Глава №2 этапы реформирования системы изоляции во второй половине XVIII века

Таким образом, в теории изоляция как всеобъем­лющая система, поглощавшая изгоев общества, подо­шла к своему логическому концу. Однако на практике, в реальной жизни, реформирование и определение нового места и роли изоляторов происходило постепен­но и не столь гладко. Можно говорить (на примере Франции и, отчасти, Англии) о трех этапах.

1. 1760—1785 гг.: попытки реорганизации суще-ствующей системы изоляции на новых, более проду­манных и приспособленных к жизни началах.

Речь на этом этапе шла лишь об улучшении сани­тарно-гигиенического состояния изоляторов, которые рассматривались как вероятная причина заражений, болезней, всех нечистот и пороков, отравлявших атмос­феру города. В этой связи все места заключения (гос­питали, смирительные и работные дома) должны быть максимально изолированы, а воздух вокруг них должен быть чище. В 1760— 1770-е гг. во Франции появляется масса литературы о необходимости проветривания гос­питалей; в ней также разрабатываются медицинские проблемы заражения.

В то же время на данном этапе об упразднении изоляторов даже не заговаривают, напротив, королев­ским ордонансом 1764 г. было предписано открыть во Франции «дома призрения нищих», а в сентябре 1767 г. было принято соответствующее постановление Госу­дарственного совета: «Должно подготовить и основать в различных финансовых округах королевства закры­тые дома, дабы принимать в них всех подозрительных. Содержащиеся в сказанных домах будут получать пищу и обеспечиваться за счет Его Величества». В 1768 г. по всей стране было открыто 80 домов призрения нищих,

[390]

но по своей структуре и целям они во многом повторя­ли общие госпитали. Так, по уставу лионского дома призрения, в него направлялись 1) бродяги и нищие, приговоренные к тюремному заключению; 2) девицы легкого поведения, сопровождающие войска; 3) част­ные лица, задержанные по приказу короля; 4) поме­шанные, как бедные и всеми покинутые, так и те, чье содержание будет оплачиваться.

Новоявленные «дома призрения» тем самым мало отличались от заведений Общего госпиталя. Так, по опи­санию Л.-С. Мерсье, здесь царила та же нищета, то же смешение всех и вся, та же праздность. Он писал: «Эти новоявленные тюрьмы были выдуманы, чтобы побыст­рее очистить улицы и дороги от нищих, дабы нельзя было созерцать невыносимого убожества по соседству с не­выносимой роскошью. Самым бесчеловечным образом их помещают в мрачные, зловонные жилища и предостав­ляют самим себе. От безделья, скверной пищи, скучен­ности несчастные вскоре гибнут один за другим».

В 1776 г. решением Государственного совета была назначена специальная комиссия для изучения того, «в какой степени поддаются улучшению различные госпитали Франции». Вскоре одному из членов комис­сии, Вьелю, было поручено реконструировать одиноч­ные камеры в Сальпетриере. Работа комиссии еще более активизировалась работа после проверки Обще­ го госпиталя в 1780 г. по поводу «гнилостной горячки». Тогда в Париже распространилась эпидемия ка­ кой-то болезни: поползли слухи, что источником болез­ни стал Общий госпиталь и что хорошо бы сжечь его вместе с обитателями. Проверочная комиссия, отправ­ленная в госпиталь, сделала вывод, что там свирепству­ет «гнилостная горячка», вызванная скверным каче­ством воздуха. Однако комиссия отрицала, что перво­причина болезни в самих заключенных, сделав вывод, что причиной являлась просто плохая погода, а в Об­щем госпитале дело обострило скверное санитарное остояние и скученность людей. «Начавшие распрос­траняться слухи о некоей заразной болезни, способной перекинуться на столицу, лишены основания», — заключала комиссия в своем докладе.

[391]

Тем не менее, речи о ликвидации системы изоля­торов еще не идет, более того, один из членов королев­ской комиссии, созданной в 1776 г., аббат Демонсо, писал в 1789 г. о необходимости создания «стерильной» больницы-клетки и использования ее в качестве ору­дия нравственного воспитания — «образцово-показа­тельного зрелища неприглядных последствий амора­лизма». «Сии принудительные богадельни суть приюты столь же полезные, сколь и необходимые, — замечал Демонсо, — Вид сих сумрачных мест и содержащихся в них преступников весьма способствует предостере­жению чрезмерно беспутной молодежи от подобных проступков, подлежащих справедливому порицанию; таким образом, предусмотрительные отцы и матери семейств должны еще в раннем детстве познакомить чад своих с этими ужасными, отвратительными места­ми, где преступление заковано в цепи омерзения и стыда, где человек, выродившийся в самой сущности своей, лишается, зачастую навсегда, тех прав, какие он приобрел в обществе».

В то же время, в 1760— 1770-е гг., во французском обществе появлялись и иные оценки системы изоля­ции. Так, Мирабо писал: «Самые гнусные и безмерные преступления свершаются здесь над самою личностью узника; мы слышим об известных пороках, которым часто вполне открыто и даже публично предаются в общей зале тюрьмы, о пороках, каковые в наше благо­приличное время мы не смеем даже называть. Гово­рят, что значительное число узников возвращаются, совершенно подобными женщинам по своим нравам, растлеваемы и растлевают других, что они возвраща­ются из сего непотребного святилища погрязшими в скверне своей и помешательстве, утратив всякий стыд и готовые совершать преступления любого рода».

Герцог де Ларошфуко-Лианкур замечал после сво­его посещения Сальпетриера: «Когда посетили мы исправительную палату, каковая есть помещение, от­веденное в доме для высшего наказания, здесь содер­жалось 47 девиц, в большинстве чрезвычайно юных и не то чтобы по-настоящему виноватых, а скорее совершивших опрометчивые поступки. И повсюду нам

[392]

встречалось то же смешение возрастов, то же возму­тительное соседство юных легкомысленных девиц с женщинами, закосневшими в пороке, которые не мо­гут научить их ничему, кроме искусства самого раз­нузданного разврата и испорченности».

Тем самым, изоляция постепенно изживала самое себя и доказывала свою полную несостоятельность. К сходным выводам приходят и в Англии. Здесь по проекту Купера 1765 г. появился ряд заведений-изоля­торов в сельской местности, где под наблюдением дво­рянства и духовенства содержались нищие. Заведения включали в себя лечебницы для больных бедняков, мастерские для здоровых и исправительные дома для тех, кто будет уклоняться от работы.

Однако уже в начале 1780-х гг. большинство ново-созданных заведений было упразднено, а меньшая часть превращена в госпитали для стариков и боль­ных. В 1782 г. Актом парламента «О наилучшем обес­печении и занятости бедняков» муниципальные влас­ти были лишены своих полномочий в вопросах, касав­шихся призрения нищих. Отныне во всех приходах назначались «надзиратели» за бедняками, управлявшие работными домами, а также инспектора по контролю и организации дела в workhouses. Кроме того, наряду с последними создавались так называемые poorhouses, дома для бедняков, которые предназначались для тех, «кто сделался неимущим по возрасту, по болезни либо увечью и неспособен собственным трудом обеспечить свое существование».

Направление нищих и в работные дома, и в дома для бедняков давал инспектор, но «здоровые» нищие туда не помещались: им следовало как можно быстрее предоставить работу, отвечавшую их силам и способ­ностям. Инспектор также был обязан впоследствии проверить, что работа их должным образом оплачива­ется.

II. Вторая половина 1780-х гг.: попытки некоторо­го ограничения практики изоляции.

Во второй половине 1780-х гг. французские власти попытались искусственно ограничить самую практику изоляции. Так, министерство внутренних дел разосла-

[393]

ло запрос управляющим заведений Общего госпиталя с просьбой сообщить, какого рода заключенные содер­жатся в различных изоляторах и каковы мотивы их заключения. По распоряжению министерства часть заключенных подлежала освобождению после одно-двухгодичного заключения, а именно «те, кто, не со­вершив ничего такого, что могло бы повлечь суровые меры, к коим были они приговорены законом, преда­вались чрезмерному вольнодумству, разврату и мото­вству».

Не подлежали освобождению «узники, помешан­ные в уме, чье тупоумие не позволяет им правильно вести себя в обществе либо же чье буйство представ­ляет опасность для окружающих. В отношении оных должно лишь убедиться, по-прежнему ли пребывают они в том же состоянии, и если признано будет, что свобода их пагубна для общества или что она — благо­деяние, бесполезное для них самих, то, как ни при­скорбно, их следует содержать в заключении и далее». Таким образом, практика изоляции была ограничена в отношении всего, что касалось прегрешений против морали, семейных конфликтов, вольнодумства в его «легких» формах, но изоляция сохранилась для безум­ных и нищих.

В 1785 г. появляется «Инструкция касательно спо­соба управлять поведением помешанных и пользовать их». Фигура безумца оказывается в фокусе как благо­творительности, так и практики изоляции.

Конечно, безумцам, как и всем, кто не способен сам обеспечивать свои нужды, необходима благотворитель­ность, в которой проявляется естественное человечес­кое сострадание: «Долг общества — оказывать безус­ловную поддержку и обеспечивать самый тщательный уход тем, кто наиболее слаб и наиболее несчастен; именно поэтому дети и умалишенные всегда окруже­ны были общественной заботой».

Однако сочувствие, которое любой человек есте­ственно испытывает к детям, есть влечение позитив­ное; что же касается безумцев, то жалость к ним сразу же уравновешивается и даже перекрывается ужасом, который нельзя не испытывать перед лицом их чуждо-

[394]

го всему человеческому существования, перед их при­ступами неистовства и буйства: «Все мы принуждены избегать их, дабы избавить себя от душераздирающего зрелища тех омерзительных примет забвения ими соб­ственного разума, какие запечатлены на лице их и теле; к тому же боязнь их неистовства удаляет от них всех, кто не обязан оказывать им поддержку».

Таким образом, следовало найти некий «средний путь» между долгом благотворительности и теми за­конными опасениями, что вызваны реальным страхом перед безумцами. Не случайно поэтому английский поэт и критик Сэмюэль Джонсон (1709— 1784) замечал: «Если бы в эту комнату ворвался сумасшедший с пал­кой, мы бы с вами, разумеется, пожалели бы его, одна­ко первым нашим побуждением было бы позаботиться не о нем, а о себе; сначала мы бы повалили его на пол, а уж потом пожалели». Естественной становится бла­готворительность «на расстоянии», в пространстве, которое было полтора века назад было предусмотрено для изоляции. Возникает и новое назначение изоля­ции — стать линией компромисса между чувством и долгом, между состраданием и ужасом.

Изоляция стала играть две важнейшие функции: с одной стороны, функцию врачебного ухода и лечения слабоумных, за которыми неспособны присматривать неимущие семьи; с другой — функцию «исключения из общества». В то же самое время изоляция уже не вы­ступает полным и абсолютным уничтожением свобо­ды. Конечно же, ее первейшая цель — пресечь любые контакты безумца с миром разума, и в этом смысле она остается заточением; но она должна иметь выход «вов­нутрь», в то пустое пространство, где безумие могло бы обрести свободу самовыражения. Таким образом, выясняется основная задача заточения — дать сумас­шедшему шанс успокоиться, не пытаясь его к чему-то принуждать. Постоянное подавление .вызывало в бе­зумцах ответные реакции: насилие, ярость, буйство, отчаяние, позволявшие отождествлять сумасшедших с дикими зверями. Теперь же верх берет иная ориента­ция — образ безумца сближается с домашним живот­ным или с малым, неразумным ребенком.

[365]

В конце XVIII в. появилась лечебница в Сен-Люке близ Парижа — прообраз психиатрической больницы. В 1793 г. главный врач приюта и больницы для преста­релых, инвалидов и душевнобольных Филипп Пинель получил разрешение Конвента на проведение рефор­мы в содержании умалишенных, в результате которой были отменены методы насилия (цепи, наручники, го­лод, избиения), введены больничный режим, врачебные обходы, лечебные процедуры, трудотерапия. Наконец, больной получил полную свободу внутри изолятора. Современники замечали, что «безумец предоставлен сам себе, выходит, если хочет, из своей одиночной палаты, бродит по галерее либо отправляется на посы­панную песком прогулочную площадку. Снедаемый возбуждением, он нуждается в постоянном переходе из замкнутого пространства в открытое, дабы иметь возможность в любую минуту повиноваться целиком овладевшему им побуждению».

Итогом таких изменений стало возникновение на рубеже XVIII - XIX вв. психиатрических клиник, а ле­чением безумных наконец-то занялись врачи. Однако не стоит представлять процесс изменения отношения к безумию стремительным: первый в Европе закон, ох­раняющий права психически больных людей, был принят во Франции только в 1838 г., а система «откры­тых дверей», пропагандируемая Ф. Пинелем и его последователями [Ж. Эскиролем, Дж. Конолли, В. Гри-зингером и др.), повсеместно вводится лишь в 1870 — 1880-е гг. Еще в первой половине XIX в. в медицине сохранялись прежние оценки безумия. Так, в Герма­нии вплоть до конца 1830-х гг. господствовала школа «психиков», полагавших, что психическая болезнь воз­никает от злой воли, греховности человека, действия злого начала.

III. 1789—I793 гг.: полная реорганизация системы изоляции во Франции.

В «Декларации прав человека и гражданина», при­нятой Учредительным собранием, было зафиксировано: «Никто не может быть подвергнут аресту либо задер­жанию иначе, чем в случаях, предусмотренных законом, и в формах, им установленных. Законом должны допус-

[396]

каться лишь наказания, явно и строго необходимые, и никто не может быть наказан иначе, чем по закону, принятому и обнародованному до совершения преступ­ления и примененному в установленном порядке».

Тем самым, следуя духу Декларации, сама эпоха изоляции подошла к концу: сохранялось только тюрем­ное заключение, в котором на тот момент содержались осужденные преступники либо безумцы. Для осмотра парижских изоляторов Комитет по нищенству Учреди­тельного собрания назначил специальную комиссию из пяти человек, возглавил которую герцог де Ларош-фуко-Лианкур. В декабре 1789 г. последний представил свой отчет, в котором высказал убеждение, что присут­ствие безумцев приносит в смирительные дома дух упадка и грозит низвести обитателей изоляторов до положения, недостойного человека. Смешение же пре­ступников и сумасшедших — свидетельство «величай­шего легкомыслия» властей и суда.

Герцог де Ларошфуко-Лианкур писал: «Подобная беспечность не имеет ничего общего с просвещенным и заботливым состраданием к несчастью, несущим ему все возможное облегчение. Возможно ли, желая помочь нищете и горю, мириться с картиною упадка человеч­ности?» Именно поэтому, по убеждению Лианкура, для безумцев следует предусмотреть институт отдельной, только для них предназначенной, изоляции; в то же время такая изоляция еще не соотнесена со сферой медицины, а относится к сфере благотворительности. «Однако же из всех несчастий, удручающих человеч­ность, состояние безумия принадлежит к тем, что по праву заслуживает наибольшего сострадания и снис­хождения; именно это состояние по праву должно быть окружено наибольшей заботой; когда нет надежды на излечение сих несчастных, остается еще множество способов лаской и хорошим обхождением доставить им хотя бы сносное существование». Статус безумия в данном отчете предстает двойственным: с одной сто­роны, необходимо оградить население изоляторов от опасностей, сопряженных с его присутствием, а с другой — сделать его объектом благодеяний и особой благотворительности.

[397]

Что же касается остальных, тех, кто до сих пор содержится в изоляторах, то Ларошфуко-Лианкур под­черкивал в своем отчете, что подавляющее большин­ство лиц, находящихся в «госпиталях», могли бы полу­чать уход на дому. «Из 11 тысяч бедняков подобное вспомоществование могло бы быть оказано приблизи­тельно восьми тысячам человек, иначе говоря, детям и лицам обоего пола, каковые не являются ни арестанта­ми, ни помешанными, ни бессемейными».

Изживание практики изоляции в отношении здо­ровых бедняков не происходило беспрепятственно. Так, Национальному собранию предлагались проекты со­здания «идеальных» исправительных домов: проекты Бриссо и Мюскине. В них рисовались картины испра­вительных домов, функционирующих безо всяких пре­пятствий и недоразумений, где весь механизм испра­вительных работ мог бы работать в «чистом виде». В проектах выстраивалась целая пирамида всевозмож­ных работ и взысканий. Кроме того, эти идеальные крепости никак не должны были соприкасаться с ре­альным миром: они должны быть целиком замкнуты на себя, жить только за счет внутренних ресурсов.

Так, например, Бриссо нарисовал проект совер­шенного исправительного дома, геометрически пра­вильный и согласующийся и с нормами архитектуры, и с нормами морали. Две стороны здания, которое должно быть квадратным, будут отведены для «зла» в его «смягченных» формах: по одну сторону — женщи­ны и дети, по другую — должники; им будут предос­тавлены «приемлемые постели и пища». Их комнаты будут солнечными, обращенными к теплу и свету. С холодной же, подветренной стороны поместят «лю­дей, виновных в смертоубийстве» и бродяг, а вместе с ними — буйнопомешанных и всех умалишенных, «на­рушающих общественный порядок и покой».

Первые два разряда заключенных (должники и женщины с детьми) будут заняты на каких-либо лег­ких общественно полезных работах; для двух других — нужно отвести те необходимые труды, которые вредят здоровью. Бриссо писал: «Работы следует назначать в duo зависимости от крепости либо хрупкости сложения,

[398]

природы совершенного преступления и т. д. Так, бро­дяги, вольнодумцы, убийцы будут использованы для тесания камней, полировки мрамора, растирания кра­сок и для тех химических манипуляций, при которых жизнь честных граждан обыкновенно подвергается опасности». В таком случае труд «вдвойне действен»: рождается необходимый для общества продукт и унич­тожается неугодный обществу человек.

Получалась картина «идеального ада»: узник изо­лятора будет исключен из общества до самой своей смерти, но каждый его шаг к смерти будет целиком и полностью обращен на благо изгнавшего его общества.

Во многом сходен с проектом Бриссо и проект Мюскине. Согласно последнему, необходимо было выстроить четырехэтажное прямоугольное здание: внизу должны находиться чесальные и ткацкие мас­терские, а на вершине платформа, «каковая служит для навивания основы ткани, прежде чем пускать штуки ее в дальнейшую обработку».

Обитатели изолятора будут разбиты на звенья по 12 человек, каждое под началом бригадира. За работой звеньев должны следить надзиратели, а возглавляется заведение директором. Планировалась и своеобразная «иерархия» заслуг, вершиной которой являлось осво­бождение: каждую неделю самый усердный работник «будет получать от г-на начальника награду в 1 шести -ливровый экю, а тот, кто получит награду трижды, заработает свободу». Так достигалось, по мнению ав­тора проекта, полнейшее равновесие: для администра­ции работа узника имеет товарную цену, а для самого узника — цену покупки свободы; иными словами, по­лучается «двойная» прибыль.

Помимо труда, существовал и мир морали: ее сим­волом должна была служить часовня. Мужчины и женщины, по проекту, каждое воскресенье должны будут ходить к мессе и внимательно выслушивать про­поведь, «неизменной целью коей будет зарождение в них глубокого раскаяния при воспоминании о прежней своей жизни и осознания того, сколь несчастным де­лают человека вольнодумство и праздность». Если уз­ник уже заработал награду и свобода близка, но при

[399]

этом он нарушает ход мессы или «выказывает нрав­ственную распущенность», то обретенные им преиму­щества тут же утрачиваются. Так трудовое воспитание пересечется с нравственным, что представлялось Мюскине вдвойне важным.

Справедливости ради следует указать, что эти про­екты создания «идеального ада» французскими зако­нодателями были отвергнуты.

В марте 1790 г во Франции был принят целый ряд декретов, в которых Декларация прав нашла свое прак­тическое применение. По ним в течение полутора месяцев должны были быть освобождены все лица, содержавшиеся в заключении в крепостях, в смири­тельных и арестантских домах, если в их отношении не был вынесен судебный приговор, либо если они не были помещены туда по причине безумия. Таким обра­зом, в изоляции должны оставаться преступники и сумасшедшие.

Однако в отношении последних предусматривалось некоторое послабление: в течение трех месяцев их должен осмотреть врач, который даст заключение о подлинном состоянии больного; после чего они будут либо отпущены на свободу либо помещены в специ­альные госпитали.

Здесь власти столкнулись с проблемами чисто материального свойства — отсутствовали госпитали, специально отведенные для безумцев. Отпущенные же на свободу становились «пугалом» для обывате­лей. В августе 1790 г. муниципальным властям было по­ручено пресекать возможные бесконтрольные дей­ствия буйных сумасшедших. В июле 1791 г. ответствен­ность за надзор за умалишенными возлагалась на их семьи: «Родственники помешанных должны следить за ними, не позволять им бродить без присмотра и блю­сти их, чтобы не учинили они никакого беспорядка. Городские власти должны разрешать те недоразуме­ния, какие могут возникнуть в силу небрежного испол­нения сего долга частными лицами».

Наконец, к концу 1792 г. выход был найден: в Париже умалишенных мужчин поместили в Бисетре, а женщин — в Сальпетриере. Сложнее дело обстояло в

[400]

провинции. Так, например, в городе Бельво сумасшед­ших содержали в Анжерской крепости, о чем ярко свидетельствовали современники: «Каждый день до­носящиеся из тюрьмы вопли уведомляли жителей квар­тала о том, что заключенные дерутся и истребляют друг друга».

Таким образом, к концу XVIII в. система изоляции во Франции приблизилась к своему логическому за­вершению: изолятор как таковой стал местом содер­жания безумных людей, приобретя в соответствии со своим предназначением и совершенно новые функции.

[401]