Глава №4 состояние благотворительности в россии в 1725-1801 годах

Период с 1725 по 1762 гг. вошел в историю России как «эпоха дворцовых переворотов». За 37 лет на пре­столе сменилось шесть императоров и императриц: Екатерина I (1725-1727), Петр II (1727-1730), Анна (1730-1740), Иван VI (1740-1741), Елизавета (1741 -1761), Петр III (1761 - 1762). Шла борьба за власть при­дворных группировок, а главным ее орудием стала гвардия.

В целом же неустойчивость власти не способство­вала делу укрепления и нормализации системы госу­дарственного призрения. Считается, что в период прав­ления Екатерины I, а затем и Елизаветы Петровны, происходит заметное ухудшение в этой области. В це­лом главенствующим направлением в социальной ра­боте становится ужесточение мер по борьбе с нищен­ством, то есть происходит дальнейшая регламентация системы наказаний.

В марте 1726 г. издается указ Екатерины I о необ­ходимости подыскания особых домов для приема и призрения незаконнорожденных. Однако принятия каких-либо практических мер в этом направлении не наблюдалось, и вскоре даже те приюты, которые от­крылись при Петре I, прекратили существование.

Некоторое оживление внимания правительства к проблемам призрения относится к правлению Анны Иоанновны.

В частности, по указу от 19 мая 1733 г. ширилось устройство богаделен в Санкт-Петербурге. Всего пла­нировалось построить 17 богаделен (в дополнение к трем существовавшим). Все они содержались при церквах (так, по две богадельни предлагалось иметь при Рождественской и Введенской церквах, церкви Андрея

[356]

Первозванного, св. Самсония, св. Матвея Апостола и т. д.). Предполагалось, что сами богадельни будут пред­ставлять из себя «избы с сенями», с помещением в каждую по 20 человек (всего, таким образом, 400 ни­щих).

На содержание нищих в богадельнях отводилось «кормовых денег» по 2 копейки в день. В богадельни определялись «престарелые, дряхлые и весьма боль­ные», не имеющие пропитания, а также отставные сол­даты. Функция наблюдения и назначения нищих в бо­гадельни принадлежала Сенату: «Без сенатского смот­ру никого в богадельни не определять, дабы под образом прямых нищих не введены были такие, коим быть не надлежит, а особливо тунеядцы, чего ради иметь особ­ливый тем нищим список, и всякий месяц пересматри­вая на лицо, кормовые деньги давать самим тем нищим, а на умерших и на выбылых отнюдь не давать».

По указу, изданному в августе 1733 г., немые и умалишенные нищие должны были направляться в Святейший Синод, а оттуда определяться на содержа­ние в монастыри «для прокормления и исправления в уме их». Дополнительно к тому в 1739 г. поступило распоряжение о мерах по борьбе с юродивыми-клику­шами: повелевалось стариков отсылать в монастыри, молодых отдавать в солдаты, девиц молодых — кресть­янок отсылать к помещикам, а из других чинов — от­сылать к родственникам.

Были ужесточены наказания за занятия попрошай­ничеством и нищенством. По майскому указу 1733 г. полиция должна была вылавливать в Петербурге ни­щих, просящих милостыню, «дабы всемерно никого бродящих и валяющихся нищих не было». За занятия нищенством определялись такие наказания: за первые три привода в полицию полагались штраф и битье кнутом или батогами; а за четвертый привод мужчин и женщин следовало отсылать на казенные работы на фабрики «вечно и безвозвратно»; малолетних и жен­щин, не годных к работе на производстве, предпола­галось направлять в услужение, а детей солдат и прочих служилых чинов — для обучения в гарнизон­ные школы.

[357]

Порядки же, царившие в гарнизонных школах, живописал один из современников: «Великий тогда недостаток в оной школе состоял в учителях. [Штык-юнкер] Алабушев тогда содержался в смертном убий­стве третий раз под арестом; был человек, хотя несколь­ко знающий, разбирал Магницкого печатный арифме­тик и часть геометрических фигур показывал ученикам, почему и выдавал себя в тогдашнее время ученым человеком, однако был вздорный, пьяный, редкий день приходил в школу непьяный. Ученики были помещены в четырех великих светлицах... когда позволялось по­кинуть ученье и идти обедать... тогда, бывало, учинят великий и безобразный во все голоса крик наподобие "ypa"i протяжно "шебаш"».

В январе 1734 г. появился указ, ужесточивший паспортный режим в Санкт-Петербурге. Предписыва­лось, чтобы на петербургских заставах «смотрели на­крепко, ежели кто для прошения милостыни и без пас­портов будут идти в Санкт-Петербург, отнюдь никак не пропускать». Заставы, допустившие беспаспортных «ханжей» в столицу, подвергались штрафу.

Об эффективности названных мер- можно судить хотя бы потому, что в 1736 г. правительство вынуждено было признать, что указы против бродяг оказались недействительны: как в Санкт-Петербурге, так и в других городах число нищих увеличивается и «от мно­жества их трудно проезжать». В связи с этим, указом императрицы повелевалось брать здоровых нищих на военную службу либо отправлять на казенные работы. Через два года, в 1738 г., данный указ был повторен, а в начале 1740 г. появился еще один именной указ с констатацией факта, что «бродящих нищих людей мно­гое число», наконец, в середине 1740 г. — еще один указ с той жалобой и с-перечислением всех прежних указов.

С другой же стороны, бродяги, изгонявшиеся из городов, пополняли ряды разбойных людей. Так, в на­чале 1730-х гг. был сформирован постоянный отряд для борьбы с разбойниками под начальством подполковни­ка Реткина. В 1732 г. из взятых отрядом 440 человек 20 были казнены, 15 человек приговорены к вечной ка-

[358]

торге; в 1733 г. из 424 человек было казнено 11 и сосла­но на каторгу 23; в 1734 г. из 570 человек казнено 24, на каторгу отправлены 18; в 1735 г. из 633 человек казнено 94, приговорено к вечной каторге 29; в 1736 г. из 835 человек казнено 102, сослано на каторгу — 37. Нетрудно заметить, что из года в год число пойман­ных людей растет, а наказания ужесточаются. Если в 1732 г. процент казненных составил 4,5, то в 1736 г. — уже 12,2%.

Борьба с разбойниками велась, но подчас своеоб­разно: «пришли [к помещице-вдове] ночью разбойни­ки, вломились в хоромы, убили у ней любимую по­стельную собачку, а ей выбили передние все зубы ру­жейным прикладом; забрав пожитки и несколько бочонков с вином и водкою, ушли из деревни вскоре. За разбойниками учинена была собранная от соседей погоня, тогда разбойники покидали за собою на дороге по одному бочонку с вином для питья погонщикам; по­гонщики выпивали вино для смелости за разбойника­ми гнаться. Сим вымыслом разбойники погоню за со­бою остановили и скрылись восвояси».

Кстати заметить, что пьянство как некая обязан­ность подданных в послепетровской России расцвета­ет пышным цветом, поразив все без исключения слои общества. Примером тому может служить донос, от­правленный председателем московской сенатской кон­торы графом С.А. Салтыковым фавориту императри­цы Э.И. Бирону в мае 1732 г. по поводу событий, слу­чившихся в дни коронации Анны Иоанновны, когда один из офицеров Ф.Чекин не хотел пить. «Я ему стал говорить: ведаешь ли, что ты в доме ее императорского величества, а не хочешь пить и сказываешь, что будто вино худо... И он стал со мною в спор говорить и хотел браниться... а потом Григорий Петрович Чернышев через стол начал с ним говорить, что он не пьет и выбирает вино: ведаешь ты, что дом ее императорско­го величества... Он, Чекин, со мною стал говорить противно, и я его, Чекина, велел выслать из дому... а после того он же, Чекин, пошел к князю Ивану Юрь­евичу и стал ему на меня жаловаться и бранил меня у него ж..., за что и от него, князь Ивана Юрьевича, он,

[359]

Чекин, выведен из дому. Он же, Чекин, дворянину Айгустову чинит многие обиды и разорил его без ос­татку... да, и где оный Чекин в соседстве не живет, то великие жалобы на него показывают в земле и в про­чих непорядочных его поступках, и я с оным Чекиным не смел ничего сделать, для того что он имеет чин генерал-поручика, и правда, что всем нам этот его чин только стыд наносит».

Жестокость времени порождала жестокость нравов. Знаменитый русский поэт и переводчик В.К. Тредиа-ковский (1703— 1768), впоследствии член Санкт-Петер­бургской Академии наук, получил в феврале 1740 г. за­дание написать стихи по случаю устройства «Ледяно­го дома» около Зимнего дворца и затем так описывал свои злоключения: «[кабинет-министр А.П. Волынский] начал меня бить сам пред всеми толь немилостиво по обеим щекам, и притом всячески браня, что правое мое ухо оглушил, а левый глаз подбил... Потом всего меня изнемогшего велел поднять и обуть, а раздранную рубашку не знаю кому зашить и отдал меня под кара­ул, где я ночевал на среду и твердя наизусть стихи, хотя мне уже и не до стихов было... В среду под вечер приведен я был в маскарадном платье и в маске под караулом в Потешную залу, где тогда мне повелено было прочесть наизусть оные стихи насилу. По про­чтении оных и по окончании маскарадной потехи от­веден я паки под караул в комиссию, где и ночевал я на четверток, но в четверток призван был я поутру... в дом к его превосходительству, где был взят пред него и был много бранен, а потом объявил он мне, что рас­статься хочет со мною, еще побивши меня...»

Не случайно другой русский поэт А.Д. Кантемир, рисуя нравы и образ жизни господствующего дворян­ского класса, писал:

Каменный душою,

Бьешь холопа до крови, что махнул рукою

Вместо правой левою: зверям лишь прилична

Жадность крови, плоть в слуге твоем однолична.

Мало кто так прославился в легендах о своей бла­готворительности среди правителей России, как им- ператрица Елизавета Петровна. Рассказывали, что

[360]

курские купцы пожелали поставить ей памятник за ее «душевные подвиги», ассигновав на его строительство 50 тыс. рублей. Однако императрица отказалась от столь щедрого подарка, сказав, что лучшим памятни­ком ей станет добрая память в сердцах россиян. Она посоветовала употребить эти деньги на благотворитель­ность, добавив еще от себя 150 тыс. рублей.

Однако практических мероприятий в царствова­ние Елизаветы было осуществлено очень немного. Со­храняется прежняя система призрения, хотя теперь деятельностью в этой области руководит уже не по­лиция, а Коллегия экономии. В 1744 г. был отменен гос­питальный налог, введенный при Петре I, так как вы­яснилось, что правом бесплатно получать в аптеках лекарства пользовались все кому не лень, включая как родственников плательщиков налога, так и ближних и дальних знакомых. В 26 епархиях были открыты по одной богадельне для «пристройства безумных». Так­же губернским, провинциальным и воеводским кан­целяриям было предложено построить богадельни в губерниях с получением содержания от Статс-конто-ры. В столице императрица также намеревалась от­крыть дом для призрения вдов и дочерей заслужен­ных чиновников. Многое же из предложенного так и осталось на бумаге.

Сохраняет свою силу основное направление соци­альной работы — бескомпромиссная борьба с нищен­ством. В июне 1742 г. появляется новый указ, подтвер­ждающий обязательность и силу всех предшествую­щих. Однако теперь борьба с нищенством вступала в новый этап, перекинувшись из столиц в провинцию: «Со всеми бродящими во всей Империи чинить непре­менное во всем исполнение и о том во все губернии и провинции подтвердить указами».

Не много нового в дело благотворительности вне­сло и краткое пребывание на российском престоле им­ператора Петра III (декабрь 1761—июнь 1762 г.). По всей видимости, стало очевидным, что у государства никак не хватит денег на содержание все увеличи­вающегося числа нищих и богаделен. Поэтому указами в

[361]

феврале и марте 1762 г. предусматривалось, что на содержание богаделенных и инвалидов, а также отстав­ных унтер-офицеров и солдат, не имевших источников пропитания, шли на доходы с монастырских имений.

Еще один указ деятельности императора касался проблемы солдатских вдов и жен военнослужащих, на­ходившихся в дальних походах. В марте 1762 г. было велено, чтобы «праздношатающихся и по миру бродя­щих служилых людей женок» полиция отсылала в Ма­нуфактур-коллегию для последующего распределения работоспособных на петербургские фабрики, «дабы они праздно шататься и по миру отнюдь ходить не могли». Нахождение на фабрике оказывалось времен­ным, до возвращения мужа из похода. Престарелых, дряхлых и увечных следовало направлять в Камер-контору, а оттуда — в богадельни.

Наконец, в апреле 1762 г. последовало указание императора о строительстве специальных домов для умалишенных (так называемых «долгаузов») вне мона­стырей.

Таким образом, в период «дворцовых переворотов основания государственной благотворительности оста­вались неизменными, заложенными еще Петром I. Каких-либо качественно новых мероприятий не про­водилось (за исключением лишь обустройства и содер­жания немых и умалишенных).

Серьезные изменения в деле благотворительнос­ти, направленные на создание более стройной систе­мы государственного участия в попечении о больных и неимущих, происходят в царствование Екатерины II (1762— 1796). В то же время, характеризуя правление Екатерины II, русские историки обращают внимание на такую его черту, как «политика просвещенного аб­солютизма». Смысл данного явления в том, чтобы ис­пользовать идеи просветителей для прикрытия чисто азиатских форм правления, оправдания самодержавия и крепостничества. Такая же противоречивость при­суща и политике в области государственного призре­ния, в связи с чем можно говорить о двух основных направлениях деятельности.

[362]

1. Совершенствование системы государственного призрения.

Одно из первых мероприятий такого рода косну­лось проблем финансирования богаделен и приютов. По инструкции Коллегии экономии от 6 июня 1763 г. вводилось своеобразное двойное финансирование: содержание богаделен и нищих при местных епархи­ях полностью передавалось в ведение Святейшего Синода и церкви; содержание же инвалидных домов отводилось к обязанности Коллегии экономии.

Второе крупное мероприятие было осуществлено по проекту известного филантропа и педагога генерал-поручика И. И. Бецкого, в течение 30 лет возглавлявшего Российскую Академию художеств. Именно он в 1763 г. предложил Екатерине II учредить в столицах два боль­ших заведения для воспитания и надзора за незакон­норожденными детьми. В 1764 г. в Москве был открыт Воспитательный дом (другое название — Сиропита-тельный дом), в 1770 г. в Петербурге открылось отде­ление этого дома, в 1780 г. преобразованное в самосто­ятельный Воспитательный дом.

Цель учреждения этих домов была заявлена в Мани­фесте от 1 октября 1763 г.— «призрение бедных и попе­чение об умножении полезных обществу жителей». Пред­полагалось, что Воспитательный дом будет включать в себя не только помещение для «приносимых» незакон­норожденных детей (то есть собственно сиротский при­ют), но также и училище для них и специальный госпи­таль для неимущих родительниц. Так начинает постепенно воплощаться в жизнь идея «закрытого воспитания» в прямой связи с социальным призрением.

Сам же Иван Иванович Бецкой считал, что через воспитание сирот и зазорных детей путем просвеще­ния можно будет вывести новую «породу», получить в России людей знающих и широко образованных. При этом- Бецкой полагал, что следует ориентироваться на опыт развитых европейских стран (в первую очередь Англии и Голландии), где «обыватели несказанно доволь-ственнее жизнь свою ведут, а паче в чистоте, так что, въезжая в город, ясно оное узнать можно».

[363]

Особенно восхищало И.И. Бецкого множество богоугодных заведений в европейских городах. «Сие соболезнование к бедным, воспитываемым в таких домах,— писал он,— столь далеко простирается, что самые знатные и богатые особы.... принимают на себя управление сих столь значительных учреждений». Особую роль в призрении, по мнению Бецкого, мо­жет и должна играть женщина (в Европе «знатней­шие дамы... содержат госпитали для бедных и беспо­мощных родительниц», полагая свою деятельность «за действие истинного благоугождения, человеколю­бия и смирения»), и обращение к просвещенной го­сударыне Екатерине II оказывалось отнюдь не слу­чайным.

Мнение Бецкого разделяли и известные российс­кие педагоги того времени: председатель Комиссии об учреждении народных училищ -П.В. Завадовский и бывший директор училищ Темешварского округа Ав­стрийской империи Ф.И. Янкович-де-Мириево, пригла­шенный в 1780-е гг. на работу в Россию.

Важным в этом плане представляется и такой факт, при том, что Воспитательные дома являлись го­сударственными учреждениями «под особливым мо­наршим покровительством», Манифест Екатерины II обращался с призывом и к обществу. В частности, в нем говорилось: «Надеемся, что... каждый по возмож­ности своей потщится снабдевать Боголюбивым пода­янием как на строение сего дома, так и содержание сего общего добродетельного дела, дабы и самые уже ближние наши потомки к славе нашего века, могли пользоваться из того действительными плодами».

Манифест был отпечатан невиданным доселе ти­ражом в 20 тыс. экз. и прочитан в 1763 г. во всех при­ходских церквах Империи. Прилив частных пожертво­ваний был настолько значителен, что позволил тут же приступить к закладке здания для московского Вос­питательного дома при громе пушек и трезвоне сто­личных колоколов. В память об этом событии была от­лита специальная медаль с аллегорическими изображениями Веры и Человеколюбия, поднимающих

[364]

лежащего на земле младенца; вокруг них располага­лась надпись: «И вы живы будете». Императрица Ека­терина II передала в декабре 1763 г. на счет Дома 20 тыс. рублей, ее примеру последовали многие при­дворные, которые обязались ежегодно переводить в пользу заведения определенную сумму из жалованья или доходов (так называемые «окладные подаяния»). Именно плательщики «окладных подаяний» стали первыми попечителями Московского воспитательно­го дома; так, в списки «благодетелей» попали граф А.Г. Орлов, граф Н.И. Панин, графиня П.А. Брюс, граф А.С. Строганов, граф Э. Миних и князь Я.П. Шаховской. Всего же сумма «окладных подаяний» с 1763 по 1787 гг. составила 39397 рублей. Сам же И.И. Бецкой впослед­ствии завещал московскому Воспитательному дому 163 тыс. рублей.

Поощрялись и единовременные («неокладные») подаяния; так, единовременное пожертвование в 1 тыс. рублей давало купцам право получить чин «ко­миссара от коллегии», что приравнивалось к XIV клас­су по Табели о рангах.

Московский воспитательный дом был задуман как общероссийский благотворительный институт, однако вскоре стало понятным, что возникший в первое время ажиотаж вокруг создания Дома идет на убыль. Появ­ление же «окладных подаяний» было следствием не столько стремлений самих плательщиков, сколько желания императрицы. Поэтому задолженность по выплате постоянно росла (так, например, А.В. Олсуфь­ев к 1770 г. задолжал в выплатах за 6 лет), а по свиде­тельству одного из опекунов, москвичи вовсе не рва­лись помогать новому заведению. Исправить ситуацию попытался в 1765 г. попечитель Дома князь Я.П. Ша­ховской, разославший в губернии шнуровые книги для записи купеческих подаяний и собравший в результа­те более 10 тыс. рублей.

Однако «добровольно-обязательный» характер пожертвований не мог изменить ситуацию: в 1765 г. окладные и неокладные подаяния дали 12,7% доходов, в 1766 г. — 13,25, а в 1768 —лишь 4,5%. Тем самым стала

[365]

ясна утопичность идеи о том, что Дом можно содер­жать исключительно за счет добровольных пожертво­ваний. Да и сама императрица, поначалу увлекшаяся идеей воспитания «новой породы людей», заметно ох­ладела к этому дорогостоящему проекту. Так, в 1764 г. Екатерина II внесла на счет Дома 110 тыс. рублей, в 1765 г. — 70 тыс., а в 1768 г. — чуть более 48 тысяч. Одновременно росли расходы на строительство зданий Воспитательного дома: в 1768 г. они составили 139,5 тыс. рублей (при приходе в 208,5 тысяч), а в 1769 г. — уже 226,3 тысячи. Доходы же от коммерческой деятельно­сти были незначительны: так, в 1764 г. от маскарадов и кукольной комедии было получено 633 руб. 59 коп., от продажи текста «Генерального плана Воспитательного дома» — 23 руб. 59 коп., что составило 0,46% от суммы прихода (144073 руб.). В 1765 г. доходы от взимания штрафов и вычетов из жалованья составили 3387 руб. 70 коп., от «позорищ» — 2283 руб. 50 коп., от аренды — 1249 руб., что в целом составило 4,7% от суммы прихо­да (146556 руб. 56 коп.). Наконец, в 1768 г. доход от проданного имущества составил 5 тыс. рублей, а от клеймения игральных карт — около 3 тысяч, что соста­вило чуть более 3,8% от общей суммы поступлений (208460 руб.).

Трудности с финансированием заставили И.И. Бец­кого действовать: с 1766 г. Воспитательный дом начал выдавать из своих капиталов ссуды знатным особам под залог недвижимости и принимать деньги на сохране­ние с условием выплаты процентов. Именно развитие ссудно-сберегательной деятельности позволило от­крыть Санкт-Петербургское отделение Воспитатель­ного дома в 1770 г., а затем и самостоятельный Вос­питательный дом в 1780 г. Одновременно 20 ноября 1772 г. вступило в силу «Исполнительное учреждение Вдовьей, Сохранной и Ссудной казны». Сохранная казна предполагала прием денег на сохранение с ус­ловием выплаты процентов, доходы же шли на содер­жание дома; Вдовья казна принимала вклады от мужей с целью обеспечения пенсией жен в случае смерти супруга. В результате уже вскоре проценты по заклад-

[366]

ным составили 15748 рублей, или 17,2% прихода. По данным же отчета 1787 г. расход столичных Воспита­тельных домов составлял около 190 тыс. рублей; «бла­годетели» давали лишь около 70 тысяч, а главным спо­собом обеспечения заведений являлась Сохранная казна. Параллельно И. И. Бецкой попытался заручить­ся поддержкой «сильных мира сего»: в состав почет­ных благотворителей воспитательных домов вошли графы К.Г. Разумовский, З.Г. Чернышев, И.Г. Чер­нышев, Н.И. Панин, Э. Миних, П.А. Зубов, князья A.M. Голицын, А.А. Вяземский, М.Н. Волконский, Я.П. Шаховской, Г. А Потемкин. Причем звание почет­ных благотворителей было номинальным — никакого реального участия в делах Дома они, как правило, не принимали.

В то же время вскоре выяснилось, что столичные воспитательные дома не могут решить всех проблем «зазорных детей», поэтому в 1768 г. были организо­ваны так называемые «деревенские экспедиции»: на воспитание в села отдавались физически крепкие дети, а в воспитательных домах оставляли лишь наи­более слабых. Так, к Московскому Воспитательному дому было приписано 4300 селений Московской, Тульской, Владимирской, Тверской и Рязанской гу­берний с 30 тыс. кормилиц, воспитывавших до 40 тыс. детей. К Петербургскому дому было приписано 2000 селений Санкт-Петербургской, Псковской и Новго­родской губерний, где 18 тыс. кормилиц воспитыва­ли 25 тыс. питомцев. Каждая кормилица получала пособие на детей до достижения ими пятнадцатилет­него возраста, после чего они оставались в семьях до 21 года.

Воспитательные дома, отражая заботу правитель­ства о сохранении жизни незаконнорожденных мла-' денцев, тем не менее порождали и серьезные пробле­мы: так, поскольку за каждого принесенного ребенка выплачивалось вознаграждение в размере двух рублей, вокруг воспитательных домов быстро сформировался промысел по торговле детьми, а в число «зазорнорож-денных» нередко попадали дети законного супруже-

[367]

ства. Так, к примеру, олонецкий купец Я.Т. Вашкалов, получивший в 1771 г. звание попечителя петербургс­кого Воспитательного дома, доставил в столицу в 1772 — 1779 гг. 124 ребенка. Купец вел долгие споры о разме­рах выплат, причитавших ему, и в результате в 1779 г. звание попечителя с него было снято.

Тем не менее, столичные воспитательные дома стали примером для подражания: в 1766 г. аналогич­ные дома учреждаются в Новгороде (по инициативе губернатора графа Я.Ё. Сиверса) и Нижнем Новго­роде (по инициативе тамошнего прокурора А.И. Бах-метева). В 1780 г. открылся Воспитательный дом в Смоленске, а к началу XIX в. такие дома существо­вали в Воронеже, Архангельске, Томске, Тобольске, Перми, Могилеве, Вологде, Пскове и Выборге. Осо­бого упоминания заслуживает вклад уральского за­водчика П. А. Демидова, который в течение 20 лет по­могал московскому Воспитательному дому; в частно­сти, на сооружение зданий было потрачено более двухсот тысяч рублей, на пожертвования — до трех­сот тысяч, а на открытие Коммерческого училища — 205 тыс. рублей. В то же время П.А. Демидов втянул Дом в судебные разбирательства с наследниками после его кончины.

Императрица Екатерина II стремилась создать универсальную систему благотворительности, а на примере Москвы — своеобразную модель для подра­жания. Надо заметить, что своеобразным стимулом здесь стала вспыхнувшая в 1770 г. в Москве эпидемия чумы. Болезнь объявилась на Большом суконном дво­ре, где работало около 6 тыс. человек. Опасаясь закры­тия фабрики, владельцы пытались скрыть умерших, хороня их тайно, по ночам. С большим опозданием на фабрике был введен карантин, а в городе началась паника. Высшие сановники в спешке покинули город, заставив каторжников выволакивать крючьями из до­мов трупы умерших и зарывать их в общих могилах. По признанию самой императрицы, число жертв эпи­демии превысило 100 тыс. человек, вымерла половина населения Москвы. 11 сентября 1771 г. горожане под-

[368]

няли бунт, во время которого был убит московский архиепископ Амвросий.

В Москву для наведения порядка был командиро­ван граф Г.Г. Орлов в сопровождении четырех полков лейб-гвардии. Москву разбили на санитарные участ­ки, были открыты специальные чумные больницы (пер­вая — в Николо-Угрешском монастыре на юге Моск­вы) и карантины; за хищение имущества из «вымороч­ных» домов полагалась смертная казнь на месте, был установлен контроль за ввозом и вывозом товаров. В результате принятых мер чума пошла на убыль и вскоре прекратилась.

В августе 1775 г. план реорганизации системы призрения в Москве был изложен в особом указе, по которому планировалось учредить больницу, богадель­ню, работный дом, сиротский дом, дом умалишенных, дом неизлечимо больных, смирительный дом с фаб­рикой, а также городские и уездные училища, находя­щиеся в едином управлении. Первым учреждением стала Екатерининская больница на 150 коек, открытая в июне 1776 г. В том же году при больнице была откры­та богадельня на 100 человек, а также работный дом для «ленивцев» мужского пола.

Отражая стремление к централизации в управле­нии делами благотворительности, в ноябре 1775 г. по­явился манифест «Учреждение для управления губер­ний Всероссийской империи», на основании которого во всех 40 губерниях России в системе губернского управления создавались так называемые «Приказы общественного призрения», к полномочиям которых относились контроль и управление всеми благотвори­тельными заведениями, находившимися на территории губернии. Сами приказы находились в ведении мест­ных гражданских губернаторов.

Приказы общественного призрения контролирова­ли деятельность следующих типов благотворительных заведений: 1) народные школы для сирот и неимущих; 2) сиротские дома; 3) госпитали и больницы; 4) бога­дельни (мужские и женские) для престарелых и убо­гих; 5) дома для неизлечимо больных; 6) сумасшедшие

[369]

дома; 7) «работные дома» (исправительные заведения, мужские и женские); 8) бесплатные аптеки.

В функционировании приказов общественного призрения существовали свои особенности.

Во-первых, сами приказы были переведены на самофинансирование, каждому было единовременно выделено по 15 тыс. рублей. Предполагалось, что на­званная сумма будет обращена в первоначальный ус­тавный капитал, который следовало умножить через раздачу в займы (под залог имений) или получение процентов на вклады в банки. Кроме того, приказы получили право принимать частные пожертвования, а города, селения и частные лица могли устраивать «об­щеполезные мероприятия» (благотворительные балы, спектакли, концерты и т. п.) для сбора средств в пользу неимущих. Впоследствии по «Жалованной грамоте городам» в 1785 г. города из своих доходов также обя­зывались делать пожертвования в пользу приказов общественного призрения. Также Жалованная грамо­та возлагала на сельские и городские общины и при­ходы обязанность кормить своих бедных, не допуская их до нищенства.

Во-вторых, была сделана попытка привлечь вни­мание общества к делам призрения, что проявилось в составе правления приказов. Каждое правление состо­яло из семи человек: председатель правления (мест­ный губернатор — глава исполнительной власти и представитель императорской власти) и по два пред­ставителя от трех основных городских сословий (дво­рянства, купечества и мещанства). Тем самым предпо­лагалось, что приказы обретут вес и в среде благород­ного (дворянского) общества, и среди городских обывателей, а также обеспечат себе денежный доста­ток (за счет пожертвований купцов).

В то же время в деятельности приказов вскоре обнаружились и существенные недостатки. Один из них был связан с тем, что работа в приказах обществен­ного призрения являлась государственной службой по «Табели о рангах», зачастую привлекая карьеристов, 370 желавших на этом «непыльном» поприще дослужить-

[370]

ся до приличного ранга и приобрести дворянское звание (XII ранг давал право на личное дворянство, а VIII-й — на потомственное). Второй недостаток обуславливался тем обстоятельством, что приказы управляли очень разно­родными по своему характеру благотворительными заведениями (богадельни, школы, сумасшедшие и ра­ботные дома и пр.), что в отсутствие достаточного чис­ла квалифицированных специалистов порождало анар­хию и хаос в делах.

Тем не менее Манифест 1775 г. стал громадным шагом вперед в оформлении государственной систе­мы призрения в России, охватившей как центральный, так и местный уровни. В соответствии с ним несколько меняется система контроля и надзора за нуждающи­мися. В городах призрение становится обязанностью приказов общественного призрения, в сельской же местности все остается по-прежнему (в частновладель­ческих имениях надзор за нищими осуществляет по­мещик, а в государственных и удельных селениях — староста).

К этому же времени восходит попытка реанима­ции открытого общественного призрения, то есть осу­ществляемого вне благотворительных учреждений. Так, по указу 1781 г. Петербургский городской маги­страт был обязан назначить специального городского «маклера», который раз в неделю должен был вскры­вать кружки для сбора частных пожертвований при­каза общественного призрения и раздавать деньги бедным, «не могущим приобретать работу на свое про­питание».

Общеизвестно, что Екатерина II в немалой степе­ни сама подавала пример своим подданным. Так, в 1767 г. российское дворянство и купечество собрало более 52 тыс. рублей на сооружение памятника импе­ратрице, однако Екатерина И, прибавив от себя еще 150 тыс. руб, предназначила эти деньги на строитель­ство училищ, сиротских домов, больниц и богаделен. Многие вельможи последовали ее примеру, так что общая сумма пожертвований составила около полу­миллиона рублей.

[371]

2. Ужесточение мер против нищих и проституток.

В годы царствования Екатерины II были регламен­тированы обязанности полиции по борьбе с уличным нищенством. Так, было предписано нищих через город­ские заставы не пропускать. Нищих из так называе­мых «праздночинцев» (разорившегося купечества и ремесленников) следовало отдавать на работу на ма­нуфактуры и фабрики; нищих из крестьян — записы­вать в солдаты. Подтверждается ответственность по­мещиков за нищенство их крестьян (наказание — штраф). Нищенствующим было запрещено выдавать паспорта, а из Москвы были высланы все «праздноша­тающиеся».

По «Учреждению для управления губерний», приказы общественного призрения были обязаны иметь в своем ведении «работные дома». Последние должны были давать работу и кров тем трудоспособ­ным нищим, которые являлись туда добровольно и с желанием честным трудом заработать себе на жизнь. Однако одновременно в августе 1775 г. московскому обер-полицмейстеру Н.П. Архарову был дан именной указ, где требовалось учреждать «для праздных ле­нивцев» оеббые работные дома, находившиеся в ве­дении полиции. Вскоре мужской работный дом был открыт в бывшем карантинном доме близ Сухаревс­кой башни, а женский — в здании бывшего Андреев­ского монастыря, к тому времени упраздненного. Мужчины должны были заниматься каменотесными работами, а женщины — прядением. Тем самым воз­никает идея о двух различных типах исправитель­но-трудовых заведений: 1) находящихся в ведении общества и основанных на добровольных началах; 2) находящихся в ведении полиции и использующих принуждение к труду.

Как уже отмечалось в предыдущей главе, рефор­мы Петра I, открывшие дорогу иностранному влиянию на Россию, расчистили путь и организованной прости­туции в тех ее формах, которые давно (с середины XVI в.) практиковались в странах Западной Европы — публич­ным домам. По крайней мере в 1728 и 1736 гг. Сенат

[372]

принимал запретительные меры относительно «воль­ных домов», где содержались «непотребные женки и девки»; в 1743 г. последовал специальный сенатский указ, запрещавший совместно париться в торговых банях лицам обоего пола, что, кстати говоря, являлось многовековой русской традицией. Народ стремился сохранить ее, о чем свидетельствуют еще более жест­кие указы 1760 и 1782 гг.

При Елизавете Петровне, на исходе 1750-х гг., в Санкт-Петербурге был открыт первый аристократичес­кий публичный дом с роскошной обстановкой, иност­ранными проститутками и состоятельной клиентурой из офицеров, организатором которого стала некая нем­ка из Дрездена. Императрица со скандалом его закры­ла и приказала девиц из борделей попроще «ловить и доставлять в главную полицию», а упорствующих про­ституток высылать в Сибирь.

Екатерина II поначалу также пыталась бороться с проституцией запретительными мерами: по указам 1771 и 1782 гг. пойманных проституток направляли либо на фабрики, либо в работные дома на полгода. Так, по Уставу о благочинии 1782 г, воспрещалось «дом свой или нанятый открыть днем или ночью всяким людям ради непотребства и непотребством своим или иного искать пропитания». Особенно беспокоили императри­цу масштабы заболеваемости сифилисом в армии («францвенерией», как его называли в России): по сенатскому указу 1763 г. заболевших сифилисом сол­дат секли, а затем уже приступали к лечению, пойман­ных же проституток, распространявших болезнь, ле­чили за казенный счет и отправляли в ссылку на посе­ление в Сибирь. При этом отношение к болезни было до крайности легкомысленным, сифилис помещался народным сознанием в один ряд с золотухой, просту­дой или «порчью» (колдовством).

При Екатерине II в обиход в России впервые вво­дится термин «проституция» и начинаются статисти­ческие исследования по проблемам заражения и раз­вития сифилиса (по материалам тех же военных гос­питалей). Параллельно императрица постепенно

[373]

пришла к осознанию безрезультатности запретитель­ных мер и к признанию «терпимой» организованной проституции, что отразилось в «Уставе о городском благочестии». По Уставу, в публичных домах вводил­ся периодический врачебный осмотр проституток и разрешалась концентрация последних в определен­ных местах в Санкт-Петербурге |на Вознесенской улице, в Фонарном переулке, на Екатерининском ка­нале и др.).

Что касается периода кратковременного правле­ния Павла I (1796— 1801 гг.), то, несмотря на обилие различных указов и распоряжений (за 4 с небольшим года их появилось свыше двух тысяч), лишь один кос­нулся проблем призрения. По указу о казенных име­ниях (1797) обязанность прокармливать своих нищих и бедных была перенесена с селений на волости (с на­селением около 3 тыс. душ), Одновременно сказалось и желание императора делать все наперекор умершей матушке: вновь предпринимаются карательные меры в отношении проституток. Кроме того, было приказано публичным женщинам носить только желтое платье (знаменитый «желтый билет»); отказывавшимся лее грозил острог.

Таким образом в XVIII в. в России оформилась система государственной благотворительности, появи­лись специальные органы (приказы), .в обязанности которых вошло попечение о нищих, сиротах и убогих. В сельской местности призрение нуждающихся оказы­валось в ведении местных общин и помещиков. Были сделаны попытки ликвидации системы открытого при­зрения в городах.

В то же время, несмотря на то, что была проведена грань между бедностью и нищенством и проводились карательные мероприятия по борьбе с «ленивыми прошаками», здание новой системы социальной помо­щи в России так и не было до конца построено. Не появилось ни общественных фондов помощи беднякам, ни налогов в пользу бедных. Отсутствие реальных мер по борьбе с бедностью с особой очевидностью ощуща­лось во времена народных бедствий, когда правитель-

[374]

ство, видя свою полную беспомощность, прибегало к испытанному веками средству, вновь и вновь разре­шая и просить, и подавать милостыню. Косвенным сви­детельством неэффективности карательных мер стало и то, что с 1700 по 1775 г. было принято более 70 указов, категорически запрещавших прошение милостыни в городах.

Учреждение же приказов общественного призре­ния немногим улучшило ситуацию. Князь М.И. Щер­батов в «Рассуждении о нынешнем, 1787 г., почти по­всеместном голоде в России» писал: «Едят солому, мя­кину, листья, сено, лебеду, но и сего уже недостает... Ко мне из Алексинской моей деревни привезли хлеб, испеченный из толченого сена, мякины и лебеды. Он меня в ужас привел... но мне сказали, что еще хорош, а есть гораздо хуже. А однако правительством никако­го распоряжения не сделано... для прокормления бед­ного народа, который составляет силу России... Толпы нищих наполняют перекрестки, а правительство глухо и слепо».

Контрольные вопросы к разделу:

1. В чем причины развития нищенства на Руси в се­редине XVI в.?

2. Каковы основные рекомендации Стоглавого Собо­ра 1551 г.?

3. Почему решения Стоглавого Собора не нашли воп­лощения в практике?

4. Какие мероприятия проводились в условиях голод­ного трехлетия 1601 — 1603 гг.?

5. Какие основные сферы церковной благотвори­тельности получили развитие в первой половине XVII в.?

6. В чем особенности полоняничного налога по Собор­ ному Уложению 1649 г.?

7. Почему русское государство было заинтересовано в развитии винокурения и пивоварения на Руси?

8. Какие мероприятия в сфере реорганизации при­ зрения были проведены в правление Петра I? Каковы последствия реформ Петра I?

[375]

9. В чем особенности развития государственной бла­готворительности в России в эпоху дворцовых пе­реворотов?

10. Какие мероприятия по реформированию сферы призрения были проведены в правление Екатери­ны II? Какое значение имело создание приказов общественного призрения?

[376]