Глава №3 положение изгоев общества (венерические больные, безумцы и нищие)

Как уже отмечалось выше, на период классичес­кого средневековья пришелся размах эпидемии про­казы, поразившей в XllrXIV вв. не менее 300 — 400 тыс. человек. Однако, начиная с XV в., лепрозории прихо­дят в запустение; в XVI в. Сен-Жермен превратился в исправительное заведение для малолетних преступни­ков, а в Сен-Лазаре в то время остается один-единствен­ный прокаженный, «сьер Ланглуа, стряпчий светского суда». В Нансийском лепрозории, одном из крупней­ших в Европе, в начале XVI в. содержались всего чет­веро больных. В XV в. в Тулузе насчитывалось 29 боль­ниц, из которых семь были лепрозориями, но уже в начале XVII в. встречаются упоминания только о трех лепрозориях: Сен-Сиприене, Арно-Бернаре и Сен-Мишеле. Избавление от проказы нередко становилось поводом для празднеств: так, в 1635 г. жители Реймса устроили торжественное шествие, дабы поблагодарить Бога за избавление города от этого бедствия.

К началу XVI в. лепрозории превратились в бога­тейших собственников. Королевская власть во Фран­ции на протяжении всего XVI в. пыталась взять под свой контроль те огромные богатства, какие представ­ляли собою земельные владения и недвижимость лепро­зориев, и заняться их перераспределением. Так, 19 де­кабря 1543 г. французский король Франциск I своим ордонансом повелел произвести их учет и составить опись, «дабы положить конец великому беспорядку, каковой издревле царил в лечебницах для прокажен­ных». Король Генрих IV Наваррский эдиктом от 1606 г. предписал произвести их ревизию и направить «все средства, от сего разыскания полученные, на содер-

[242]

жание впавших в нужду дворян и увечных солдат». То же требование держать лепрозории под контролем прозвучало и в эдикте от 24 октября 1612 г., но теперь на дополнительные деньги предполагалось закупить пропитание для бедняков.

На самом же деле проблема лепрозориев так и не была урегулирована во Франции вплоть до конца XVII в.; вокруг этого вопроса, весьма важного в экономичес­ком отношении, не раз вспыхивали споры. Ведь только в одной провинции Дофине оставалось к 1677 г. целых 44 лепрозория. 20 февраля 1672 г. Людовик XIV пере­дал ордену св. Лазаря и кармелитам имущество всех духовно-рыцарских орденов и возложил на них управ­ление всеми лепрозориями королевства.

В результате последовательных мер, предпринятых с марта 1693 по июль 1695 гг., имущество лепрозориев наконец перешло в ведение других больниц и благо­творительных учреждений. Нескольких прокаженных собрали в Сен-Менсене, под Орлеаном. В Париже имущество было передано Общему госпиталю; в Тулу­зе — госпиталю для неизлечимо больных (в 1696 г.); в Болье, в Нормандии, — Канскому Отель-Дье; в Воле — госпиталю Сент-Фуа.

Пустовали лепрозории и в Англии. В 1342 г. король Ричард III распорядился провести проверку в Рипонс-ком госпитале, где обнаружилось, что в нем уже нет ни одного прокаженного. Средства, принадлежавшие это­му заведению, королем были переданы на нужды бед­няков. В больнице, основанной в конце XII в. архиепис­копом Пюизелем, к 1434 г. только два места было ос­тавлено для больных лепрой — на случай, если таковые будут обнаружены. В 1348 г. в Сент-Олбанском лепро­зории находилось лишь 3 пациента; к 1372 г. была заброшена лечебница в Роменолле, в графстве Кент, за неимением прокаженных. В лепрозории св. Варфо­ломея в Чатеме, основанном еще в 1078 г. и одном из самых больших в Англии, в правление Елизаветы I (1558—1603) осталось лишь два человека, а в 1627 г. его ликвидировали окончательно.

Отступление проказы, только более медленное, наблюдалось и в Германии; точно так же менялись и

[243]

функции лепрозориев. На протяжении XV в. все бла­готворительные заведения и больницы были переданы в ведение городских властей в Лейпциге, Мюнхене, Гамбурге. В 1542 г. имущество всех лепрозориев Шлез­виг-Гольштейна перешло к другим лечебницам. В до­несении одного из штутгартских магистратов за 1589 г. указывалось, что за последние 50 лет в местный лепрозорий не поступило ни одного больного. В Лип-лингене в местный лепрозорий стали помещать неиз­лечимо больных и умалишенных.

Исчезновение лепры явилось, конечно же, не зас­лугой тогдашней, медицины, это произошло по двум основным причинам: благодаря изоляции больных и вследствие прекращения контактов с восточными оча­гами инфекции после окончания крестовых походов. Проказа отступила, с ее уходом отпала надобность в тех местах изоляции и в том комплексе ритуалов, с помощью которых ее не столько старались одолеть, сколько удерживали на некоей сакральной дистанции, как объект поклонения навыворот. Однако сохранилось нечто, что пережило саму проказу и сохранилось в неизменности даже в те времена, когда лепрозории уже пустовали не одно десятилетие,— это система значе­ний и образов, связанных с персоной прокаженного, смысл его исключения из социальной группы и та роль, которую играет в восприятии этой группы его пугающая фигура, отторгнутая от всех и очерченная сакральным кругом.

Лепра исчезает, а фигура прокаженного почти изгладится в памяти людей, но все эти структуры со­знания останутся неизменными, а роль прокаженного возьмут на себя бедняки, бродяги, венерические боль­ные, уголовные преступники и «повредившиеся в уме».

Вначале проказа передала эстафету венерическим болезням, вспышка которых стала-одним из негатив­ных следствий эпохи Великих географических откры­тий. Эпидемия сифилиса, завезенного моряками Хри­стофора Колумба в 1494 г., началась в Неаполе и бы­стро распространилась по Европе, вызывая ужас. Император Священной Римской империи Максимил­лиан I (1493—1519) объявил, что это кара Господа за

[244]

распущенность. Венериков принимали во многие боль­ницы для прокаженных. Так, в правление французско­го короля Франциска I (1515— 1547) их вначале помес­тили в приходской лечебнице в Сент-Эсташе, а затем в больнице Сен-Никола (бывшие лепрозории). В 1559 г. им были переданы хибары и лачуги в Сен-Жермен-де-Пре, где в свое время также обретались прокаженные. Вскоре число венерических больных выросло настоль­ко, что пришлось предусмотреть возведение для них новых зданий — «в известных пустынных местах на­шего города и в пригородах, от соседних отгорожен­ных».

Тем самым на смену проказе пришла новая бо­лезнь, даже самими прокаженными она воспринима­лась с чувством нескрываемого ужаса. Так, в одном из своих обращений к властям они писали: «Есть болезнь необычайно заразная и весьма устрашающая; даже прокаженные гнушаются ею и страждущим сей болез­нью вместе с собою жить не дозволяют».

Постепенно лечение венерических заболеваний стало чисто медицинской проблемой. Венерических больных начали принимать в парижский госпиталь Отель-Дье («Божий Дом»), основанный еще в 600 г. парижским архиепископом св. Ландри. В Германии начали строить специальные заведения, так, в Аугс-бурге банкирский род Фуггеров основал две такие больницы. Как и больных лепрой, венериков изолиру­ют от общества, но одновременно пытаются лечить. Разрабатывались курсы лечения: община св. Косьмы использовала для этой цели ртуть; широкое примене­ние получило также гваяковое дерево, которое приво­зилось из Америки и ценилось дороже золота. Чуть ли не повсеместно прибегали к потогонным средствам.

Наибольшее распространение получило лечение при помощи ртути, рекомендованное итальянским вра­чом Джованни де Виго, которое применялось в Европе около 400 лет. В конце XVII — начале XVIII вв. во Фран­ции сложилась целая система «излечения» от сифили­са, состоявшая из трех основных этапов..

Первым этапом лечения была публичная порка на городской площади. В указе канцелярии Общего гос-

[245]

питаля в Париже в 1679 г. отмечалось: «Все, кто стра­дает венерическим недугом, будут приняты сюда лишь при условии, что прежде всего прочего подвергнутся исправительному наказанию и будут высечены, что должно быть засвидетельствовано в их направлении»; В то же время, названные меры применялись лишь в отношении «тех мужчин или женщин, каковые приоб­ретут сию болезнь через беспорядочный образ жизни либо разврат, но не тех, кто заразится ею в браке или иным образом, как, например, жена через мужа либо кормилица через ребенка».

По окончании порки больному выдавалось свиде­тельство и направление в госпиталь, однако если бо­лезнь была запущена, то человека и не пытались ле­чить. Остальных пользовали «великими лекарства­ми» — начинался второй этап излечения. Первым делом производилось кровопускание, за ним промыва­ние желудка, далее две недели отводилось на ванны (по 2 часа в день), затем вновь промывание желудка. Завершала этап исповедь. Заключительный, третий, этап лечения продолжался в течение месяца и состоял в ртутных притираниях, после чего болезнетворные духи «изгонялись» с помощью двух клистиров и одно­го кровопускания. Еще две недели отводились на выз­доровление. После всех названных процедур пациент объявлялся исцеленным, и его выписывали из госпи­таля. С другой же стороны, длительное применение ядовитых ртутных паров на третьем этапе лечения могло окончиться и летальным исходом для самого пациента.

Сама процедура «излечения» представала как не­кое «очистительное» мероприятие, а венерическая болезнь являлась не столько телесным недугом, сколь­ко чем-то нечистым. Отсюда следовал вывод: если тело и следует лечить, чтобы уничтожить заразу, то плоть необходимо карать, ибо именно она отдалась во власть греху. То есть самую болезнь, возможно, и лечили, но здоровье человека подрывалось в результате действия ядовитых паров ртути.

Конечно же, основными распространителями ве­нерических болезней стали проститутки и мужчины,

[246]

прибегавшие к их услугам. Надо заметить, что отно­шение к проституции было зачастую двойственным. С одной стороны, христианская церковь, клеймя про­ституток позором, принимает их как необходимое зло. Еще Августин Блаженный (354 — 430) замечал: «Унич­тожьте проституток и общество погрязнет в распут­стве»; Фома Аквинский в книге «О правлении власти­телей» писал: «Отнимите у общества публичных жен­щин, и разврат заполнит его всяческими беспорядками. Проститутки в городе подобны отхожему месту во двор­це: уничтожьте отхожее место, и дворец станет местом грязным и смрадным». С другой стороны, время от времени принимались меры по борьбе с проституци­ей: так, в 1254 г. французский король Людовик Святой приказал изгнать проституток из Парижа, а в 1269 г. — разрушить все злачные места в столице. Однако во время военных походов, как отмечали хронисты, палат­ки проституток примыкали к палатке короля.

Одновременно в XIII —XIV вв. повсеместно появ­ляются бегинажи — монастыри кающихся бывших проституток. Так, шпейерская хроника в начале XIV в. сообщала, что в такие монастыри принимались жен­щины, «незамужние или состоящие в браке, которые предавались греховной плотской любви, а потом по­чувствовали раскаяние и сожаление». В своем описа­нии Вены, относящемуся к 1450 г., путешественник Энеа Сильвио отмечал, что в городе имеется монастырь св. Иеронима, куда принимаются женщины, обратив­шиеся после греховной жизни к богу. Обязанностью кающихся становился уход за больными.

Опасность распространения венерических заболе­ваний привела в XVI в. к ужесточению мер по борьбе с уличной проституцией через организацию публич­ных домов (борделей). Последние располагались, как правило, вблизи или по ту сторону городских ворот (за пределами городской черты), реже вблизи рынка или больших проезжих дорог. Внутренняя жизнь борделей строго регламентировалась уставами и городскими властями. В Париже проститутки жили на определен­ных улицах, «работая» с утра до вечера (до сигнала к тушению огня) и не имея права оттуда отлучаться.

[247]

Французский путешественник Антуан де Лален с восхищением писал об «образцовом» публичном доме в Валенсии «размером с небольшой город», обнесен­ном со всех сторон стеной с единственными воротами. «В месте сем есть четыре улицы, а в них — множество маленьких домиков, и в каждом из них — весьма пол­ногрудые девицы, одетые в бархат и атлас. Таких де­виц там двести или триста; а домишки их увешаны и разукрашены добротным бельем. Имеются там тавер­ны и кабаре. Днем из-за жары место сие не разглядеть так хорошо, как ночью или вечером, когда все девицы сидят у своих дверей, а над ними горят красивые ви­сячие фонари, чтобы удобнее было их рассматривать. Городу полагается два лекаря, кои состоят на жалова­нье и должны всякую неделю посещать девиц на слу­чай, если занемогут они какой пристойной болезнью или какой другой, тайной, дабы удалить их из сего места. Ежели в городе обнаруживается больная, город­ские власти обязываются взять ее на свое обеспече­ние, а пришлых же выпроваживают на все четыре стороны».

Особые строгости по отношению к публичным женщинам были введены в городах, где располагались крупные коллежи и университеты (хотя и не повсеме­стно). Так, во французском городе Флеш в 1625 г. про­ституция оказалась под более жестким контролем, чем где-либо; «женщины и девушки легкого поведения» не имели права подходить к городу ближе, чем на три лье. Содержатели кабаков и постоялых дворов не имели права принимать у себя школяров — таверна счита­лась одним из подозрительных мест, которое посещал всякий сброд, искатели приключений, солдаты и т. п. ВТурноне по правилам 1612 г. школярам было запре­щено выходить из домов после 8 часов вечера и ноче­вать вне стен коллежа.

Угроза распространения сифилиса заставила при­нять меры по борьбе с таким обычаем, как совместное купание в общественных банях, господствовавшим до начала XVI в. в странах Центральной Европы. Так, в конце XV в. в Цюрихе имелось 5 таких бань, в Шпей-ере — 9, в Ульме — 10, в Базеле — 11, в Нюрнберге —

[248]

13, в Вене — 21. Частенько в роли «обслуживающего персонала» выступали обычные проститутки, неслучай­но в Германии слова «банщица» и «проститутка» были синонимами, а назвать женщину «банщицей» счита­лось страшным оскорблением.

Однако уже к началу XVII в. проблема венеричес­ких заболеваний отошла на второй план как благодаря изоляции больных, так и вследствие применявшихся методов их лечения и предупреждения. Главной про­блемой вскоре становится еще более сложный фено­мен — безумие. Отношение к умалишенным в период средневековья было неоднозначным.

С одной стороны, безумных изгоняли из городов. С наступлением эпохи Ренессанса в литературе и живописи появился загадочный «Корабль дураков» -— «пьяный» корабль, бороздящий речные или морские воды. Такие корабли, перевозившие безумцев из горо­да в город, скорее всего, существовали на самом деле. На них погружали безумцев и отправляли несчастных в плавание, руководствуясь при этом вполне рацио­нальной и одновременно безжалостной логикой: если корабль тонул, то это означало, что Бог простил грехи безумцам, сняв свою кару (ведь безумие — это кара Господа за грехи); вода — чистая стихия, и души греш­ников она не приемлет. Кстати сказать, сюжет «Кораб­ля дураков» прочно вошел в западноевропейскую ли­тературу и искусство: примером тому может служить известная песня Роберта Планта «Ship of fools».

Города при первом же случае изгоняли умалишен­ных за пределы своих стен; и они так и скитались по отдаленным деревням, если только их не поручали заботам паломников или сердобольных купцов. При этом сама процедура изгнания безумца из города пред­ставляла из себя некое театрализованное действо «из­бавления от грехов»: вначале жертву подвергали пуб­личной порке и клеймили, затем устраивалась своеоб­разная «игра в погоню» и, наконец, ударами розог безумец выдворялся за пределы городских ворот.

Особенное распространение этот обычай получил в Германии; в Нюрнберге в первой половине XV в. было зарегистрировано 62 умалишенных, 31 из них был

[249]

изгнан из города; за вторую половину века еще 21 человек покинул город не по своей воле. Нередко их передавали на попечение морякам. В 1399 г. во Франк­фурте матросам поручили избавить город от безумно­го, который разгуливал по улицам нагишом; в начале XV в. точно таким же образом какого-то невменяемого преступника переправили в Майнц.

Запрещалось безумным появляться и в церкви. И хотя церковь не предусматривала каких-либо санк­ций против священника, если тот лишался рассудка, однако в 1421 г. в Нюрнберге безумного священника изгнали из города, правда, выделив ему некоторую сумму из городской казны.

С другой стороны, уже в XIII в. предпринимались первые попытки выделить различные категории сумас­шедших: «неистовые», или «буйные», нуждавшиеся в уходе, а вернее — в заточении в специальных госпита­лях (первым из которых стал лондонский «Вифлеем», или «Бедлам», в середине XIII в.); так называемые «меланхолики», чьи недуги также имели физическое происхождение, нуждавшиеся скорее в священнике, нежели во враче; «одержимые», которых от недуга мог освободить лишь «экзорцист» (специалист по изгнанию дьявола). Вначале XIV в. в английском праве утвер­дился принцип, что «слабоумный или безумный не отвечает за преступление».

Умалишенных помещали в больницы, специально предназначенные для этой цели. Так, во Франции в XIV— XVвв. появились больница Тур-о-Фу («Башня бе­зумцев») в Кане и больница Шатле в Мелене. В Герма­нии — больницы в Любеке и Гамбурге. В некоторых средневековых городах даже отмечено существование специальных отчислений на нужды умалишенных или дарения в их пользу (например, в Гамбурге).

В то же время имелись места, где безумных оказы­валось больше, чем где-либо. Это, во-первых, места паломничества: церковь Сен-Матюрен-де-Ларшан или Сен-Хильдевер-де-Гурне, святыни Безансона и Геля. Например, бельгийская деревня Гель стала в средние века некоей «землей обетованной», где якобы человека ждало избавление от безумия. Во-вторых, это круп-

[250]

ные торговые и ремесленные центры, такие, например, как Нюрнберг. Правда, здесь средства на их размеще­ние выделялись из городского бюджета, но умалишен­ных не лечили, а сажали в тюрьму. Так, в 1377 — 1378 гг. и 1381 — 1397 гг. в Нюрнберге в тюрьме насчитывалось 37 безумцев, в том числе 17 из них— чужеземцы из Регенсбурга, Бамберга, Вены, а также Венгрии. Ско­рее всего, умалишенных привозили сюда по реке и «теряли», избавляя от них свои города.

Неоднозначной была и трактовка безумия в сред­невековой философии, литературе и искусстве. Так, с одной стороны, тема безумия подчас звучала в иерар­хии пороков. Например, перечислялись десять пар противоположностей, которые якобы делят между со­бою власть над душой человека: это — Вера и Идоло­поклонство; Надежда и Отчаяние; Милосердие и Ску­пость; Непорочность и Сладострастие; Осмотритель­ность и Безумие; Терпение и Гнев; Кротость и Жестокость; Согласие и Распря; Послушание и Непо­корность; Постоянство и Изменчивость. В эпоху Воз­рождения уже не гордыня — мать всех пороков, а бе­зумие предводительствует веселым хором человечес­ких слабостей.

Французская писательница Луиза Лабе писала в середине XVI в.: «Их вы видите в толпе моих спутниц и наперсниц... Вот эта, с горделиво поднятыми бровя­ми — Филавтия (Себялюбие). Та, что улыбается одни­ми глазами и плещет в ладоши, носит имя Колакия (Лесть). А эта, полусонная, словно дремлющая, зовется Лета (Забвение). Эта, что сидит со сложенными рука­ми, опершись на локти, — Мисопония (Лень). Эта, уви­тая розами и опрысканная благовонием, — Гедонэ (Наслаждение). Эта, с беспокойно блуждающим взо­ром, называется Анойя (Безумие). Эта, с лоснящейся кожей и раскормленным телом, носит имя Трифэ (Чре­воугодие). Взгляните еще на этих двух богов, замешав­шихся в девичий хоровод: одного из них зовут Комос (Разгул), а другого — Негретое Гипнос (Непробудный Сон)».

Происходило некое отождествление Безумия и Глупости. А отсюда делался вывод, что само Безумие

[251]

относится к миру нравственных категорий, а не болез­ней. Так, в «Корабле дураков» Себастьяна Бранта (1497) были даны портреты полоумных пассажиров корабля: скряги, наушники, пьяницы, те, что ведут распутную жизнь, кто неверно толкует Писание, кто изменяет законному супругу и т. п. Лохер (переводчик «Корабля дураков» на латынь) дополнил и расширил перечень «безумцев»: к ним были отнесены «нечестивцы, горде­цы, скупцы, сладострастники, развратники, привере­ды, гневливцы, обжоры, чревоугодники, завистники, чародеи и предатели».

Подтверждением тому может служить и знамени­тое полотно И. Босха, написанное в конце XV в., кото­рое носило то же название — «Корабль дураков». На корабле уютно расположились монах с монахиней, на столе рядом с ними блюдо с вишнями (ягода, символи­зирующая вожделение). Гребцов же интересует только подвешенный над ними праздничный блин. Веслом служит большой половник, которым удобно зачерпы­вать плещущееся за бортом мутное вино. На мачту корабля, к которой подвешен жареный гусь, пытается залезть обжора. Наконец, на корме в роли рулевого сидит одинокий шут, которому так же, как и всем, аб­солютно все равно, куда плыть.

С другой стороны, Эразм Роттердамский (1469 — 1536), филолог, писатель и гуманист эпохи Возрожде­ния, полагал, что существует безумие двух родов: 1) бе­зумие, что «посылается из подземного царства жесто­кими мстительницами, которые вселяют в нашу грудь ядовитых змей»,— это кара Господа за грехи; 2) «то приятное заблуждение ума, что освобождает душу от мучительных забот и одновременно досыта поит на­слаждениями», — и этот второй род безумия может вос­приниматься как награда Бога.

Эразм был абсолютно прав — безумие в эпоху Возрождения активно проникает в искусство, отразив­шись в творчестве Босха, Брейгеля, Дирка Боутса, Дюрера. Вся сила безумия была развернута в визуаль­ном пространстве: фантазмах, бредовых видениях, гре­зах и сновидениях. Тем самым, безумие становится одной из форм самого разума.

[252]

Не случайно современники замечали: «Не так слу­шают церковных проповедников, как внимают рыноч­ным скоморохам, шутам и фиглярам». Французский философ и теолог Пьер Шаррон (1541 — 1603) писал: «Мудрость и безумие — весьма близки. Стоит повер­нуться кругом, и одно превращается в другое. Это видно по поступкам людей умалишенных». Именно поэтому королевский шут мог стать ближайшим совет­ником господина, а в сельском мире деревенский ду­рачок был фетишем, символом всей общины.

Французский философ Мишель де Монтень, посе­тив впавшего в помешательство великого итальянско­го поэта Торквато Тассо (1544— 1595), писал: «Не обя­зан ли он этим той живости, которая стала для него смертоносной, той зоркости, которая его ослепила, тому напряженному и страстному влечению к истине, кото­рое лишило его разума, той упорной и неутолимой жажде знания, которая довела его до слабоумия, той редкостной способности к глубоким чувствам, которая опустошила его душу и сразила его ум?».

Таким образом, в эпоху Возрождения само безу­мие обрело новый лик, став неотделимо от разума, от его торжества и окончательного всевластия. Безумие становится тяжким, но сущностно важным моментом в неустанных исканиях разума, и в нем являет себя тор­жествующий разум.

Прошло столетие, и в середине XVII в. в литерату­ре возникла другая тема — тема «госпиталя для умали­шенных, в коем выведены одно за другим все безум­ства и умственные помешательства, равно у мужчин и у женщин». К сумасшедшим отнесены «исступленный и болтливый дурак, мрачный меланхолик, безумец-пья­ница, безумец беспамятный и ничего не смыслящий, безумцы полусонные и полумертвые, безумцы выдох­шиеся и пустоголовые».

И вместо погружения на «корабль» происходит помещение под замок, в заточение. Отношение к бе­зумцам меняется и в литературе, и на практике. На­ступила новая эра — эра рационализма, когда все об­щество мыслилось как громадный часовой механизм, где каждый человек должен был выполнять строго

[253]

определенную функцию. От безупречного же функци­онирования каждого «винтика» огромной машины напрямую зависела ее безупречная и безостановочная работа.

В то же время, как отмечалось выше, еще в сред­ние века возникает и такая сфера призрения, как по­печительство об умалишенных. В середине XIII в. в Лондоне появился Вифлеемский госпиталь, к 1676 г. в нем содержалось от 120 до 150 больных. Все больные проходили довольно своеобразный курс «лечения», о чем свидетельствовал в 1783 г. врач Т. Монроу: «Всем больным должно быть сделано кровопускание, самое позднее в конце мая, смотря по тому, какая стоит по­года; после кровопускания мы пользуем их рвотными средствами, раз в неделю, в продолжение известного числа недель. Потом они получают промывание желуд­ка. Лечение сие применялось задолго до меня, я обу­чился ему от отца; лучших средств не знаю». Иными словами, для «излечения» безумных использовались все те же известные «великие лекарства»: кровопускание, промывание желудка и рвотные средства.

Аналогичные лечебницы для буйнопомешанных появились и в других городах Европы (в Шарантоне, Париже, Страсбуре, Нанте и др.). Например, в Шаран­тоне (во Франции) к 1720 г. возник некий «арестантс­кий дом», где содержалось до 120 умалишенных.

Условия содержания больных в сумасшедших до­мах были позднее ярко описаны современниками. Например, Сэмюэл Тьюк, посетивший в 1790-е гг. Вифлеем, так описывал содержание безумца, считав­шегося буйным: «Он был прикован к длинной цепи, продернутой через отверстие в стене и тем самым позволяющей надзирателю управлять им и, так сказать, держать его извне на привязи; на шею ему надели железный ошейник, соединенный короткой цепью с другим кольцом, которое, в свою очередь, скользило вдоль толстого железного прута, закрепленного верти­кально, на полу и на потолке камеры».

Кагель, посетивший Сальпетриер (женский сумас­шедший дом в Париже) в конце XVIII в., писал: «Безум­ные женщины в припадке буйства посажены на цепь,

[254]

словно собаки, у дверей своих камер; от надзиратель­ниц и посетителей их отделяет длинный коридор, ого­роженный железной решеткой; через решетку им про­совывают пищу и солому, на которой они спят; окру­жающие их нечистоты частично удаляют граблями».

Эскироль, посетивший Нантский госпиталь, писал: «Рядом с дверями были проделаны маленькие отвер­стия, зарешеченные и снабженные ставнем. Вблизи такого отверстия спускалась вниз цепь, укрепленная в стене одним концом, а на другом конце имеющая ли­той сосуд, весьма похожий на башмак; в него клали пищу и опускали ее сквозь решетчатое отверстие».

Следует заметить, что практика содержания безум­ных исходила не из желания наказать или излечить умалишенного. Налицо явное осознание того факта, что тех, кого приковывают цепями к стенам камер, уже не люди, а звери, которыми овладело присущее им от природы бешенство. То есть безумие отождествлялось уже с буйством животного. Иными словами, безумный человек не является больным, так как животное начало безумца оберегает его от той хрупкости и болезненно­сти, какая свойственна обычному человеку. Вплоть до конца XVIII в. было в ходу убеждение, что безумцы могут переносить тяготы жизни сколь угодно долго, о них нет надобности заботиться и их не нужно укры­вать от холода или обогревать.

Так, например, Сэмюэл Тьюк, посетив в 1811 г. один из работных домов Южной Англии, где также содер­жались умалишенные, писал: «Температура была чрез­вычайно низкой, накануне вечером термометр показы­вал 18 градусов мороза. Одна из страдалиц лежала на жалкой охапке соломы, одеяла у нее не было».

Звериное начало у безумцев можно было обуздать не с помощью лечения, а при посредстве дрессуры и отупления. Так, в середине XVIII в. в Англии просла­вился своим искусством излечивать маниакальные состояния один шотландский фермер по фамилии Гре­гори. Метод последнего состоял в том, «что на умали­шенных он взваливал самые тяжкие сельскохозяй­ственные работы, одних использовал как вьючных животных, других — в качестве слуг; и в конце концов,

[255]

обрушивая на них целый град ударов за малейшую попытку ослушания, приводил к полному повинове­нию».

На протяжении XVI — XVII в. претерпевает серьез­ные изменения и отношение к нищенству, в том числе и со стороны самой- церкви. В немалой степени тому способствовала распространившаяся в XV в. практика продажи индульгенций — документов об отпущении грехов. Продажа индульгенций стала одним из источ­ников доходов папского престола. Безнравственность продажи индульгенций заключалась в отпущении гре­хов формально, без раскаяния, за деньги. Доходило до того, что индульгенции покупались для отпущения будущих грехов и даже преступлений.

Сохранился текст индульгенции: «Форма полнейше­го оправдания и отпущения при жизни. Апостольской властью, мне данной и на тебя распространенной, осво­бождаю тебя от всех грехов твоих уничтоженных, испо­веданных и забытых; также от всех падений, преступле­ний, проступков и сколько-нибудь тяжелых провиннос­тей, а также от каких бы то ни было отлучений, суспенсаций [временного отрешения от должности] и интердикта [запрета совершать богослужения] и других церковных приговоров, осуждений и наказаний, нало­женных судебной и людской властью». Папской канце­лярией был разработан целый каталог преступлений и прейскурант отпущений за них, получивший название «Таксы святой апостольской канцелярии» и помещенный в XV томе трактата «Океан права» в 1583 г.

Предвосхищая грядущие перемены, С. Брант в «Корабле дураков» обрушивался на ленивцев, «по ко­торым виселица плачет» и замечал, что нищих «много и становится все больше... Многие, пробавляясь этим ремеслом, играют, распутничают и живут на широкую ногу, ибо оно надежно и не страшится недостатка за­казчиков... Никто не запрещает просить милостыню по дорогам; никому и в голову не приходит отобрать у нищего его посох».

В таких условиях нищий обретал в Европе новый облик, неведомый во времена раннего и классического средневековья. Возрождение лишило его мистичес-

[256]

кого ореола праведности: Бедность утратила свой аб­солютный смысл, а Милосердие — ту ценность, кото­рую ему придавала помощь Бедности. Тем самым, пос­ледняя становится знаком Божьей кары, а нищий об­речен навлекать на себя лишь недовольство Господа, ибо его жизнь отмечена проклятием Всевышнего.

Надо здесь заметить, что эволюция воззрений ка­толической церкви на проблему оказания социальной помощи прошла долгий путь, растянувшись, по мень­шей мере, на два столетия, чему способствовали два главных фактора. В качестве первого фактора следует указать ту ситуацию, которая сложилась в XVI в. в центре католического мира — Риме, куда постоянно прибывали толпы паломников. Так, в 1575 г. последних насчитывалось до 400 тыс. человек, в 1600 г. — 536 тыс., в 1650 г. — около 700 тыс. человек. Это превышало число постоянных жителей города, которых по пере­писи начала XVI в. насчитывалось около 50 тыс. чело­век, а по переписи начала XVII в. — 100 тыс. человек. Среди паломников значительную долю составляли профессиональные нищие, игравшие на чувствах бла­гочестивых прихожан (в 1575 г. — 165 тыс., в 1600 — 210 тыс., в 1650 г. — около 300 тыс. человек), хотя встре­чались и вполне состоятельные люди, выпрашивавшие милостыню из самоуничижения.

Не случайно, анализируя сложившееся положение в Риме, философ Мишель де Монтень горько замечал, что здесь «нет трудящихся или людей, которые жили бы за счет своего труда». Обилие милостыни и множестйо благотворительных заведений привлекало в Рим толпы бродяг и нищих, которые фактически оккупиро­вали улицы и церкви, требуя милостыни. Имидж Рима как центра католического мира померк: город стал символом города бродяг, зачастую организованных в преступные шайки и контролировавших «рынок» ми­лостыни, назначая места для сбора подаяния, а также оттачивая саму технику попрошайничества.

Вторым немаловажным фактором эволюции взгля­дов церкви на проблему нищенства стал вызов време­ни и попытки церкви найти себе место в изменившихся реалиях, что приводило к стремлению интегриро-

[257]

вать новую концепцию помощи в рамки традиционной христианской доктрины. Первые попытки реформ от­мечаются в 1530-е гг. в Венеции, где по инициативе дожа Джироламо Миами был устроен сиротский при­ют. В дальнейшем такие приюты возникли в Вероне, Бреско, Бергамо и Милане. Нищенство было категори­чески запрещено, а дети были приставлены к обуче­нию ремеслам. Ремесленники могли приобретать си­рот, обучать их мастерству и кормить за честную ра­боту.

К этому времени благотворительные заведения в Италии стали нуждаться в модернизации и реорганиза­ции системы благотворительности. В городах были на­значены инспекторы для проведения переписей бедня­ков и изучения их условий жизни, следствием чего ста­ло запрещение бродяжничества и «охота» на бродяг.

В то же время новые меры представляли из себя смесь христианской этики и ощущения необходимос­ти реформ социальной помощи. Так, госпитали полно­стью оставались под контролем местных епископов, которые отвечали и за распределение помощи. Такое сочетание вело к складыванию оригинальной ситуа­ции: с одной стороны церковь стремилась сохранить свою ведущую роль в организации благотворительно­сти, с другой — местные власти могли в своих усилиях опираться на ее поддержку.

Не менее важным становилось и то, что процесс реформ сочетался с общими изменениями в структуре общества. Бродяжничество и нищенство нарушало распределение социальных ролей, создавая зоны, сво­бодные от полицейского надзора, порождая недоволь­ство со стороны обывателей и угрожая общественному порядку. Доминирующим в этих условиях стал тезис о соединении религии и политики, что отразилось и в мероприятиях, проводимых впоследствии папами.

Во второй половине XVI в. папский престол пред­принял попытки навести порядок в Риме, политика наказаний была признана возможным орудием реше­ния проблемы.

Радикальные шаги были сделаны в правление Пия IV (1559—1565). В папском эдикте 1561 г. запре-

[258]

щалось просить милостыню на улицах под угрозой наказания, изгнания или отправки на галеры. Этот эдикт, однако, был направлен против «нищих», но не против «бродяг» (под которыми понимались как раз именно паломники), что в значительной степени сни­жало эффективность самих мероприятий. Политика репрессий сочеталась с усилиями по реорганизации со­циальной помощи, направленной на поддержку больных и немощных. Все нищие, бродяги и лица без определен­ных занятий были собраны в одном месте и разделены на категории: больных направили в госпитали, тем, кто был признан трудоспособным, предоставлялась работа.

Папа Пий V (1566—1572) сконцентрировал свои усилия на помощи больным и бедным семьям в Риме. Им был одобрен проект концентрации нищих в четы­рех районах города, имевший официальную цель — упорядочение раздачи милостыни. В действительности же проявилось стремление изолировать нищих от об­щества посредством создания своеобразных зон бед­ности (по типу гетто — районов обособленного прожи­вания евреев).

В дальнейшем Григорий XIII (1572— 1585) продол­жил политику изоляции нищих, разрешив создание под эгидой Братства Святого Духа особого госпиталя, иг­равшего роль как убежища, так и работного дома для здоровых нищих. В феврале 1581г. под госпиталь отда­ли старый дворец Сан-Систо и в него первоначально было помещено до 850 нищих. Однако вскоре Братство оказалось неспособно содержать госпиталь из-за не­хватки средств и недостатка рабочих мест, в результа­те чего госпиталь был закрыт и нищие вновь разбре­лись по улицам.

Тенденция поместить нищих в отдельном месте и запретить уличное нищенство стала, тем не менее, доминировать в социальной политике папского Рима. Сикст V (1585— 1590) обрушился в 1587 г. против бес­честных нищих и бродяг на городских улицах и пло­щадях. «Их слезы и страдания — фальшивы, они подоб­ны животным, всегда требующими пищу, думающими только о том, как удовлетворить голод. Многие симули­руют болезнь и немощь ради получения милостыни от

[259]

прохожих и чураются честной работы»,— отмечалось в его булле. Там же запрещалось уличное нищенство под угрозой отправки на галеры. Планировалось пост­роить новый изолятор для нищих на тысячу человек близ Понте-Систо, но и эта попытка закончилась не­удачей — лишь 150 бродяг были помещены в приют. К 1590 г. их число выросло до тысячи человек, но в годы неурожаев улицы города были все так же полны ни­щих и бродяг.

В конце XVII в. папская администрация возобно­вила свои усилия по очистке улиц города от бродяг. При Иннокентии XII (1691 — 1700) было запрещено и про­сить милостыню, и подавать ее. Была проведена пере­пись и составлен список бедняков, нищие были пре­провождены под вооруженным конвоем в приют. Там они получали работу в'зависимости от состояния здо­ровья: ткачество, шитье обуви и одежды или выделка кожи. Подобные приюты при преемниках Иннокентия были устроены для сирот и стариков. Однако реализа­ция проектов постоянно сталкивалась с нехваткой средств и с административными трудностями, и не случайно папский декрет 1774 г. констатировал, что вопреки всем усилиям нищие и бродяги все еще вид­ны на улицах. Тем не менее, идея изоляции нищих в одном районе стала для Рима доминирующим элемен­том социальной политики.

Новые взгляды римско-католической церкви на проблемы организации социальной помощи отразились и в трудах ведущих теологов. Так, уже в 1583 г. епис­коп Хуан Луис Вивес опубликовал сочинение, где обо­сновал новые взгляды церкви на эти проблемы. Здесь уже подвергались критике частные формы помощи нищим и делалось предостережение против милосер­дия к ним, которое лишь укрепляет их во зле. Вивес указывал на близкое родство бедности и порока. По мнению Вивеса, взяться за дело благотворительности должны были городские магистраты: «Подобно тому, как не пристало отцу семейства дозволять, чтобы кто-либо, впав в немилость, пребывал в уютном его жили- ще нагим либо облаченным в лохмотья, точно так же не

[260]

подобает городским магистратам терпеть положение, когда горожане страждут от голода и нужды».

Вивес рекомендовал назначать в каждом городе особых магистратов, в обязанности которых входили бы посещение улиц и кварталов, населенных беднотой, составление списка неимущих, сбор сведений об их образе жизни и нравственности; водворение самых закоренелых в места изоляции, создание работных исправительных домов для всех. Для реализации этой идеи было рекомендовано ввести особый городской налог. Любопытно и данное Вивесом определение бед­ности как таковой: «Не только те бедны, кому недоста­ет денег, но и всякий, у кого нет силы телесной, либо здоровья, либо разума и здравого суждения».

Идеи Вивеса нашли широчайший отклик в католи­ческом мире. Так, в 1607 г. в Париже появилось сочи­нение «Химера, сиречь призрак нищенства», где со­держались призывы открыть богадельни, где попро­шайки могли бы получать «пропитание, одежду, ремесло и наказание». Наконец, в 1693 г. по заказу римской курии было написано сочинение «Побежден­ное нищенство», где различались бедняки хорошие и дурные, бедняки Христовы и бедняки от дьявола. Хо­рошие бедняки — «терпеливые, смиренные, скромные, довольные положением своим и помощью и благода­рящие за нее Бога». Дурные бедняки — «враги поряд­ка, бездельники, лжецы, пьяницы, бесстыдники, не зна­ющие иного языка, кроме языка отца своего Дьявола». Тех и других следует помещать в работные дома. Для первых это станет благодеянием и наградой; для вто­рых — возмездием и наказанием.

Утратила нищета и свой прежний смысл, о чем было принято соответствующее решение церкви: «Ког­да открыта канцелярия милосердия, Христос не ста­нет являться в обличье бедняка, каковой, коснея в праздности и дурной жизни, не желает подчиниться столь святому порядку, установленному для поддержа­ния всех истинно бедствующих». Нищета и убожество были уже не способны являть Бога. Для христианина они еще служили поводом для милосердия, но оказать его можно было лишь в строгом соответствии с поряд­ком, установленным властью.

[261]

Само же нищенство, таким образом, обличало соб­ственные грехи и представало в ореоле собственной виновности; чтобы уничтожить его, следовало для на­чала его наказать, для чего и требовалось активное вмешательство государства в дела призрения.

Таким образом, положение изгоев общества на протяжении XVI - XVII вв. начинает стремительно ме­няться. Рационалистические начала, внедрившиеся в европейскую жизнь, более не приветствовали прежне­го снисходительного отношения к нищенству, утверж­дая, что бедность, как и болезнь, является не чем иным, как карой за грехи.

[262]