Глава №5 буржуа и пролетарии в XIX веке. Появление социального законодательства

Как уже отмечалось выше, переворот в обществен­ном сознании, осуществленный Великой Французской революцией, явил миру идею о том, что свобода — лучшая форма благотворительности. В то же время освобождение человека для буржуазного государства не самоцель, а только средство. Человек должен был получить полную свободу, потому что только таким путем можно было заручиться теми силами и рабочи­ми руками, в которых новый экономический принцип все более нуждался для завоевания мира.

Период конца XVIII — первой половины XIX в. вошел в историю как время грандиозного переворо­та, время перехода от мануфактурного производства к фабричному. Пионером стала ткацкая промышлен­ность, именно здесь первой выяснилась несостоятель­ность патриархального, ручного производства. По­требностью времени стало устройство машины, кото­рая бы пряла без помощи пальцев. Проблему эту решило изобретение прядильной машины (1768) и механического прядения с гидравлическим приводом (1769). Аналогичные потребности вызвали изобрете­ние Д. Уаттом и усовершенствование ротационной паровой машины (1776— 1781). Кроме того, появились и другие технические новшества, подготовившие базу для промышленной революции: сверлильный станок (1775), пудлингование (1784), первая работоспособная молотилка (1786), усовершенствованный токарный станок (1794). Насущной потребностью фабриканта стала возможность производить товар везде, где он мог найти дешевые «рабочие руки» для обслужива­ния машин.

[434]

Французская революция подарила миру идеализа­цию буржуазного общества. Люди были убеждены, что создан истинно нравственный миропорядок: нет боль­ше деления на господ и рабов, а есть только свободные от рождения граждане. Воцарятся добродетели, исчез­нут пороки; рассеются, как дым, нужда, заботы, страх и отчаяние. Свобода, равенство и братство будут слу­жить связующим звеном не только между отдельными гражданами в каждой стране, но и между всеми стра­нами земного шара. Такова была, без сомнения, искрен­няя вера на заре нового буржуазного порядка. Люди серьезно и' честно полагали, что только феодализм мешает общему благу и что после его уничтожения непременно должно наступить время всеобщего счас­тья, воплощенное в.«железной» формуле неотчуждае­мых «естественных прав».

Новые идеалы впервые получили отражение в американской Декларации независимости, принятой 4 июля 1776 г., где заявлялось: «Все люди равны. У них есть неотъемлемые права, между прочим право на жизнь, свободу и счастье. Чтобы обеспечить людям эти права, были созданы правительства с согласия и с ведома управляемых». Семнадцать лет спустя во фран­цузской Конституции 1793 г. говорилось: «Целью об­щественного устройства является всеобщее счастье. Правительство создано для того, чтобы обеспечить людям пользование их естественными и вечными пра­вами».

В то же время век всеобщего счастья не мог насту­пить вместе с победой буржуазных революций хотя бы потому, что вышедший из недр феодального общества новый буржуазный порядок не упразднил классовых противоречий, а лишь поставил на место старых клас­сов новые и создал взамен старых новые условия по­рабощения и новые формы борьбы. Идеалы же оказа­лись слишком далеки от их реального воплощения на практике.

Более того, житейской философии раннего капи­тализма сопутствуют самые ужасающие методы накоп­ления капитала и извлечения прибыли. Так, Великоб­ритания и Голландия, рано вступившие на путь буржу-

[435]

азного развития, широко практиковали торговлю аф­риканскими рабами. Только в Ливерпуле в 1730 г. за­нимались перевозкой рабов 15 кораблей, в 1751 г. — 53, в 1760 г. — 74, в 1770 г. — 96, а в 1792 г. — 132. Там же, где местные туземцы мешали интересам капитала или не годились в рабы, их просто систематически истребляли.

К. Маркс в «Капитале» писал по этому поводу: «Трезвые виртуозы протестантизма — пуритане уста­новили в 1703 г. решением своей Ассамблеи (Законо­дательного собрания) премию в 40 фунтов за каждый индейский скальп и за каждого взятого в плен красно­кожего, в 1720 г. премия поднялась до 100 фунтов за каждый скальп, а в 1744 г., после того как какое-то племя в районе Массачусетского залива было провоз­глашено бунтовщическим, были установлены следую­щие цены: за мужской скальп, начиная с двенадцати­летнего мальчика, 100 фунтов новой чеканки, за плен­ного мужчину — 105 фунтов, за взятых в плен женщин и детей — 55, за женский и детский скальп — 50 фун­тов».

Небезынтересно заметить, что в эпоху расцвета торговли рабами, в середине XVIII в., британский пар­ламент даже провозгласил снятие скальпов и натрав­ливание на дикарей собак «средствами, кои сам Бог и сама природа дали ему в руки».

Очень скоро на место возвышенных и прекрасных идеалов «свободы, равенства и братства» пришли дру­гие — более приземленные и вытекающие из стремле­ния к наивысшей прибыли. Известный английский публицист и историк Томас Карлейль (1795— 1881) в своей работе «Прошлое и настоящее» (1843) так оха­рактеризовал современное ему общество: «У нас нет больше Бога. Божьими законами является один только принцип — принцип наивозможно большего счастья. Так как место старой религии надо было, однако, чем-нибудь заполнить, то нам дали новое евангелие, впол­не соответствующее пустоте и бессодержательности века, — евангелие мамоны [злой дух, идол, олицетво­ряющий сребролюбие и стяжательство, алчность и обжорство].

[436]

К странным поистине последствиям привело нас наше мамоново евангелие. Мы говорим об обществе, а стремимся к разъединению, к изоляции. Наша жизнь не взаимная поддержка, а взаимная вражда... Мы со­вершенно забыли, что расчет наличными — не един­ственная связь между людьми. "Мои рабочие голода­ют? — удивляется богатый фабрикант. — Разве я не нанял их на рынке по всем правилам и обычаям? Раз­ве я не заплатил им до последней копейки, что им следовало по договору? Какое мне еще до них дело?" Поистине, культ мамоны — печальная религия».

По мере завершения промышленной революции всепоглощающий дух наживы постепенно пропитал все европейское и американское общество, превратив в товар, по свидетельству современников, чувство и мысль, любовь, науку и искусство; все поступки и все отношения людей. Даже супругов связывают (по мне­нию того же Т. Карлейля — в 99 случаях из 100) только деньги. Действие капиталистического закона спроса и предложения требовало широкого вовлечения в про­изводство вольнонаемного труда, причем первоначаль­но, в первые десятилетия промышленного развития, положение европейского пролетариата оказалось ни чем иным, как замаскированным рабством.

Расширяющаяся фабрично-заводская промышлен­ность выбрала себе на первых порах самых покорных «рабов» — женщин и детей. Как замечал К. Маркс, «поскольку машина делает мускульную силу ненужной, она становится средством пользоваться рабочими, ли­шенными этой мускульной силы или отличающимися незрелым развитием тела, зато обладающими большой гибкостью членов. Женский и детский труд были по­этому первым словом капиталистического применения машин».

Масштабы и методы эксплуатации детей засвиде­тельствованы современниками. В конце XVIII в. Джон Фильден писал: «В Дербишире, Ноттингемшире и в особенности в Йоркшире недавно изобретенные маши­ны применялись на больших фабриках около рек, спо­собных привести в движение водяное колесо. Особен­ный спрос был на маленькие, ловкие пальцы. И сейчас

[437]

же возник обычай выписывать учеников (детей-сирот) из разных мастерских при приходских домах Лондона, Бирмингема и др. Тысячи маленьких беспомощных созданий от 7 и до 13—14 лет отправлялись, таким образом, на север.

Мастера обычно одевали учеников, обучали и ус­траивали их в ученическом доме около фабрики. Были приглашены надсмотрщики, которые должны были следить за их работой. В интересах этих надсмотрщи­ков было как можно больше истомлять детей работой, так как они сами получали тем больше, чем больше продукта они выбивали из них. Естественным послед­ствием была жестокость. Во многих фабричных окру­гах эти безобидные, лишенные покровительства созда­ния, всецело отданные во власть фабриканта, подвер­гались душераздирающим пыткам. Их мучили до крайности напряженной работой, их били кнутами, сажали на цепь и пытали с утонченнейшей жестокос­тью. Часто их морили голодом, а поднятый над ними кнут принуждал их к работе. Были отдельные случаи, когда они кончали с собой. Уединенные, красивые, ро­мантические долины Дербишира, Ноттингемшира и Ланкашира стали жуткими пустынями пыток и — ча­сто — убийств».

Детей покупали, как рабов: фабриканты обраща­лись в комитеты по призрению бедных в Лондоне и Бирмингеме и просили о присылке им бедных детей. Комитеты же охотно шли им навстречу, так как такие просьбы освобождали от необходимости заботиться о пропитании детей. В 1815 г. при обсуждении в британ­ском парламенте Билля об охране детей член палаты общин Горнер заявил: «Достоверно известно, что с другим имуществом одного обанкротившегося купца была объявлена к продаже и в самом деле продана группа фабричных детей. А два года тому назад перед Судом королевской скамьи разбиралось отвратитель­ное дело. Речь идет о нескольких мальчиках. Лондон­ский приход передал их фабриканту, а тот в свою оче­редь передал их другому. Несколько филантропов об­наружили их в конце концов в состоянии полного истощения. Несколько лет тому назад один лондонс-

[438]

кий приход заключил с ланкаширским фабрикантом до-mвор, в силу которого последний обязывался брать на каждые 20 здоровых детей одного идиота».

О колоссальных масштабах применения детского груда в Англии свидетельствует такой факт: в 1788 г. в ткацких мастерских работало 26 тыс. мужчин, 31 тыс. женщин и 35 тыс. детей, значительная часть которых была моложе 10 лет. Еще в 1865 г. в металлургической промышленности Бирмингема и окрестностей работа­ли 30 тыс. детей и 10 тыс. женщин. Такая же картина была характерна и для тех отраслей, где еще господ­ствовал кустарный способ производства, например, при изготовлении кружев.

В докладе комиссии, образованной английским парламентом в 1864 г., отмечалось: «В Ноттингеме ча­сто от 14 до 20 детей втиснуто в маленькую комнату не более 20 кв. футов, причем из 24 часов 15 уходили на работу, изнурительную вследствие однообразия и от­вращения к ней, на работу, протекавшую среди самых антигигиенических условий. Чем больше удлиняется рабочее время, тем чаще пускают надсмотрщицы в дело длинную трость в качестве возбуждающего средства. Постепенно дети утомляются, а к концу своего прикре-пощения к однообразному занятию, портящему зрение, изнуряющему своим однообразием тело, они становят­ся беспокойными, как птички. Настоящий рабский труд. В этой отрасли производства применяется труд даже детей, которым два или два с половиной года».

В производстве спичек почти исключительно ра­ботали дети в возрасте 6—10 лет. Доклад парламент­ской комиссии для расследования вопроса о детском труде, изданный в 1842 г., разворачивал, по словам Н. В. Сеньора, «самую ужасающую, когда-либо пред­стававшую глазам мира картину алчности, себялюбия и жестокости капиталистов и родителей, картину нуж­ды и вырождения, убийства детей и отроков».

При этом следует учитывать и тот факт, что про­мышленная революция имела своим результатом и многократное увеличение числа детей-сирот, что было характерно не только для Великобритании, но и для других стран Европы. Так, в 1810—1840-е гг. в Вене до

[439]

половины всех родившихся были рождены вне брака, доля же населения, состоявшего в браке, была крайне низкой. В конце 1840-х гг. были женаты лишь 10% ра­бочих деревообрабатывающей, 14% рабочих швейной и 16% рабочих металлургической отраслей промышлен­ности. В большинстве своем дети оказывались либо в приютах, которые были основаны, чтобы «не распро­странять детоубийства», либо у приемных родителей в деревне. Иногда приюты передавали детей на воспи­тание в крестьянские семьи (хэуслеры), для которых денежное пособие было желанным пополнением скуд­ного бюджета.

В 1856 г. 7356 детей появились в венском родиль­ном доме, что составило 83% внебрачных и примерно 36% всех детей, родившихся в столице Австро-Венгрии. Большинство детей содержалось в воспитательном доме бесплатно, что указывало на отсутствие средств у их матерей. Наиболее же здоровые и сильные из этих матерей обязаны были находиться в распоряжении воспитательного дома в качестве кормилиц. Что же касается сирот, оказавшихся в деревне, то там они едва ли могли впоследствии обрести приемлемые для жиз­ни условия и вынуждены были потому уезжать в цен­тры городской промышленности. Тем самым пролета­риат, лишенный семейной жизни, окольным путем осуществлял собственное воспроизводство, что оказы­валось крайне выгодно для стремительно богатевших предпринимателей, так как молодой рабочий, не имев­ший своего дома, родственников, стоил очень дешево.

Наряду с широким применением детского труда особым спросом пользовалась и рабочая сила женщин. Женский труд также представлялся привлекательным в сравнении с мужским в силу большей покладистости работниц. В сообщении о положении английских девушек, занятых в модных мастерских, относящемся к 1842 г., отмечалось: «Во время фешенебельного сезона, продол­жающегося около четырех месяцев, рабочий день, даже в лучших предприятиях, доходит до пятнадцати и даже — в случае спешных заказов — до восемнадцати часов. В большинстве магазинов рабочее время вооб-440 Ще не установлено, так что девушка никогда не имеет

[440]

для сна и отдыха более шести, а часто только трех или четырех, иногда даже только двух часов, работая от девятнадцати до двадцати двух часов, а порой — что бывает достаточно часто — всю ночь. Единственным пределом, положенным для их работы, является физи­ческая невозможность держать в руке иглу».

Не лучшими оказываются и условия жизни жен­щин-работниц: «Швеи обыкновенно живут в крошеч­ных мансардах, в страшной нищете, по несколько че­ловек в одной комнате, в ужасной тесноте, причем зимой одна только теплота тела служит им топливом». Преждевременные роды были самым обычным явле­нием. Большинство женщин рожали недоношенных или мертвых детей. Так, в Манчестере по статистике, со­бранной в 1840 г., в пролетарских кварталах 57% ново­рожденных не имели шансов достичь трехлетнего воз­раста; средняя же продолжительность жизни предста­вителя рабочего класса составляла 17 лет.

Член английского парламента лорд Эшли сообщал: «М. Г., двадцати лет, имеет двоих детей, младший еще грудной младенец, за которым ухаживает старший. Утром в пять часов она отправляется на фабрику, от­куда возвращается в восемь вечера. Днем молоко вы­текает из ее грудей так, что платье ее насквозь мокро. Г. В., имеет троих детей, уходит в понедельник в пять часов утра и возвращается только в субботу вечером в семь часов. Она буквально заявила: "Грудь страшно болела у меня, и я была вся мокрая от молока"».

Масса грудных младенцев погибала от опия. При­кованные к швейной машине матери, не имея возмож­ности ухаживать за своими детьми, были вынуждены «успокаивать» их сонными средствами. Выжившие же дети из-за недоедания обычно страдали золотухой и рахитом. Голод и нужда толкали родителей на жесто­кое обращение со своими детьми, нередко оборачивав­шееся убийством.

Т. Карлейль писал: «Суд присяжных в Стокпорте (Чешире) рассматривал обвинение, предъявленное отцу и матери, которые отравили трех своих детей, чтобы таким образом обмануть похоронное бюро на 3 фунта 8 шиллингов, подлежавших выдаче после смер-

[441]

ти каждого ребенка. Обвиняемые были осуждены. Власть, говорят, намекает на то, что это не единствен­ный в этом роде случай и что, быть может, лучше не докапываться до истины. Все это имело место в 1841 г. Прибавлю еще, что пять месяцев тому назад в Ливер­пуле была арестована женщина из Болтона, по той же причине отравившая троих своих собственных детей и двух пасынков [возможно, о ней впоследствии вспом­нит Шерлок Холмс в романе А. Конан Дойла «Этюд в багровых тонах»: "Поверьте, самая очаровательная женщина, которую я когда-либо видел, была повешена за убийство своих троих детей. Она отравила их, чтобы получить деньги по страховому полису"]».

Во Франции первая половина XIX в. ознаменова­лась фактическим возрождением крепостного права, распространившегося на рабочих. Так, каждый рабо­чий был обязан иметь удостоверение с именем, описа­ние внешности и указанием места работы («livret»), туда же вписывались долги рабочего. Этот документ служил своего рода паспортом, при отсутствии кото­рого человека могли посадить в тюрьму за бродяжни­чество. По закону 1854 г. при найме на работу в livret вводилась и пометка полиции. Лишь в 1890 г. данные удостоверения были, наконец, отменены. Кроме того, по Гражданскому кодексу Франции 1833 г. утвержда­лось, что в спорах о заработной плате преимущество всегда отдается хозяину перед рабочими, рассматри­вая последних как лиц второго сорта.

Отражением новых веяний стал и принятый в 1832 г. английский Закон о бедняках, направленный на лик­видацию общественных фондов помощи при местных приходах, которые обвинялись в «деморализации» нуждающихся. В законе, в частности, утверждалось, что основная масса бедняков склонны к праздности и бе­зответственности, а потому необходимо стимулировать их активность и трудолюбие. Таким стимулом призна­валось повсеместное учреждение работных домов. Отношение к беднякам как к бездельникам и тунеяд­цам впоследствии находит свое воплощение и в ху­дожественной литературе. Не случайно герой рома­на А. Конан Дойла «Затерянный мир» Рафлз Хоу, объяс-

[442]

ияя свое богатство, рассуждал: «Очень легко, напри­мер, просто раздавать деньги кому попало... Но я не хочу никого превращать в нищих попрошаек или при-11 инять какой-либо другой вред людям необдуманной бла­готворительностью. Я должен быть уверен, что истрачен­ные мною деньги приносят соответствующую пользу».

Надо заметить, что последствия закона 1832 г. были крайне противоречивы. С одной стороны, расходы на ока­зание помощи в общинах сократились с 1832 по 1844 г. на 30%, и работные дома вновь стали символом эпохи. С другой же стороны, реализация закона встретила ожесточенное сопротивление и рабочего класса, рас­ценившего работные дома как средство принуждения к тому, чтобы соглашаться на низкую зарплату и идти на уступки предпринимателям, и местных общин, не желавших устраивать у себя workhouses из-за их не­популярности и предпочитавших выплачивать пособия беднякам нелегально. Так, в 1844 г. 84% нуждающихся получали помощь вне работного дома.

Яркие примеры общего положения рабочего клас­са дает знакомство с исследованиями жилищных усло­вий. В 1866 г. английский врач Дж. Гунтер в своем докладе замечал: «Два пункта не подлежат сомнению. Во-первых, в Лондоне существует более двадцати боль­ших колоний, приблизительно в 10 тыс. человек каж­дая, отчаянное положение которых превосходит все, что только можно себе вообразить, и вызвано оно главным образом плохими жилищными условиями; во-вторых, состояние этих переполненных и разваливающихся домов гораздо хуже, чем 20 лет назад. Мы не знаем, как воспитывались дети до нашего века массового скопления бедноты, и надо быть смелым пророком, чтобы предсказать, на какое поведение можно рассчи­тывать со стороны детей, получающих ныне в стране воспитание, которое должно сделать их опасным клас­сом, так как дети проводят полночи без сна, в обществе взрослых, пьяных, циничных и сварливых».

В докладе парламентской следственной комиссии по вопросу о детском труде, представленном в 1864 г., говорилось: «Нет ничего удивительного, что среди населения, вырастающего в таких условиях, царят

[443]

невежество и пороки... Нравственность стоит здесь на чрезвычайно низком уровне... Значительное число ра­ботниц имеет незаконных детей, притом в таком не­зрелом возрасте, что даже люди, осведомленные в об­ласти уголовной статистики, приходят в ужас». Не случайно вплоть до 1870-х гг. среди английских рабо­чих держалась поговорка: «Большинство девушек не помнит, были ли они когда-нибудь невинны».

Новый буржуазный век превратил любовь в ходо­вой товар. Подлинным бичом стала проституция. В 1850-е гг. только в Лондоне насчитывалось около 24 тыс. проституток. Так, в 1885 г. комиссия верхней па­латы английского парламента констатировала: «Для комиссии не подлежит сомнению, что число малолет­них проституток возросло до ужасающих размеров во всей Англии, и в особенности в Лондоне... Большая часть этих несчастных жертв находится в возрасте от тринадцати до пятнадцати лет».

Начиная с конца XVIII в., в основе всех полицей­ских мер против проституции лежала главным обра­зом мысль охранить здоровье мужчин, потребителей проституции, для чего использовались регистрация проституток, врачебно-полицейский контроль за ними, учреждение домов терпимости или особых улиц, обла­вы на уличных проституток. Только в Мадриде в 1895 г. насчитывалось 300 домов терпимости. В Германии в конце XIX в. особенно много публичных домов было в Кельне, Гамбурге, Франкфурте, Любеке, Киле, Дор­тмунде, Эссене, Бремене, Мангейме и Нюрнберге. В некоторых городах (Франкфурте, Бремене, Гамбур­ге) целые улицы были заняты такими притонами.

Невероятного размаха проституция получила во Франции: в середине XIX в. в Париже официально было зарегистрировано 34 тыс. проституток. В 1810 г. во французской столице имелось 180 публичных домов, к 1870 г. их число снизилось до 145, а к началу 1890-х гг. — до 59. Однако причиной сокращения численности пуб­личных домов стало увеличение количества нелегаль­ных борделей, в которых в 1880-е гг., по оценкам поли­ции, работало до 15 тыс. женщин. Всего в течение 1871 — 444 1903 гг. более 150 тыс. женщин в Париже

[444]

зарегистрировались в полиции для занятий проститу­цией, но в тот же период времени было арестовано около 725 тысяч по подозрению в торговле своим те­лом. Учитывая масштабы неофициальной проституции, власти подчас способствовали «либерализации» нра­вов: так, в 1900 г. префект парижской полиции Лепин разрешил создание так называемых «домов свиданий» («maisons de rendezvous»), которые не требовали офи­циальной регистрации, если услуги не стоили дороже 40 франков. Кроме официальных публичных домов имелись и brasseries — уличные кафе, в которых рабо­тавшие девушки были доступны и посетители могли уводить их в гостиницу, но они проститутками не счи­тались. Те же функции выполняли некоторые парфю­мерные магазины, бани, массажные салоны и подоб­ные им заведения.

Полиция же в этой ситуации не столько боролась с проституцией, сколько пыталась ее регламентиро­вать. Так, каждый город устанавливал свои порядки и правила. Например, в Виши проститутка должна была сдать в полицейский участок три свои фотографии; в Сент-Этьене им запрещалось ходить по улицам иначе, чем в одежде «почтенных женщин»; в Отене и Мелене определялись прически, которые должны носить про­ститутки; в Марселе были созданы особые кварталы блудниц и т. д. Периодичность обязательных врачебных осмотров также варьировалась — от двух в неделю до двух раз в месяц. В результате бордель в XIX в. стал таким же обычным и естественным местом отдыха, как и любое другое, а основными потребителями продаж­ной любви оказывались несовершеннолетние юнцы, заполнявшие публичные дома в каникулярные и праз­дничные дни. Парижский врач Л. Фиа в 1880 г. свиде­тельствовал: «При нынешнем состоянии нравов редко можно встретить девственника старше 17 — 18 лет». Не меньшую роль здесь сыграл и поток порнографии, захлестнувший страну после изобретения фотографии.

Естественным следствием стало распространение венерических заболеваний, и особенно сифилиса. Писатель Г. Флобер в «Лексиконе прописных истин» сравнивал сифилис с простудой и замечал, что «все

[445]

страдают им в большей или меньшей степени». На рубеже XIX —XX вв. документы страховых компаний свидетельствовали, что сифилис становился причиной 15% смертных случаев, из-за сифилиса ежегодно до 40 тыс. детей рождались мертвыми, и он же был одной из главнейших причин сумасшествия. Как показывали врачебные отчеты, до половины сифилитиков зарази­лись в возрасте от 14 лет до 21 года, то есть еще будучи школьниками или студентами. В 1872 г. призывные комиссии обнаружили сифилис у 5 тысяч из 325 тыс. двадцатилетних парней, подлежавших призыву. Ситу­ация усугублялась неудовлетворительной организаци­ей лечения больных: в больницах не хватало мест для сифилитиков, медсестры отказывались ухаживать за ними, а факт публичного признания в своей болезни многих отпугивал. Серьезной помехой было и огром­ное число шарлатанов, предлагавших фиктивное лече­ние, объявлениями об услугах которых заполнялись стены общественных туалетов.

Положение дел стало меняться лишь в 1880-е гг., когда парижский врач Альфред Фурнье занял первую в стране кафедру венерических заболеваний и открыл специальную клинику, гарантировав конфиденциаль­ность лечения. Туда только в 1882 г. обратилось более 30 тыс. человек. Наконец, на рубеже XIX — XX вв. мно­жится число обществ блюстителей морали — возникли «Лига общественной нравственности», «Центральное общество против уличной распущенности», «Нацио­нальная ассоциация покровительства рабочим» и др.; в 1905 г. прошел первый конгресс против порногра­фии.

Особенно тяжким становилось положение рабоче­го класса в периоды экономических кризисов. Так, португальский майор Пийе, находясь несколько лет в плену в Англии, писал о последствиях экономического кризиса 1811 г.: «Я видел все ее мануфактуры нерабо­тающими, ее народ — терзаемый голодом и задавлен­ным налогами, ее бумажные деньги— утратившими доверие... Хозяева мануфактур, не имея более возмож­ности платить своим рабочим, выдавали им в качестве заработной платы изделия своих мануфактур, и эти

[446]

несчастные, чтобы добыть себе хлеба, тут же эти изде­лия продавали за две трети настоящей их цены». Дру­гой очевидец, Луи Саймон, восхищаясь индустриаль­ными успехами Великобритании, в то же время заме­чал, что «на обычную свою зарплату рабочий не может более обеспечить себя хлебом, мясом, одеждой, необ­ходимыми для содержания его самого и его семьи. Заработки рабочих хлопчатобумажной промышленно­сти... ныне составляют лишь четвертую часть того, чем они были 19 лет назад, хотя за этот промежуток все выросло в цене вдвое».

Так, 4 апреля 1866 г. газета «Standard» писала: «Ужасающее зрелище развернулось вчера на некото­рых улицах столицы... Толпа была очень внушительна. Вспомним, какие страдания приходится испытывать этой части населения. Она умирает с голоду. Их 40 тысяч. На наших глазах умирает без помощи с го­лоду 40 тысяч человек в одном из кварталов нашей чу­десной столицы, бок о бок с чудовищнейшим накопле­нием богатства. Эти тысячи врываются теперь и в другие кварталы. Всегда полуголодные, они кричат нам в ухо о своем горе, а крик их достигает небес. Они говорят нам о своих очагах, заклейменных печатью нужды, говорят нам о том, что для них невозможно найти работу и бесполезно просить милостыню. Тре­бования прихода довели даже местных плательщиков налога в пользу бедных до края нищеты».

В такие периоды кризисов единственным спасе­нием от голодной смерти становился работный дом (workhouse). В период кризиса 1866— 1867 гг. коррес­пондент газеты «Morning Star» замечал: «Мне стоило больших трудов протиснуться к воротам рабочего дома в Попларе, так как его осаждала изголодавшаяся тол­па. Она ожидала выдачи хлебных чеков, но время их раздачи не наступило. В одном этом работном доме получали пропитание 700 человек, среди которых было несколько сот, получавших шесть или восемь месяцев назад в качестве квалифицированных рабочих самую высокую заработную плату. Число их было бы вдвое больше, если бы многие, истощившие свои последние денежные средства, не предпочитали закладывать, что

[447]

у них имелось, вместо того чтобы обращаться за помо­щью к приходам».

Крайне низкими оказывались и доходы рабочих. В Англии с 1760 по 1815 гг. рост конъюнктуры и цен сопровождался непрерывным снижением реальной заработной платы трудящихся. Названные явления были характерны и для остальных стран Западной Европы, позднее Великобритании вступивших на путь буржуазного развития. Тем самым свобода, достигну­тая пролетариатом в XIX в., была во многом равносиль­на свободе подвергаться эксплуатации, а его равенство стало равенством перед голодом и лишениями.

Ужасающая ситуация, связанная с реальным по­ложением рабочего класса в западноевропейских стра­нах, не могла быть обойдена даже самими буржуазны­ми правительствами. Так, верхняя палата английского парламента сделала такое красноречивое заключение, проанализировав последствия применения конвейер­ной «потогонной» системы: «Едва ли возможно преуве­личить это зло! Заработка низших слоев рабочих едва хватает, чтобы хоть как-нибудь просуществовать. Ра­бочий день так продолжителен, что жизнь рабочего превращается в одну беспрерывную каторгу, жесто­кую и часто вредящую здоровью. Царящие здесь гиги­енические условия вредны не только для рабочего, но и для общественной жизни, в особенности в портнов­ском ремесле, где заразные болезни так легко переда­ются через платье, изготовленное в пропитанных за­разой мастерских. Мы делаем эти замечания в полной уверенности в их правдивости и считаем себя обязан­ными выразить свое удивление тем мужеством, с кото­рым эти страдальцы переносят свою судьбу. Мы не преувеличиваем вовсе с целью вызвать сострадание к ним».

Не лучшей оказывалась ситуация и в других стра­нах Европы. Так, на рубеже XIX —XX вв. протестант­ский пастор Гере исследовал условия жизни и труда кустарей Рудных гор в Германии. В частности, он пи­сал: «Нужда, никогда не прекращающаяся нужда — вот естественное последствие жалких условий труда для этого несчастного, бедного населения. В год они зара-

[448]

батывают 350 — 400 марок, другими словами, в день 1 марку и 7 пфеннигов. А семья — заметьте — часто состоит из более чем пяти голов. Часто на долю каж­дого члена семьи приходится не более 20 или 30 пфен­нигов. Этими деньгами приходится оплачивать жили­ще, одежду, отопление, освещение и прежде всего питание! Кто сам не видел своими глазами этой жиз­ни, тот не поверит».

Во Франции в начале 1830-х гг. работницам шел­ковой промышленности приходилось работать в лет­ние месяцы по 17 часов в день во вредных для здоро­вья цехах, куда не проникали солнечные лучи. Поло­вина девушек после нескольких лет такой работы неизбежно заболевали чахоткой.

Ужасающими являлись и жилищные условия. Так, в 1880-е гг. были обследованы квартиры горняков Остравского угольного бассейна. В среднем в кварти­рах насчитывалось только по две кровати, каждой из которых, как правило, пользовались два человека. Кроме кроватей были зарегистрированы и приспособ­ленные для сна предметы: составленные вместе лавки и стулья с соломенными матрацами, брошенные на пол матрацы, подстилки из сена и листьев и т. п. Малень­кие дети спали большей частью в колыбелях, детских колясках или в постели родителей, но также и в кор­зинах, сундуках или ящиках. Старшие дети спали, тес­но прижавшись друг к другу, на соломенных матрацах на полу или «в лучшем случае» в общих постелях.

Лишь в первой половине 1890-х гг. владельцы угольных шахт построили «поселки» и «ночлежные дома» (иначе называемые «рабочими казармами»), где в «общих» спальнях жили от 20 до 200 рабочих, кото­рые обеспечивались горячим питанием.

Но и тогда, когда предприниматели пытались улуч­шить жилищные условия своих рабочих, ситуация мало менялась. Так, во Франции в городе Кармо в 1866 г. горнодобывающая компания построила 91 дом для шахтеров (каждый с двумя комнатами и надворной постройкой), но найти жильцов удалось только для 20 из них из-за высокой арендной платы и требований компенсировать ущерб, причиняемый зданиям, за свой

[449]

счет. В Па-де-Кале шести крупнейшим горнодобываю­щим компаниям удалось привлечь в свои дома по той же причине лишь около половины своих рабочих.

Не следует, конечно же, считать, что все без ис­ключения представители буржуазного класса были начисто лишены чувств человеколюбия. Здесь случа­лись и яркие исключения из общего правила, приме­ром чему может послужить деятельность английского фабриканта-социалиста Роберта Оуэна (1771 — 1858). Выходец из бедной семьи, он благодаря удачной же­нитьбе в 20 лет стал совладельцем обширной прядиль­ной фабрики в Шотландии. Особое внимание им было уделено улучшению условий труда и быта рабочих, причем всему предприятию был придан вид артели, где основным стимулом к труду становилась материальная заинтересованность в его результатах. Не использовал­ся труд детей младше десятилетнего возраста. Был установлен десятичасовой рабочий день (по тем вре­менам — революционное нововведение).

При фабрике была организована школа для детей рабочих, где обучались как мальчики, так и девочки. В 1812 г. появилась первая работа Р. Оуэна «Об обра­зовании человеческого характера», где автор попытал­ся изложить свое видение идеального общественного устройства. По мнению Р. Оуэна, «изменение челове­ческого характера возможно только при перемене той общественной обстановки, в которой живет человек. Эта последняя перемена должна быть совершена по­средством улучшения материального быта масс и по­средством воспитания молодого поколения на совер­шенно новых началах». В 1818 г. предприниматель-идеалист даже представил два «адреса» об улучшении быта рабочего класса съехавшимся на Ахенский кон­гресс европейским монархам, оставшиеся без ответа. В них Р. Оуэн выдвинул идею создания самоуправля­ющихся поселков «общности и сотрудничества», ли­шенных частной собственности, классов, эксплуатации и т. п. В начале 1820-х гг. по инициативе Роберта Оуэна в Лондоне было создано «Кооперативное общество», принявшее его систему реформы быта и воспитания рабочих

[450]

Однако деятельность Общества, несмотря на на­личие могущественных покровителей (например, бра­га короля герцога Кентского), встретила серьезное противодействие как со стороны предпринимателей, гак и со стороны духовенства, обвинявшего Оуэна в материализме. В 1824 г. Р. Оуэн уехал в Америку, где также попытался реализовать свои идеи.

Усилия Р. Оуэна, соответствовавшие мечтаниям об идеальном устройстве общества, оказались исключе­нием. Основная масса буржуа вовсе не считалась с мнением рабочих, низведя их до полуголодного суще­ствования. Впоследствии английские историки С. Пол-лард и Д.У. Кроссли отмечали, что «два поколения были принесены в жертву созданию индустриальной базы».

Это имело следствием активизацию революцион­ных выступлений рабочего класса (первым оформлен­ным революционным пролетарским движением стал чартизм в Англии в 1830—1850-е гг., а самой яркой вспышкой — Парижская Коммуна в 1871 г.) и появле­ние новых социальных учений (социализма, марксиз­ма, анархизма), предлагавших разрешение социальных проблем путем создания нового общества.

Социалистические теоретики того времени виде­ли различные варианты преобразования современно­го им общества. Так, Анри Сен-Симон (1760—1825), предлагая передать власть «индустриалам» (то есть всем, кто трудится, в том числе и буржуа), ратовал за установление «меритократии» — системы, при кото­рой положение человека в обществе определяется его способностями, и государством управляет правитель­ство, состоящее из образованных и достойных людей.

Шарль Фурье (1772— 1837) полагал, что для дости­жения бесконфликтного общественного устройства человечество должно образовать «фаланстеры» — об­щины, насчитывающие примерно по 1620 человек раз­ного возраста, темперамента и благосостояния. Каж­дый фаланстер должен был включать в себя ферму, окружающую одно большое здание. В здании в одном крыле размещались мастерские, а в другом — жилые помещения, комнаты отдыха, столовые, ясли и библио­тека. Каждая община являлась самодостаточной, а

[451]

совместный труд всех без исключения жителей фалан­стера должен был упразднить социальное неравенство и конкуренцию. Любопытно то, что Ш. Фурье полагал, что самую грязную работу в общине будут выполнять дети, которые по природе своей «обожают пачкаться». В то же время, именно Ш. Фурье стал одним из теоре­тиков, предложивших новую систему воспитания де­тей — через деятельное развитие природных склонно­стей ребенка. Эксперименты по созданию фаланстеров проводились в разных странах мира: в 1840— 1850-е гг. во Франции появилась община маляров «Труд», в США известность получила община Брук-Фарм, а в России попытку организовать фаланстер предпринял в 1848 г. известный революционер М. В. Петрашевский.

Луи Блан (1811 — 1882) попытался совместить идеи Фурье об ассоциации со взглядами Сен-Симона на власть, особое внимание уделяя проблемам промыш­ленных рабочих и безработных ремесленников. Так, Л. Блан считал, что именно государство должно обра­зовать некое «министерство прогресса» и профинан­сировать создание «общественныхмастерских», кото­рые, будучи организованными на принципах социаль­ной справедливости и равенства, одолеют в честной конкурентной борьбе буржуазию.

Наконец, Пьер Жозеф Прудон (1809— 1865) про­пагандировал мирное переустройство общества путем реформы кредита и обращения, выдвинув идею созда­ния «Народного банка» для предоставления дарового кредита и организации эквивалентного обмена продук­тов труда мелких производителей. Особое внимание Прудон уделял проблеме «социального равенства», полагая, что равные возможности образования сдела­ют равными и в интеллектуальном отношении, но, од­новременно, категорически отрицая всякую возмож­ность равноправия мужчин и женщин.

Перечень идеологов, предлагавших свои вариан­ты социализма, можно было бы дополнить именами ныне малоизвестных теоретиков —Анфантен, В. Кон-сидеран, Ж. Мюирон, В. Эннекен, Э. Кабе, П. Леру, Бюше и др., но их взгляды разделялись лишь узким 452 кругом немногочисленных сторонников. Однако наи-

[452]

большее влияние во второй половине XIX в., и в осо­бенности после поражения Парижской Коммуны, об­ретает марксизм, предложивший вариант насильствен­ного, революционного переустройства общества.

Так, в «Манифесте Коммунистической партии», написанном К. Марксом и Ф. Энгельсом в 1848 г., от­мечалось: «Коммунисты считают презренным делом скрывать свои взгляды и намерения. Они открыто за­являют, что их цели могут быть достигнуты лишь пу­тем насильственного ниспровержения всего существу­ющего общественного строя. Пусть господствующие классы содрогаются перед Коммунистической Револю­цией. Пролетариям нечего в ней терять кроме своих цепей. Приобретут же они весь мир».

Среди первоочередных мероприятий, которые дол­жны были быть проведены после революции, Ф. Эн­гельс в работе «Принципы коммунизма» называл и такие: «Воспитание всех детей с того момента, как они могут обходиться без материнского ухода, в государ­ственных учреждениях и на государственный счет. Соединение воспитания с фабричным трудом. Соору­жение больших дворцов в национальных владениях, в качестве общих жилищ для коммун граждан, которые будут заниматься промышленностью, сельским хозяй­ством и соединять преимущества городского и сельс­кого образа жизни, не страдая от их односторонности и недостатков. Разрушение всех нездоровых и плохо построенных жилищ и кварталов в городах».

Появившись первоначально как крайне революци­онное учение в середине века, впоследствии к 1880 —1890-х гг. марксизм постепенно эволюционировал в сторону большей умеренности в связи с изменения­ми буржуазного общества (расширением политичес­ких свобод, ростом реальной заработной платы и др.). В конце XIX в. марксизм на Западе получил свое воплощение в формуле Эдуарда Бернштейна: «Движе­ние — все, конечная цель — ничто», означавшей при­оритет целенаправленных социальных реформ для постепенного врастания буржуазного общества в со­циализм перед насильственной ломкой существующих порядков путем социальной революции.

[453]

Однако на рубеже XIX-XX вв. в ряде стран уроки извлекла и буржуазия, в которой начали преобладать настроения реформизма, социального партнерства, классового мира; ее поведение становилось менее кон-фронтационным, более кооперативным. Если при этом и рабочий класс эволюционировал в ту же сторону (как, например, в Великобритании или в США), то возника­ли ситуации, названные В. Вайдлихом кооперативной демократией.

Одним из первых, кто проявил новое отношение к рабочим в среде предпринимателей, стал американ­ский автомобильный «король» Генри Форд (1863 — 1947), создатель «модели Т», предназначенной для сред­них американцев, производившейся в 1908— 1927 гг. и проданной в количестве 15 миллионов. Генри Форд стал первым, кто внедрил конвейер в автомобилест­роение, и в то же время первым, кто установил на своих предприятиях минимальный уровень заработ­ной платы и 8-часовой рабочий день. На заводах Форда была создана социологическая служба со шта­том 60 человек, что по тем временам было крупным новаторством.

В своей книге «Моя жизнь, мои достижения» Ген­ри Форд особое внимание уделил персоналу предпри­ятий. В частности, отмечалось, что «на наших фабри­ках телесные недостатки не являются основанием для отказа кандидатам на работу. Я того мнения, что на промышленном предприятии служащие — в среднем — должны обладать такими же качествами, как в любом слое человеческого общества; а ведь больные и калеки существуют везде и всюду выполняют какие-либо обя­занности, поскольку не содержатся за счет обществен­ной благотворительности, что допустимо, вообще го­воря, лишь в отношении психических ненормальных людей.

Слепой или калека, если его поставить на подходя­щее место, может выполнять совершенно туже рабо­ту и получать туже плату, что и здоровый человек. Мы не делаем для калек предпочтения, но мы показали, что они могут заработать себе полное вознаграждение. Во

[454]

иремя последнего подсчета у нас работало 9563 чело­века, стоящих в физическом отношении ниже средне­го уровня. Из них 123 были с изувеченной или ампути­рованной кистью или рукою, один потерял обе руки, 4 было совершенно слепых, 207 — почти слепых на один глаз, 37 — глухонемых, 60 — эпилептиков, 4 — лишен­ных ступни ног; остальные имели менее значительные повреждения».

Огромное значение Генри Форд уделял двум мо­ментам: производственной дисциплине («дисциплина везде строгая, но мелочных предписаний у нас нет») и чистоте заводских помещений («около 700 человек за­нято исключительно чисткой фабричных помещений, мытьем стекол и окраской; небрежность в поддержа­нии чистоты у нас так же преследуется, как и небреж­ность в работе»). Важно то, что спустя полвека после промышленного переворота американский промыш­ленник резюмировал: «Промышленность не требует человеческих жертв».

Другой представитель класса буржуазии — Фре­дерик Уинслоу Тэйлор (1856— 1915), выдающийся изоб­ретатель, ставший признанным «отцом научного ме­неджмента», в своей книге «Научная организация труда» отмечал: «Большинство людей полагает, что основные интересы предпринимателей и рабочих по необходимости противоположны. Научная организация управления, напротив, исходит из твердого убеждения в том, что истинные интересы тех и других вполне совпадают; что благосостояние для предпринимателя не может иметь места в течение долгого ряда лет, если оно не сопровождается благосостоянием для занятых в его предприятии рабочих».

В качестве одного их важнейших мероприятий, которое должно проводиться на любом предприятии, Ф. Тэйлор называл создание общества взаимного стра­хования от несчастных случаев, в котором должны участвовать и рабочие, и предприниматели. «Цель это­го общества двоякая, — писал Ф. Тэйлор, — во-первых, возмещение убытков пострадавшим рабочим и, во-вто­рых, удобный способ возвращения рабочим всех штра­фов, которые наложены на них в дисциплинарном

[455]

порядке, а также за порчу заводского имущества или испорченную работу».

Вообще проблеме штрафов автор уделял особое внимание, считая, что «каждый цент, взысканный в виде штрафа, должен быть тем или иным способом возвращен рабочим. Если хотя бы часть штрафа удер­живается предприятием, то почти невозможно удер­жать рабочих от мысли, что штрафование диктуется хотя бы отчасти желанием нажиться за их счет. А эта мысль причиняет такое зло, которое значительно пе­ревешивает все достоинства системы. Но если все штрафы в какой-либо форме возвращаются рабочим, то они принимают это как чисто дисциплинарную меру, но столь прямую, действенную и, безусловно, справед­ливую».

Большое внимание Ф. Тэйлор уделял и проблеме взаимоотношений предпринимателя и рабочих; он писал: «Предприниматель, который ходит по заводу в лайковых перчатках и боится испачкать руки или пла­тье, который либо говорит с рабочими снисходитель­но-покровительственным тоном, либо вовсе с ними не разговаривает, — такой предприниматель никогда не узнает истинных мыслей и чувств рабочих. Возмож­ность для каждого рабочего свободно высказать свое мнение и обсудить его с хозяевами — это лучший пре­дохранительный клапан; если к тому же начальники благоразумные люди и со вниманием выслушивают то, что рабочий хочет им сказать, то абсолютно нет ника­кого повода для забастовки и трудовых союзов. Ника­кую благотворительность (как бы широка они ни была) рабочий не ценит так, как мелкие проявления личного доброжелательства и симпатии, устанавливающие дру­желюбное чувство между ним и начальством».

Другой классик современного менеджмента Гар-рингтон Эмерсон (1853— 1931) в своей книге «Двенад­цать принципов производительности» отмечал: «Рабо­чий продает работодателю два различных вида своей собственности: во-первых, он продает свое время, а во-вторых,— свое умение. Его не следует обкрадывать ни на том, ни на другом». В качестве средств, способству­ющих поддержанию социального мира, Г. Эмерсон

[456]

называл два: премирование рабочих и повсеместное их участие в прибылях предприятия, выделяя в виде од­ного из важнейших принципов производительности «справедливое отношение к персоналу». Г. Эмерсон писал: «Почин в деле настоящей справедливости дол­жен исходить не от рабочих, а от работодателей».

Изменения ощущались и на уровне обыденного сознания. Так, в конце 1890-х гг. один марсельский судовладелец с огорчением писал: «Времена, когда все решал предприниматель, увы, прошли. Еще несколько лет назад мы обращались с рабочими почти что так, как хотели. И дела от этого не страдали. Что ж, с этим покончено... Рабочий открыл глаза или, по крайней мере, кто-то открыл ему глаза. Отныне мы должны с ним считаться. Так будем же благоразумны и мудры. Волна грозит захлестнуть нас. Не будем пытаться об­ратить ее вспять — это невозможно. Надо вниматель­но наблюдать за ее движением, строить плотины».

Таким образом, взаимоотношения буржуа и проле­тариев на протяжении XIX в. претерпели существен­ную эволюцию: к началу XX в. в развитых капиталис­тических странах в общественное сознание постепен­но внедряется мысль о возможности классового мира и сотрудничества, что проявилось, в частности, в акти­визации вмешательства государства в вопросы соци­альной политики и в появлении социального законода­тельства.

Надо заметить, что первые серьезные попытки законодательной охраны здоровья работающих были предприняты в конце XVIII в. в наиболее развитом промышленном центре Великобритании — Манчесте­ре. Усилиями врачей Т. Персиваля и Дж. Ферриера в 1796 г. было создано Манчестерское санитарное бюро, поставившее своей задачей как оздоровление условий труда и быта рабочих, так и законодательное ограни­чение продолжительности рабочего дня. Результатом деятельности Бюро стало появление первого фабрич­ного закона 1802 г., который хотя и игнорировался предпринимателями, но стал самой ранней попыткой улучшения санитарно-гигиенических условий труда пролетариата.

[457]

В 1830— 1840-е гг. положение работающих на ан­глийских фабриках привлекло внимание британского парламента. В 1832 г. был принят Билль об обследова­нии состояния фабрик, создавший условия для иссле­дований в области фабричной гигиены. В 1842 г. в результате работы парламентской комиссии лорда Эшли был принят акт, запретивший ночную работу подростков и детей, ограничивший их дневной труд и впервые установивший правительственную фабрич­ную инспекцию. Фабричные инспектора внесли боль­шой вклад в области эпидемиологии, коммунальной и пищевой гигиены на промышленных предприятиях.

Чуть раньше, в 1838 г., был проведен закон, уста­навливавший систему точных отчетов о родившихся и умерших, а также учредивший должности главных регистраторов в крупнейших городах. На его основе, по инициативе Т. Смита, в 1840 г. было создано Обще­ство оздоровления городов, а в 1842 г.— Общество улучшения жилищ рабочего класса. Наконец, в 1848 г. парламент принял закон об устранении санитарных вредностей и предупреждении заболеваний, по кото­рому в случае поступления жалоб на санитарные не­дочеты на предприятиях местные власти должны были принимать энергичные меры. На основании закона 1848 г. в промышленных центрах (Ливерпуль, Лондон и др.) учреждались должности санитарных врачей. Тогда же, в 1840-е гг., создается правительственное учреждение — Главное управление по охране здоро­вья, виднейшими деятелями которого были лондонские санитарные врачи (Дж. Саймон, Э. Чедвик). Итогом работы Главного управления стало появление иссле­дований, показывавших влияние условий труда и про­должительности рабочего дня на состояние заболева­емости и смертности среди рабочих, а также действие фактора недостаточного питания на здоровье бедноты.

Мероприятия первой половины XIX в. оказались довольно противоречивыми: с одной стороны, по заме­чанию Дж. Гунтера, «санитарно-полицейские законы остались мертвой буквой», так как их проведение было возложено в первую очередь на самих предпринима-

[458]

телеи; с другой — они положили начало проведению комплексных исследований в области социальной ста­тистики, показывавших реальное состояние дел на предприятиях английской промышленности. По срав­нению с другими европейскими странами английские фабричные и санитарные законы хоть в какой-то сте­пени контролировали действия промышленников. Не случайно К. Маркс отмечал, что «положение наших собственных дел [в Германии] ужаснуло бы нас, если бы наши правительства и парламенты назначали пе­риодически, как это делается в Англии, комиссии по обследованию экономических условий, если бы эти комиссии были наделены такими лее полномочиями для раскрытия истины, как в Англии, если бы удалось найти для этой цели таких же компетентных, беспри­страстных и решительных людей, как английские фаб­ричные инспектора, английские врачи...»

В то же время попытки выработки комплексного подхода в области социальной политики отмечаются в мероприятиях, которые были проведены в апреле-июне 1871 г. Парижской Коммуной. В Декларации Коммуны «К французскому народу» от 19 апреля 1871 г. стави­лась задача создания новой «коммунальной республи­ки», основывающейся на добровольном сотрудничестве «всех индивидуальностей, ввиду одной общей цели — благосостояния, свободы и безопасности всех». В доку­менте подчеркивалось, что революция означает конец «всего того, чему пролетариат обязан своим рабством, а Родина — своими бедствиями и страданиями». В ря­ду социальных зол назывались милитаризм, бюрокра­тизм, господство монополий, наличие привилегий и эксплуатация трудящихся.

Был создан Совет Коммуны, в составе которого имелось 10 комиссий, среди них Комиссия труда, про­мышленности и обмена, в задачи которой входило со­действие подъему промышленности и забота об обще­ственных работах, Комиссия продовольствия, заботив­шаяся о снабжении Парижа продовольствием при «самом детальном и самом полном учете всех продук­тов», имевшихся в магазинах столицы. Комиссия про­свещения, которой было поручено разработать рефор-

[459]

тельного и исключительно светского обучения».

Заслуживают внимания конкретные социально-экономические мероприятия, проведенные Коммуной. Так, 16 апреля 1871 г. появился декрет о брошенных и бездействующих мастерских, по которому рабочим и синдикальным палатам (профсоюзам) было поручено обследовать такие предприятия и составить проекты возобновления работ силами производственных ассо­циаций рабочих. Комиссия труда, промышленности и обмена должна была также учредить третейский суд, который в случае возвращения хозяев мастерских дол­жен был установить условия окончательной передачи предприятий рабочим ассоциациям и размер возмеще­ния, которые эти ассоциации должны были уплатить бывшим хозяевам. Речь, тем самым, шла не о конфис­кации, а о выкупе мастерских.

20 апреля декретом Коммуны была запрещена ночная работа в пекарнях, а 27 апреля были отменены произвольные штрафы и удержания из зарплаты ра­бочих. В последнем декрете особо подчеркивалось, что штрафы являются замаскированным понижением за­работной платы и служат интересам тех, кто их нала­гает. Декрет требовал выплаты зарплаты в полном размере как рабочим общественных предприятий, так и рабочим частных производств.

В мае 1871 г. Комиссия труда, промышленности и обмена разработала проект декрета об условиях труда рабочих, выполняющих заказы Коммуны. Декрет пре­дусматривал обязательное заключение договоров, пре­имущественно с рабочими корпорациями, на все виды работ, заказываемых Коммуной. При заключении та­ких «коллективных договоров», ставших впоследствии органичным институтом трудового права буржуазных стран, должна была указываться минимальная сдель­ная и поденная заработная плата рабочих, предвари­тельно согласованная с профсоюзом и делегациями Комиссии труда, промышленности и обмена и Комис­сии финансов.

К числу социально-экономических мероприятий Коммуны относится и установление рабочего контро-

[460]

ля над производством, введенного в национальной типографии, в почтовом управлении, в луврских ору­жейных мастерских по починке оружия. Ряд мер, про­веденных Коммуной, был направлен на повышение общего благосостояния граждан Парижа, находящих­ся в крайне бедственном положении из-за безработи­цы и нехватки продовольствия. Одной из первых за­дач, возложенных на местные муниципалитеты, стала организация общественного призрения. Были учреж­дены пенсии вдовам убитых в сражениях, независимо от того, состояли женщины в законном браке или нет, что стало шагом на пути эмансипации женщин.

Неоднократно возвращалась Коммуна к вопросу о квартирной плате. Сначала был принят декрет о зап­рещении выселения должников, затем задолженность была отменена с 1 октября 1870 г. по 1 июня 1871 г., а потом была проведена реквизиция пустующих квартир. Одной из самых сильных сторон в деятельности Ком­муны была широкая демократизация системы народ­ного образования: в основу школьной политики были положены принципы всеобщего, бесплатного, обяза­тельного, светского и всестороннего образования. Де­мократические преобразования коснулись также биб­лиотечного дела, художественных музеев, театров, ко­торые были переданы в ведение Комиссии просвещения.

Парижская Коммуна просуществовала всего 72 дня, но ее воздействие на развитие институтов демок­ратии и становление современной социальной поли­тики было несомненным. В то же время Коммуну нельзя рассматривать в качестве определенной эталонной модели самоуправления народа, применимой для орга­низации власти в демократических государствах и обеспечивающей их политическую стабильность, сво­боду дальнейших демократических преобразований, политический плюрализм и т. д.

Надо заметить, что «призрак коммунизма», бродив­ший, по выражению К. Маркса, во второй половине XIX в. по Европе, заставлял европейские правитель­ства идти на неоднозначные по своему содержанию мероприятия, что особенно характерно для Германии.

[461]

С одной стороны, в 1878 г. правительство «железного канцлера» О. Бисмарка добилось принятия рейхстагом закона «Против общественно опасных стремлений социал-демократов», названного впоследствии «исклю­чительным законом против социалистов». Поводом по­служили два покушения на императора Вильгельма II в 1871 и 1878 гг., в организации которых социал-демок­раты были безосновательно обвинены. После первого покушения в 1871 г. О. Бисмарк распустил рейхстаг и начал массированную атаку против инакомысля­щих. После второго покушения рейхстаг принял «ис­ключительный закон». Сам О. Бисмарк, выступая в печати, называл социалистов не иначе как «бандой убийц».

Закон 1878 г. запрещал все организации, «имею­щие целью посредством социал-демократических, со­циалистических и коммунистических стремлений свер­гнуть существующий государственный и обществен­ный строй». Такая формулировка была широко использована против профсоюзов, для разгона рабо­чих касс взаимопомощи, для запрета оппозиционных печатных изданий. Полиция и местные власти получи­ли право по собственному усмотрению запрещать со­брания и распространение политической литературы, объявлять «малое осадное положение» и высылать лиц, «опасных для общественной безопасности», из мест их «вредной деятельности». На основании закона в 1878 г. было введено «малое осадное положение» в Берлине, в 1880 г. — в Гамбурге, в 1881 г. — в Лейпциге, что дало правительству повод выслать из этих центров влияния социал-демократии 500 видных ее деятелей. СДПГ фактически была распущена, хотя ее фракция в рейх­стаге оставалась действующей.

Но одни только репрессивные меры против соци­алистов не могли принести желаемого эффекта, поэто­му О. Бисмарк, продлив действие «исключительного закона» 1878 г., проводит беспрецедентную по тем временам акцию — вводит комплекс тщательно разра­ботанных законов о социальном страховании: на слу­чай болезни (1881), в связи со старостью и инвалидностью (1883) и при несчастных случаях (1884). Действие

[462]

законов, однако, распространялось лишь на часть ра­бочих, за счет которых и проводилось само страхова­ние, что стало основанием для резкой критики в рей­хстаге со стороны видного деятеля СДПГ Августа Бе­беля.

В конце 1880-х гг. политика репрессий и непосле­довательного социального маневрирования О. Бисмар­ка зашла в тупик. 1889— 1890 гг. стали рекордными по количеству забастовок (более 1100), принимавших все более массовый характер. В этих условиях император Вильгельм II, претендовавший на роль «народного монарха», связывая рост стачечного движения с «от­сутствием заботы о рабочих со стороны большинства промышленников», вопреки сопротивлению Бисмарка отменил в 1890 г. «исключительный закон», что и стало поводом к отставке «железного канцлера». Одновре­менно отменялись всякие ограничения в создании и деятельности рабочих союзов и ассоциаций. В 1896 г. принимается Германское гражданское уложение, где впервые в европейской практике утверждались прин­ципы социальной справедливости и вводилось повсе­местное рабочее страхование.

Примеру Германии последовали и другие европей­ские страны. Так, в 1908— 1910 гг. широкие социальные реформы были проведены в Великобритании. Иници­атором их стала находившаяся в то время у власти либеральная партия во главе с Г. Асквитом. В апреле 1908 г. министерство торговли, в ведении которого находился рабочий вопрос, возглавил Уинстон Чер­чилль (будущий премьер-министр). Начав с установ­ления восьмичасового рабочего дня в угольной про­мышленности, У. Черчилль получил разрешение пре­мьер-министра на проведение комплекса законов, направленных на смягчение противоречий между ра­бочим классом и предпринимателями.

Первым таким законом стал закон о создании бирж труда. По замыслу министра биржи могли в какой-то степени уменьшить тревогу, существовавшую в стра­не в связи с ростом безработицы. Они должны были помочь безработным в подыскании работы, а предпри­нимателям в найме рабочей силы. Дело в том, что иног-

[463]

да имели место случаи, когда безработица в одном районе совпадала по времени с нехваткой рабочей силы в другом. Биржам труда надлежало способство­вать увеличению мобильности трудовых ресурсов. В то же время они освобождали предпринимателей от рас­ходов, связанных с набором квалифицированных ра­ботников.

За законом о биржах труда последовал закон о стра­ховании по безработице. Были введены пенсии для престарелых, а также страхование по болезни, инвалид­ности и в связи с увечьем на производстве. Стратегия либеральной партии состояла в том, чтобы предвосхи­тить требования рабочего класса и нейтрализовать вли­яние партии лейбористов, находившихся тогда в самой левой части британского политического спектра.

Несколько иначе развивались события во Франции, где в последней четверти XIX в. на официальном уров­не была провозглашена доктрина солидаризма, предте­чей которого можно считать популистскую программу Наполеона III, пришедшего к власти в декабре 1848 г. и пользовавшегося в начале своего правления большой популярностью в народе. Социальные задачи Наполео­на включали в себя самые распространенные идеи времени, так и оставшиеся на бумаге: предоставление талантливым людям возможности сделать карьеру; по­степенное стирание классовых границ; отмена всех привилегий; всеобщее процветание; рабочие места и социальные блага для рабочего класса; дешевые креди­ты и снижение налогов для крестьянства; строительство грандиозных общественных сооружений и т. п.

Однако именно во Франции в 1870—1890-е гг. нарастает лавина критики либеральных принципов свободы воли и действий. Так, Анри Марион в работе «Нравственная солидарность (эссе по прикладной психологии)» (1880) заявил, что нравственный прогресс не может происходить сам собой и требует активной организации, так как свобода человека в действитель­ности ограничена. Шарль Жид в работе «Принципы политической экономии» (1883) отмечал, что ортодок­сальная либеральная экономика себя дискредитировала, а Леон Буржуа, возглавивший радикальное мини-

[464]

стерство в 1895 г., сказал, что Декларацию прав чело­века следует дополнить декларацией его обязанностей. Индивидуализм и свобода, по мнению Л. Буржуа, яв­лялись злом и иллюзией, позволявшими богатым угне­тать бедных. Наконец, Эмиль Дюркгейм в «Разделении труда» (1896) обличал современное ему общество как распадающееся от «аномии» и для сохранения един­ства страны необходима новая мораль и новая соци­альная организация.

Именно Л. Буржуа принадлежит заслуга разра­ботки новой доктрины, впитавшей в себя новые вея­ния и идеи, в основе которой лежали идеи социально­го долга, солидарности и квазидоговора. По мнению Л. Буржуа, не существует абсолютно свободных от общества людей, все так или иначе должны друг дру­гу и эти долги следует возвращать. Таким образом, богатые должны бедным, а добровольная благотворительность должны быть заменена обязательной соли­дарностью. Государство же с помощью должно при­нудить людей возвращать долги. Механизмом перераспределения доходов признавался высокий подоходный налог, компенсирующий последствия социального неравенства. В то же время, по утверж­дению Л. Буржуа, идеалом солидаризма является сво­бодная личность, чья собственность становится «про­должением и гарантией свободы». Тем самым, солидаризм требовал от людей сотрудничества не для производства или распределения благ, а для того, чтобы застраховаться от жизненных рисков. С этих позиций равная заработная плата невозможна и не­ желательна, но минимальная зарплата необходима во имя справедливости, а страхование на случай болез­ни, несчастного случая или безработицы — обще­ственный долг. Налоги должны вводиться не для вы­равнивания доходов, а в целях предоставления обще­ственно необходимых услуг, но вклад каждого должен быть пропорционален его доходу. Иными словами, Л. Буржуа рассматривал общество как огромную компа­нию взаимного страхования, которая помогает неиму­щим, но позволяет каждому человеку свободно выби­рать свой жизненный путь.

[465]

На практике солидаризм берет свое начало с реор­ганизации помощи беднякам. К началу 1870-х гг. уже существовал институт для решения вопросов бедности в лице бюро материальной помощи, которые должны были распределять помощь под руководством местных мэров. Но такие бюро были созданы только в 13367 из 35989 ком­мун, охватив лишь 60% населения; в среднем бюро тра­тили всего 28,6 франка в год на человека в Париже и 14,9 франков— в провинции. В 1886 г. при Министерстве внутренних дел было создано специальное бюро для решения вопросов государственной помощи во главе с Анри Моно, начавшее свою деятельность с призывов помогать больным, немощным, детям и престарелым. Было основано несколько обществ и с 1894 по 1911 г. проведено пять национальных конгрессов.

По закону 1893 г. люди, лишенные средств, могли бесплатно получать медицинскую помощь, а от коммун правительство потребовало составить списки нужда­ющихся в помощи. К 1897 г. списки получавших по­мощь включали 1,9 млн человек, и 13 млн франков было распределено в виде медицинской помощи между 700 тысячами, что, правда, составило лишь 19,5 франков в год. В то же время, обнаружились серьезные изъяны законодательства: так, неизлечимо больные исключа­лись из списков нуждающихся в медицинской помо­щи, и таких больных тут же отправляли из больницы домой умирать, как только их объявляли неизлечимы­ми. Более того, ситуация была такова, что для предос­тавления старику бесплатной помощи, его следовало признать виновным в нищенстве, а бесплатное меди­цинское обслуживание не сопровождалось выплатой компенсаций за потерю зарплаты. Наконец, в 1905 г. был принят закон о внедрении «услуг социальной со­лидарности», по которому предусматривалось оказание помощи больным старше 70 лет. В результате к 1914 г. на выплату пособий расходовалось до 100 млн фран­ков в год, а число их получателей превышало пол­миллиона человек. При этом потенциальные получате­ли помощи должны были доказать, что не могут рабо­тать, а при выдаче ничтожных пособий учитывались сбережения нуждающегося.

[466]

Вторым «актом солидарности» стал закон 1898 г. о страховании от несчастных случаев на производстве независимо от того, кто был в них виновен. В то же время, страхование не являлось обязательным и зат­рагивало лишь те отрасли промышленности, где ис­пользовались станки, и исключало болезни, приобре­тенные на производстве.

В 1910 г. после почти десятилетних обсуждений был принят закон о пенсиях, по которому по достижении 65-летнего возраста рабочие получали пенсии из осо­бого фонда, составлявшимся наполовину из взносов работодателей и рабочих и наполовину из взносов го­сударства. В 1912 г. пенсионный возраст был снижен до 60 лет. Кроме того, на получение пенсии могли рассчитывать и те, кто не выплачивал страховых взно­сов, но в размере не более 100 франков в год.

Особое место в доктрине солидаризма заняло уре­гулирование трудовых конфликтов на производстве. Еще в 1864 г. был принят закон, позволявший рабочим объединяться и бастовать для улучшения своего поло­жения; в 1867 г. разрешалось создание обществ с ог­раниченной ответственностью, не заручаясь никакой правительственной поддержкой. В середине 1880-х гг. была создана Национальная федерация профсоюзов, а несколько позднее, в начале 1890-х гг., конкурирую­щая и более радикальная Федерация домов профсою­зов. Хотя профсоюзы контролировались социалиста­ми, были выделены значительные правительственные субсидии на их организацию, осевшие, как показали финансовые проверки 1891 г., в основном в карманах профлидеров.

В противовес профсоюзам доктрина солидаризма предложила создание Советов сведущих людей в каче­стве арбитражных судов для разрешения споров меж­ду работодателями и рабочими. По закону 1892 г. такой арбитраж был добровольным, а предложения прави­тельства сделать его обязательным встретили ожесто­ченное сопротивление как со стороны фабрикантов, так и со стороны рабочих. В результате был создан Выс­ший совет по труду при Министерстве внутренних дел, состав которого (по закону 1899 г.) формировался на

[467]

равных правительством, профсоюзами и организаци­ями работодателей. Параллельно при Министерстве торговли было образовано Управление труда, функция которого состояла в сборе информации об условиях труда на промышленных предприятиях.

Итогом работы правительства стало принятие за­кона 1892 г. об ограничении продолжительности рабо­чего дня для женщин и подростков в возрасте 16—18 лет одиннадцатью часами в день^для детей в возрасте 13— 15 лет — десятью часами и запрещении работы на производстве детям, не достигшим 13-летнего возрас­та. Важным положением закона стало установление одного выходного дня в неделю. Тем самым было уста­новлено несколько продолжительностей рабочего дня, и контролировать его соблюдение оказалось практи­чески невозможно. Новый закон 1900 г. ограничил продолжительность рабочего дня на тех предприяти­ях, где работали женщины и дети, десятью часами (включая, кстати, и мужчин), но работодатели его про­игнорировали. Наконец, в 1905 г. был установлен 8-часовой рабочий день для шахтеров.

Доктрина солидаризма не привела к радикально­му решению социальных конфликтов, более того, реа­лизация социальных законов была далека от того, что заявлялось в официальных документах. Попытки пре­вратить страну в общество взаимного страхования были больше утопичными и нереальными. Тем не ме­нее данная доктрина оказала существенное воздей­ствие на дальнейшее становление и развитие институ­тов социального контроля и регулирования в европей­ских странах.

Таким образом, к началу XX в. наблюдается ста­новление социального законодательства в ведущих европейских странах, получает широкое распростра­нение социальное страхование на случай трудового увечья или профессионального заболевания. К рискам, подлежавшим обеспечению, были причислены инва­лидность, старость, болезнь, частично (в некоторых отраслях промышленности) безработица.

[468]