с доводами разума, голод от понимания никуда не денется. Вы можете силой воли не выполнять желание, но оно все равно не исчезнет.

Если вы хотите купить новый смартфон, но умом понимаете, что в покупке нет смысла, от ваших аргументов потребность не исчезает и так же требует насыщения. Силой воли вы можете ее подавить, но пока в вас сидит потребительский вирус, потребность никуда не исчезнет. Она просто будет не удовлетворенной, создавая вам дискомфорт.

Это утверждение касается абсолютно всех желаний, без исключения. Не важно, чего вы хотите: помочь страждущему или купить модный аксессуар, отомстить обидчику или популярности, жениться/замуж или ремонт на кухне сделать. Все желания самодостаточны в силу самого факта их наличия. Они возникают в человека помимо его воли, как выделение пота в жаркую погоду. И возникнув, громко требуют насыщения. Прямо изнутри в грудную клетку стучат, как незаконно заключенные, требующие своего освобождения. Мы можем сколько угодно понимать несуразность несвоевременность или даже вредность своих желаний — это ничего не меняет. Возникнув, они требуют своего насыщения.

Вообразите, папуаса, которому предлагают две пары штанов, одни за сто рублей, другие за тысячу долларов. Функционал и качество одинаковы. Единственное отличие — бренд. Ему говорят: если берешь штаны без бренда, бери и носи. Если с брендом — тогда купи. А деньги надо заработать — должен не один месяц в офисе по восемь часов сидеть, занимаясь неинтересным тебе делом. Как вы думаете, какой вариант выберет глупый папуас? А вы какой вариант выберете? И чей выбор, по-вашему, умнее?

Вот вы прочитали про папуаса, согласились с его правотой… Ну и что? Как это на вас повлияло? По теории вероятностей, вы занимаетесь тем, что сейчас высмеяно, но это никак не повлияет на ваш образ жизни. Вы разумом понимаете, что нелепо жить так, как вы живете, но продолжите жить так, как считаете нелепым. Потому что вам хочется.

Абсолютное большинство людей живет по программе, генерирующей в них хотения. Они не знают, зачем всю жизнь бегут в том или ином направлении, и что в итоге, в самом последнем итоге, хотели бы получить. Киногерой Джокер, выразил это состояние фразой: «Я знаешь кто? Я пёс, бегущий за машиной. Я бы не знал, что делать, если б догнал...».

Люди не принадлежат себе. Люди принадлежат желаниям. Генерируются желания имеющимися в человеке программами — инстинктами и шаблонами. Сокращая цепочку, получаю: люди принадлежат тому, кто создает программы.

По линии инстинктов человек принадлежит природе. По линии шаблонов — системе. Система вплетает свои шаблоны в инстинкты. Морализаторы могу что угодно говорить, но если человек погружен в среду, культивирующую смыслом жизни потреблению напоказ, у него не может быть большей мечты, чем «срубить бабла». Не важно, как украсть заработать накопить выиграть. У кого это не получается, идут в морализаторы. Но если вдруг на них свалятся хорошие деньги, морализаторство сразу уступает место потреблению. Импотент, вернувший эрекцию, оставляет рассуждения о нравственности. Ему теперь некогда …

Умом несложно понять, если даже человек получит в собственность весь мир, что в этом толку, и какой смысл, если в итоге его ждет смерть? «Какая польза человеку, если он приобретет весь мир, а душе своей повредит?» (Мф. 16, 26). Но понимание еще никого не побудило отказаться от своих желаний. Как ни крути, а хочется сильнее знания.

Всех людей можно поделить на три типа. Первый тип: кто ничего не знает и знать не хочет. Его цели не идут дальше списка покупок в ближайшие выходные. Этот тип людей «просто живет». Потом «просто помрет». Вот, собственно, и вся его стратегия жизни.

Второй тип людей, кто знает, чего НЕ хочет, но понятия не имеет, чего хочет. Он как покупатель в магазине, не знающий, чего ему нужно. Его взгляд скользит по витринам и в его голове мелькают мысли «это не надо, не надо, не надо». Насколько его движения хаотичны по магазину, настолько и по жизни. Общие слова помогают ему быть никем. Он горазд до рассуждений «Человек — это звучит гордо», но на этом все.

Третья категория людей, самая маленькая, которые знают, чего хотят. Они резко отличаются от остальных целенаправленным поведением. Но когда мир погружен в идейный вакуум, неоткуда взяться таким людям. Все сиюминутно и пусто Жизнь является бессмысленность, но мы обустроились в ней, и не испытываем ни малейшего дискомфорта.

«И вижу я, что не живут люди, а все примеряются, примеряются и кладут на это всю жизнь. И когда обворуют сами себя, истратив время, то начнут плакаться на судьбу. Что же тут — судьба? Каждый сам себе судьба! Всяких людей я нынче вижу, а вот сильных нет! Где ж они?..». (М. Горький, «Старуха Изергиль»).