Глава №6 основные тенденции в развитии благотворительности и призрения в XIX веке. Возникновение «карцерной» системы

Век Просвещения, как уже отмечалось выше, под­вел черту под существованием практики изоляции, доказав ее несостоятельность и несовместимость с «естественными правами», какими обладает всякий человек от рождения. Но влияние просветительской идеологии на реформирование системы призрения в Европе оказалось достаточно противоречивым. Так, во второй половине XVII в. наряду с созданием работных домов возникли и бесплатные благотворительные шко­лы для детей бедноты, целью которых стало воспита­ние и подготовка ответственной и квалифицированной рабочей силы. Вплоть до середины XVIII в. в обще­ственном мнении, бытовало убеждение «не принимать на работу слуг, не умеющих читать, писать и считать».

В 1760— 1770-е гг. во Франции прошла дискуссия по проблемам реформы образования, на итоги которой огромное влияние оказали идеи философов-просвети­телей. Итоги дискуссии оказались крайне неоднознач­ными и были отражены в сочинении французского государственного деятеля и близкого друга Вольтера Ля Шалоте «Опыт о национальном воспитании, или Учебный план для молодежи» (1763). Автор выступил с требованием государственного светского образования, замечая, что «государство должно вырвать молодое поколение из рук церкви и дать ему воспитание, осно­ванное единственно на разуме». Однако, по мнению того же Ля Шалоте, школ, предназначенных для бедно­ты, оказывалось слишком много, и сами эти школы ни к чему хорошему не вели. «Все, даже народ,— сарка­стически писал Ля Шалоте,— хотят учиться — земле-

[469]

пашцы, ремесленники отправляют детей в провинци­альные коллежи... и после довольно посредственной учебы, научившись прежде всего презирать профес­сию отцов, они устремляются в монастыри, в священ­нослужители, в служители юстиции». Детям бедноты следовало бы запретить посещать общеобразователь­ную школу, как начальную, так и среднюю. Критике подвергались в первую очередь церковные школы: «Братья христианских школ... появились и все погуби­ли. Они учат читать и писать людей, которых следует учить лишь рисовать, управляться с рубанком и на­пильником. Для блага общества надо, чтобы познания простого человека не выходили за рамки его традици­онной специальности».

Идеи Ля Шалоте встретили горячую поддержку со стороны Вольтера, который в 1766 г. писал: «Народ необходимо направлять, а не учить — он этого не до­стоин. Мне представляется крайне важным, чтобы ни­щие были невежественными». Следовало остановить «повальное увлечение образованием, охватившее ла­чуги», плодившее «шарлатанов, интриганов, завист­ников и прочих несчастных», вносившее сумятицу во все сословия.

В первой половине XIX в. идеи жизненного пред­назначения человека получили свое дальнейшее раз­витие, получив медицинское обоснование. Так, париж­ский врач Декуре в работе «Медицина страстей» (1842) утверждал, что чрезмерное стремление к успеху про­является в опасных клинических симптомах, а «самым обыкновенным концом таких душевных страстей ста­новится меланхолия и венчает все мономания».

Параллельно возникла идея о большей специали­зации образования в зависимости от жизненного пред­назначения человека. Кардиналде Берни в конце XVIII в. писал: «Мне бы хотелось, чтобы каждый учился в со­ответствии со своим сословием и будущей профес­сией. Я вижу лишь три общих для всех людей элемен­та образования: религия, через которую они обретут спасение, законы, позволяющие защищать собствен­ность, свою и других, и, наконец, медицина, знание, помогающее сохранить здоровье».

[470]

Итогом данного противоречия, отразившегося на сфере призрения, стало зарождение так называемой «карцерной» системы благотворительности, во многом перенесшей тюремные карательные процедуры в об­щественную практику. «Карцерная» система, пришед­шая к середине XIX в. на смену практике изоляции, предоставляла своим заключенным некое подобие сво­боды выбора, но одновременно заимствовала и прин­ципы тюремного заключения. В рамках «карцерной» системы принцип безусловной изоляции от общества уже не соблюдается в полной своей мере, а принцип извлечения пользы предусматривает не только исполь­зование дешевой рабочей силы, но может сочетаться с состраданием и оказанием необходимой помощи. Тем не менее, «карцерная» система, охватившая наиболее обездоленные слои населения, выполняла роль соци­ального амортизатора, имея целью поддержание рав­новесия в обществе.

Сужается в рамках данной системы и количество объектов социального призрения: из их числа исклю­чаются здоровые бедняки, способные свободно прода­вать свою рабочую силу на рынке труда. Один из по­пуляризаторов новой системы призрения Моро де Жонн в 1846 г. отмечал: «Наши благотворительные заведения представляют собой превосходно согласо­ванное целое, благодаря которому нуждающийся ни на миг не остается без помощи от колыбели до могилы. Посмотрите на обездоленного: вы увидите, что он рож­дается подкидышем, попадает в ясли, потом в приют, шести лет поступает в начальную школу, позднее — в школу для взрослых. Если он не может работать, то его берут на заметку в окрестном благотворительном бюро, а если заболеет, то может выбирать из 12 больниц. Наконец, когда парижский бедняк подходит к концу жизненного пути, его старости дожидаются 7 богаде­лен, и зачастую благодаря их целительному режиму его никчемное существование длится куда дольше, чем жизнь богачей».

Иными словами, «карцерная» система уже не пред­ставляет из себя изолятор в его чистом виде: это целая сеть благотворительных заведений, оказывающих спе-

[471]

циализированную помощь нуждающимся. В эту сеть включаются сиротские приюты, благотворительные школы, школы для взрослых, бесплатные больницы, богадельни и т. п. Объектами социальной помощи ста­новятся дети-сироты, дети, обладающие физическими и умственными недостатками развития, неизлечимо больные, одинокие старики и др.

Пионерами в создании новой системы стали Фран­ция, Великобритания и Германия.

Во Франции уже в первой половине XIX в. были созданы специальные колонии для бедных, беспризор­ных и бродячих детей (в 1840 г. была открыта колония Пети-Бур, в 1842 г. — колония Оствальд), дома мило­сердия и благотворительные заведения для молодых преступниц, для девиц, «боящихся думать о выходе в беспорядочный мир», для «бедных невинных девочек, которым угрожает ранняя порочность из-за безнрав­ственности матерей», для несчастных девушек, подби­раемых у дверей больниц и в меблированных комна­тах. По закону 1850 г. во Франции создавались испра­вительные колонии для несовершеннолетних, а также для «порочных и строптивых воспитанников детских домов», которые должны были «воспитываться сообща в строгой дисциплине и использоваться на работах в сельском хозяйстве и близких к нему отраслях промыш­ленности».

Образцом стала открытая в январе 1840 г. испра­вительная колония для несовершеннолетних преступ­ников в Меттрэ, сочетавшая в себе приют, тюрьму, школу, мастерскую и армейский полк. Заключенные были разделены на небольшие иерархически органи­зованные группы, построенные сразу по пяти моделям: «семьи» (каждая группа представляла собою «семью», состоявшую из «братьев» и двух «старших»), «армии» (каждая «семья» подразделялась на две «роты»; зак­люченный имел свой номер и обучался азам военных упражнений; ежедневно проверялась чистота помеще­ний, еженедельно производился осмотр одежды, триж­ды в день — перекличка), «мастерской» (с начальника­ми и старшими мастерами, обеспечивавшими регуляр- ность работы и отвечавшими за обучение самых

[472]

молодых заключенных), «школы» (каждый день один или полтора часа уроков), «суда» (ежедневно в общем зале происходило «распределение правосудия», «ма­лейшее неповиновение наказывается, и лучший спо­соб избежать серьезных нарушений — строжайше карать за самые ничтожные проступки»; основным наказанием было заключение в карцер, ведь «изоля­ция — лучшее средство воздействия на нравственность детей... в одиночестве прежде всего голос религии обретает всю свою эмоциональную силу»).

В Меттрэ особое место отводилось воспитателям, которые совмещали в себе сразу несколько функций — судей, учителей, мастеров, «офицеров» и «родителей», становясь в некотором роде «специалистами по фор­мированию детского поведения». Воспитатели контролировали 9—10 часов ежедневной работы (ремеслен­ной или сельскохозяйственной), руководили физичес­кими упражнениями, военной подготовкой, следили за подъемом по утрам и своевременным отходом ко сну, заставляли детей делать гимнастику, следили за чисто той, присутствовали при мытье детей и т. п. В основе лежало убеждение: «Все, что вызывает усталость, спо­собствует изгнанию дурных помыслов; потому надо позаботиться, чтобы игры включали тяжелые физичес­кие упражнения. Вечером они засыпают, едва коснув­шись подушки».

Из повседневного поведения колонистов непре­рывно извлекалось знание, используемое в качестве инструмента постоянной оценки: «При поступлении в колонию ребенка подвергают своего рода допросу, чтобы получить сведения о его происхождении, поло­жении его семьи, проступке, приведшем его на ска­мью подсудимых, и обо всех других правонарушениях, совершенных за его короткую и часто очень несчаст­ную жизнь. Эти сведения записываются в таблицу, куда, в свою очередь, вносится вся информация о каж­дом колонисте, его пребывании в колонии и месте, где ему разрешено жить по освобождении». Из функцио­нирования колонии в Меттрэ очевидной становится и основная задача новой системы государственного при­зрения — сформировать послушного власти и дисцип-

[473]

линированного индивида: «В качестве учеников они подчиняются дисциплине, какую впоследствии будут насаждать в качестве учителей».

Тогда же, в середине XIX в., были созданы учреж­дения для брошенных или нищих детей, сиротские приюты (крупнейшие— Нэхоф и Мэниль-Фирмен), заведения для подмастерьев («Вифлеем» в Реймсе и «Дом» в Нанси) и «заводы-монастыри». Примером последних могут служить заводы в Ла Соважэр, Тара-ре и Жюжюрье для малолетних работниц, поступав­ших туда в тринадцатилетнем возрасте, долгие годы живших в заточении и выходивших во внешний мир только под надзором. Девушки получали не зарплату, а содержание и премии за усердие и хорошее поведе­ние, которыми могли воспользоваться лишь при выхо­де из монастыря.

В середине XIX в. в Лилле был организован осо­бый рабочий городок, представление о котором может дать следующее его описание: «Чистота всегда в пове­стке дня. Она в центре всех правил. Предусматривает­ся ряд строгих мер против буянов, пьяниц, всяких беспорядков. Тяжелый проступок влечет за собой из­гнание. Приобретшие прочные привычки к порядку и экономии, рабочие уже не покидают цеха по понедель­никам. За детьми хорошо присматривают, а потому они уже не оказываются причиной неприятных происше­ствий. Присуждаются премии за содержание жилищ, за хорошее поведение и за знаки преданности, и каж­дый год за эти премии спорят многочисленные пре­тенденты».

В Великобритании к середине XIX в. получили развитие рабочие школы для уличных детей, основан­ные на идее о том, что леность является основой для пороков и труд — лучшее лекарство против них. По­этому в данных школах превалировало обучение ре­меслам, причем выделилось три основных типа школ в зависимости от категории призреваемых: детей бедно­ты, детей-бродяг и малолетних преступников. Школы для детей бедноты создавались при местных приходах, дети содержались в них вместе с родителями под надзором школьных комитетов. К началу 1860-х гг. имелось

[474]

около 470 таких школ, где обучалось почти 35 тысяч детей. Для бродяг были учреждены особые рабочие школы, где в 1851 г. обучалось более 22 тысяч детей. Создавались такие школы в основном при ночлежных приютах. Наконец, третьей категорией благотвори­тельных школ стали заведения для малолетних пре­ступников (так называемые «реформатории»). Наи­большую известность в середине XIX в. получил «ре­форматорий» в Редхилле, где содержалось более 250 человек.

Функцию «дисциплинирования» масс выполняли также религиозные группы и благотворительные орга­низации, преследуя и религиозные (обращение и на­ставление), и экономические (помощь и побуждение к труду), и политические (борьба с недовольством и вол­нениями) задачи. На это указывают правила парижс­ких приходских благотворительных обществ, создан­ных на рубеже XVIII - XIX вв. Обслуживаемая ими тер­ритория подразделялась на кварталы и кантоны, распределяемые между членами общества.

Ответственные должны были регулярно обходить свои участки с целью «стараться искоренить злачные места, табачные лавки, биллиардные, игорные дома, предотвратить публичные скандалы, богохульство, без­ божие и прочие беспорядки, о коих им станет извест­но». Они также должны были посещать бедных в ин­дивидуальном порядке не только с целью оказания помощи, но и, что не менее важно-, с целью сбора све­дений: о наличии постоянного жилья, знании молитв, посещении церкви для исповеди и причастия, владе­нии ремеслом, нравственности («не впали ли они в бедность по собственной вине?»). Наконец, ответственные с помощью наводящих вопросов должны были выяснить, как нуждающиеся в помощи люди «ведут себя в семье, живут ли в согласии между собой и с соседями, воспитывают ли детей в страхе Божьем». Особое внимание уделялось вопросам соблюдения религиозной морали: «Не укладывают ли взрослых детей разного пола вместе или к себе в постель, нет ли в семьях распущенности и разврата, особенно по от­ношению к взрослым дочерям?»

[475]

Надзор за поведением индивидов обеспечивали и карательные органы, составлявшие разветвленную и иерархически организованную структуру. Так, в нача­ле XIX в. полицейская сеть в Париже, помимо штат­ных работников, включала регулярно оплачиваемых «наблюдателей», тайных агентов, осведомителей и, наконец, проституток.

Благотворительные общества и полиция состави­ли неотъемлемые части «карцерной» системы призре­ния, соединяя ее промежуточные элементы (приюты, богадельни, больницы, школы, колонии и т. п.) и при­учая массы к порядку и повиновению.

Особое место в «карцерной» системе призрения заняли заведения для малолетних детей: ясли и детс­кие сады, созданные прежде всего для беднейших слоев населения. Ясли стали новым типом благотвори­тельных заведений и впервые возникли в середине 1840-х гг. во Франции, в Париже, по инициативе Мар-бо. По его мнению, ясли, предназначенные для детей низших классов общества, должны были заменить ре­бенку мать и предохранить его от вредных условий жизни среди нищеты. Иными словами, цель яслей состояла в искусственном изъятии детей из общества. Уже в 1855 г. сеть яслей во Франции состояла из 400 заведений. Вторым типом благотворительных заведе­ний стали дневные приюты, целью которых стало обес­печение надзора за детьми, чьи родители работали. Один из первых таких приютов появился в 1780 г. в Штейнгале (Эльзас, Франция) по инициативе местно­го священника Оберлина. Он нанял за свой счет ком­нату, куда собирал оставленных родителями детей (в основном девочек), причем старшие из них обучались вязанию и шитью. Вскоре подобные заведения появи­лись в Германии. Так, в 1802 г. княгиня Паулина уст­роила образцовый приют в Липпе-Детмольде, прини­мая в него детей родителей, занятых на сельскохозяй­ственных работах, в возрасте не моложе года и не старше четырех лет. Летом и осенью, пока продолжа­лись полевые работы, то есть с конца июня и до начала октября, дети оставались в приюте в течение целого дня (с 6 часов утра до 8 часов вечера).

[476]

В дальнейшем дневные приюты, получившие на­звание «детских садов», получили большое распрост­ранение в европейских странах благодаря деятельно­сти германского педагога Фридриха Фребеля (1782-1852). В 1826 г. появилась его работа «Воспитание человека», где автор обосновал необходимость созда­ния данного типа заведений для детей от 3 до 7 лет. В основе методики Ф. Фребеля лежало применение «об­разовательного» труда, который должен был подгото­вить детей рабочих в своему жизненному призванию, и соблюдение строжайшей дисциплины. Для реализа­ции этой идеи Ф. Фребель открыл детские сады в ряде городов Германии (в Гамбурге, Дрездене, Лейпциге, Готе и др.).

Как уже отмечалось выше, детские сады создава­лись для детей, чьи родители были заняты на произ­водстве. Так описывал современник обычное утро ра­ботницы табачной фабрики в Дюссельдорфе в конце XIX в.: «Из дверей дома вышла первая женщина. На руках орущий младенец, за руку ведет второго. Он трет себе глаза, плачет и не хочет открывать заспанные глазки. Мать тащит его за собой, нужда уже задавила в ней все нежные чувства. За ней спешит старшая с материнской фляжкой с кофе, в другой руке она несет пеструю подушку, рожок для младенца и кулек с суха­рями. Так идут к воспитательнице. Дети сразу начина­ют кричать, как только их "сдали". Но мать их не слу­шает, только прочь, прочь! На часах уже пробило по­чти шесть. Подобные групповые сцены можно видеть дюжинами. Утро за утром».

Во второй половине XIX в. детские сады появились и в других странах Европы (во Франции, Великобрита­нии, Бельгии, Нидерландах), а также в США. В то же время, применение методики Ф. Фребеля привело к ее изменениям в соответствии с национальными особен­ностями. Так, в Бельгии детские сады основывались на свободном выборе занятий для ребенка при максималь­ном ослаблении контроля и дисциплины, что давало про­стор развитию индивидуальных способностей. В США возникает особый тип детских садов для девочек, где пытались развить хозяйственные способности детей.

[477]

Занятия детей делились на три последовательные сту­пени: вначале девочки обучались обычным домашним работам (уход за младшими детьми, помощь матери и т. п.), затем — стирке белья и уборке квартиры, закуп­ке провизии и приготовлению пищи. Иными словами, в американских детских садах акцент был сделан на подготовке девочки к будущей роли домохозяйки и матери семейства.

Иную трактовку система Ф. Фребеля получила в Великобритании, где были созданы филантропические школы при домах призрения бедных (так называемые infant schools). В них дети получали книги, одежду и пищу за счет содержавших их общин. Функции школ были расширены: из дневных приютов они преврати­лись в воспитательные заведения, где благодаря при­менению методов наглядного обучения дети к семилет­нему возрасту учились читать, писать и считать. С 7 до 11 лет дети обучались в начальной школе, подготовка в которых давала возможность продолжить образова­ние в дополнительных школах (механических, где изу­чалась механика, технология производства, физика и химия, и воскресных, в которых особое внимание уде­лялось религиозному образованию).

И все же детские сады выполняли узкопрактичес­кую функцию — подготовить детей бедноты к дальней­шему производительному труду. Умственное развитие ребенка оставалось здесь на втором плане, более того, стремление самого,Фридриха Фребеля выйти за рам­ки такого толкования его методики встречалось с по­дозрениями со стороны властей. Так, в 1851 г. по рас­поряжению министерства просвещения Пруссии дет­ские сады были закрыты как «рассадники коммунизма и атеизма».

Более того, на детей зачастую смотрели как на зримое свидетельство первородного греха. Так, попу­лярный в 1880-е гг. французский педагог и психолог Бернар Пере утверждал, что дети от рождения могут проявлять страх, злобу и гнев, они легко лгут, ведь «хитрость — врожденное качество любого животного», их разум подобен разуму животных и находится на порядок ниже разума взрослых и тренированных жи-

[478]

вотных. Другой педагог, Габриэль Компайре, писал, что ребенок порочен от природы и обладает «антиобще­ственными инстинктами». Очень немногие отважива­лись протестовать против уничижительного взгляда на ребенка. Одним из первых стал епископ Ф.А.Л. Дюпанлу, отстаивавший права детей перед родителями и воспитателями и утверждавший, что к любому ребенку нужно найти свой подход и первейшей задачей воспи­тания является раскрытие способностей ребенка. «Мое уважение к детям имеет религиозный характер, — писал Дюпанлу,— я даже научился почитать их». Не случайно книга епископа «Ребенок» (1869) и поныне считается первой в истории хартией в защиту прав ребенка.

Но новые идеи с трудом приживались в обществен­ном сознании. Когда Карон в начале 1860-х гг. пытал­ся читать лекции об искусстве воспитания детей, импе­ратрица Евгения признала их непристойными. В 1865 г., когда он попытался поднять эту тему на съезде про­винциальных научных обществ в Сорбонне, пред­седатель не дал ему говорить на том основании, что подобная тема «спровоцирует взрыв бурного веселья». Попытки писателя Жюля Валлеса создать в 1870-е гг. Лигу защиты прав детей, которая могла бы отстаивать достоинство тех, «кто умирал от тоски в школе, кого доводили до рыданий дома, кого тиранили учителя или били родителей», с треском провалились. И мно­го позднее, в 1910 г., знаменитый исследователь ин­теллекта Альфред Бине сетовал, что очень немногих интересует внутренний мир ребенка и то, является ли ребенок кем-то иным, кроме как маленьким человеком.

Особым типом благотворительных заведений ста­ли школы для детей, имевших отклонения в физичес­ком и умственном развитии. Первое заведение для слепых детей было создано в Париже еще в 1784 г. по инициативе В. Гюни и Т. Паради. Через столетие, в середине 1880-х гг., в Западной Европе насчитывалось более 120 заведений для слабовидящих детей, в том числе: в Германии — 35, в Великобритании — 27, во Франции — 16, в Бельгии и Австро-Венгрии — по 8, в Швеции, Норвегии и Испании — по 2. В США в то же

[479]

время имелось 23 школы для слепых. В первой полови­не XIX в. возникают и методики обучения слепых пись­му, наибольшую известность из которых получила методика Луи Брайля (1809-1852): в ее основе лежала комбинация из 6 точек, дававшая возможность обозна­чать буквы, цифры, знаки препинания, математические, химические и нотные знаки. Первая книга на шрифте Брайля была опубликована во Франции в 1837 г. В то же время данная методика имела и существенное ог­раничение: шрифт мог прочесть лишь слепой, который обучался по методике Брайля — для всякого другого слепого и для зрячего он был непонятен.

Первые заведения для глухонемых детей были со­зданы в начале 1760-х гг. в Париже и Лейпциге. К се­редине XIX в. обозначились два основных направле­ния в обучении детей с недостатками слуха. «Француз­ское» направление признавало основой обучения умственное развитие детей, отвергая звуковую речь как ненужную и ограничиваясь приучением к письму с присоединением искусственных мимических знаков. «Немецкое» направление целью обучения ставило приспособление глухонемых к практической жизни, возможное развитие у них звукового языка при мини­муме жестикуляции. Однако и во Франции, и в Герма­нии школы для глухонемых непременно являлись зак­рытыми учебными заведениями, а в первой четверти XIX в. распространение получила идея создания осо­бых колоний для слабослышащих, где последние жили бы, не вступая в контакты с внешним миром. К сере­дине 1880-х гг. в Западной Европе имелось около 200 заведений для глухонемых, в том числе: в Германии — 75, во Франции — 53, в Великобритании — 30, в Авст­ро-Венгрии — 16, в Швейцарии — 13. В США насчиты­валось около 30 таких заведений.

В первой половине XIX в. возникли и особые заведе­ния для умственно отсталых детей. В 1841 г. в Абендбер-ге (Швейцария) была создана первая школа для слабо­умных, в 1842 г. аналогичное заведение было открыто при Берлинском институте глухонемых.

Таким образом, на рубеже XVIII —XIX вв. появля­ются новые сферы призрения, связанные с обучением

[480]

детей, страдающих как физическими, так и умствен­ными недостатками в развитии. В США в 1845 г. по инициативе Д. Дике были открыты приюты для ум­ственно отсталых детей в Трентоне. В основе их воспи­тания и обучения, за редким исключением, лежало узкопрактическое образование с целью превращения призреваемых в «полезных» членов общества.

Итак, «карцерная» система, пришедшая на смену системе изоляции, также должна была обеспечить со­циальный мир в обществе. В 1836 г. французская газе­та «Фаланже» так иронически описала «идеальный» план Парижа, диктуемый новой системой государ­ственного призрения: «В центре и в первой городской черте — больницы для лечения всех болезней, бога-дельди для всевозможной нищеты, сумасшедшие дома, каторжные тюрьмы для мужчин, женщин и детей. По обочине первого кольца — казармы, суды, полицейс­кое ведомство, жилища надсмотрщиков, площадки для эшафотов, дома палача и его подручных. По четырем углам — палата депутатов, палата пэров, академия и королевский дворец. Снаружи центрального кольца — службы, обеспечивающие его существование: торгов­ля с надувательством и банкротством, промышленность с яростной борьбой, пресса с ложью и увертками, игор­ные дома; проституция, люди, умирающие от голода и погрязшие в разврате, всегда готовые открыть ухо для гласа Гения Революций, бессердечные богачи...».

Иными словами, в рамках «карцерной» системы трудоспособные бедняки должны работать на заводах и фабриках, принося пользу обществу, но «свободно» распоряжаясь своей рабочей силой; неизлечимо боль­ные и безумцы должны находиться в больницах и кли­никах; дети — в приютах, благотворительных школах и колониях; одинокие, немощные старики — в богадель­нях; преступники — в тюрьмах. Бесперебойное функ­ционирование такой системы будет обеспечивать ад­министративный и карательный аппарат (служба пра­восудия, полиция, армия и, наконец, благотворительные общества). Наказание и сострадание переплетаются здесь в причудливый и крайне противоречивый сим­биоз. Противоречие заключалось в том, что институты

[481]

«карцерной» системы, призванные оказывать необхо­димую помощь нуждающимся, противодействуют ре­альной социализации человека, определяя ему место в иерархической сословной системе и препятствуя раз­витию социальной мобильности в обществе. Именно это противоречие во многом и дает толчок развитию на рубеже XIX —XX вв. теории социальной работы.

XIX век ознаменовался оживлением частной и общественной благотворительности, основанной преж­де всего на принципах индивидуальной поддержки и оказания адресной помощи. В Германии в 1852 г. в г. Эльберфельде была внедрена принципиально но­вая система помощи (так называемая «эльберфельд-ская»): помощь оказывалась лишь тому, кто не мог са­мостоятельно обеспечить себе сносное существова­ние. Город был разбит на 31 округ, в которых работали 434 попечителя. Каждый попечитель имел 5 — 6 подо­печных. Лица, попавшие в списки нуждающихся, де­лились на две категории: способные к работе и нетру­доспособные. Первые получали единовременное по­собие для трудоустройства на работу; вторые — постоянное ежемесячное пособие. Общее число полу­чавших пособие от города к концу 1850-х гг. состави­ло 8688 человек (6,48% населения города). Аналогич­ные системы помощи впоследствии были внедрены и в других городах Германии (в Бремене, Мюнхене, Любеке).

В США в первой половине XIX в. благотворитель­ное движение развивается во многом благодаря част­ной инициативе. Так, в 1819 г. Томас Чалмерс создал систему спасения людей, испытывающих нужду и бедность, с помощью которой нуждающиеся «приоб­ретали мужество» в борьбе с невзгодами. В 1835 г. Т. Тукерман создал «Бостонское общество предотвра­щения пауперизма», уделявшее внимание работе с се­мьями, а также подготовке добровольных помощников для этой работы. В конце XIX в. в западноевропейских странах происходит воссоздание «открытой» системы благотворительности, предполагавшей оказание помо­щи нуждающимся на дому без выяснения причин бедности. Так в Великобритании в 1890-е гг. «открытой»

[482]

системой охвачено около 220 тыс. человек. Кроме того, во второй половине XIX в. отмечается появление мно­гочисленных «дружеских обществ», ставивших своей целью организацию общения между соседями. Извес­тность получили такие организации рабочих, как «Oddfellows» и «Free Foresters», устраивавшие для своих членов ежегодные банкеты и пикники, дружес­кие пирушки по случаю ежемесячных собраний (зат­раты на которые списывались как «квартирные расхо­ды») и церемонии посвящения новичков. Надо заметить, что «дружеские общества» незаметно превратились в неотъемлемую часть английской народной культуры, и знаменитые пабы (пивные), объединяющие соседей, играют значительную роль в поддержании социально­го равновесия и стабильности.

Во Франции в XIX в. особое развитие получили общества взаимопомощи, что во многом явилось свиде­тельством живучести общинных традиций. Так, в 1837 г. официально было разрешено создание таких обществ, и в 1845 г. только в Париже их насчитывалось около 260. Революция 1848 г. придала новый импульс, так что в 1852 г. имелось 2488 обществ с 239,5 тыс. членов, а к 1870 г. в их составе насчитывалось уже полмиллиона человек. Император Наполеон III нашел этим обще­ствам новое применение: опасаясь, что они разовьют­ся в подрывные организации, он изменил их характер, поставив условие, что в состав каждого общества мог­ли входить только члены одной коммуны, и численность общества не могла превышать 500, а для «общественно полезных» — 2 тыс. человек. Кроме того, устанавлива­лось право властей назначать президентов обществ и их почетных членов— префектов, кюре, мэров. Для поощрения к созданию подобных обществ взаимопо­мощи было отложено 10 млн франков. Предполагалось, что общества взаимопомощи будут выполнять ряд со­циальных функций — помощи в поиске работы, креди­тования, медицинского обслуживания, пенсионного обеспечения и страхования. Более того, один из попу­ляризаторов этой идеи Поль Дешанель замечал, что Франция «должна стать огромным обществом взаимо­помощи».

[483]

К 1902 г. в обществах взаимопомощи числилось уже более миллиона членов, а в 1910 г. имелось 15832 общества с 3,17 млн. активных и 400 тыс. почетных членов. Вначале 1880-х гг. функционировала Нацио­нальная лига взаимопомощи, основанная президентом Франции С. Карно, которая провела к 1900 г. 6 наци­ональных конгрессов, а в 1900 г. — первый междуна­родный конгресс в Париже. Параллельно нарастает тенденция к бюрократизации обществ, членство в них стало рассматриваться как государственная служба. Так, были учреждены медали для организаторов об­ществ: в 1875 г. такими медалями было награждено 579 человек, в 1895 г. — 3280, в 1900 г. -—8175, а в 1907 г. — более 17 тысяч. Фактически назначением обществ ста­ло вымогательство субсидий у государства: так, в на­чале XX в. общества несли убытки на сумму около 10 млн франков в год, которые восполнялись за счет государственных вливаний.

Взносы же членов обществ были очень невелики и составляли в среднем 13 франков в год. Отсюда край­не низкими были и пособия: так, в начале 1900-х гг. средний размер пенсии не достигал и 71 франка. Об­щества стремились предложить как можно больше различных пособий, чтобы получить право на макси­мальный размер государственных субсидий, потому и реальная помощь членам обществ оказывалась мини­мальной. Кроме того, текущие расходы съедали до четверти доходов, а численность членов обществ была крайне мала— в 1902 г. более двух третей обществ насчитывала менее 100 членов.

Тем не менее идеи взаимопомощи всячески про­пагандировались, был создан Национальный совет, а на уровне департаментов учреждено несколько феде­раций, обеспечивавших работу своих аптек, клиник и бань. Впрочем, в последнем пункте общества во мно­гом преуспели, и крайняя важность" бань всячески подчеркивалась. Например, президент Франции в 1895—1899 гг. Феликс Фор писал: «Когда французы станут ходить в баню дважды в неделю, нравственное, интеллектуальное и политическое состояние нашей страны изменится». Тщательно подсчитывалось коли-

[484]

чество микробов, убиваемых в банях, и, когда выясни­лось, что в банях любого типа количество микробов только увеличивается, в то время как душ его сокраща­ет, особый акцент был сделан на устройстве душевых комнат, что,-кстати, было и дешевле.

С другой стороны, во Франции развитие получили и самодеятельные общества, менее всего нуждавшие­ся в государственной помощи и отражавшие непосред­ственные чаяния низших слоев населения. Так, во вто­рой половине XIX в. резко выросло число кабачков, которые осуждались как гнезда разврата и противоза­конной агитации, но в которых рабочие находили теп­лый прием, удобства и возможности общения. В Сент-Этьене, например, в 1850-е гг. один кабачок приходил­ся на 62 жителя: эти заведения способствовали укреплению отношений между соседями, являясь важ­ным фактором к сохранению социальной стабильнос­ти. В Лилле тогда же насчитывалось 63 застольно-пе-сенных клуба, 37 карточных клубов, 23 клуба для игры в шары, 13 — для игры в кегли, 10 клубов для стрелков из лука и 18— стрелков из арбалета. В этих клубах существовали свои «особые» правила: так, к примеру, застольно-песенные клубы исключали из числа своих членов тех, кто выпивал больше полулитра пива в ка­баках, не являвшихся местами встреч для данного об­щества. У клубов были свои председатели, старейши­ны, казначеи и ответственные лица, они устраивали шумные банкеты и праздники, на которые порою ухо­дили все финансовые ресурсы. В этих клубах рабочие не обязательно искали поддержки, чтобы справиться со своими личными невзгодами: куда большую значи­мость имела атмосфера общения, тем более, что жи­лищные условия были столь ужасны, что порой места дома хватало только для того, чтобы принимать пищу и спать. Так, в том же Лилле в начале 1870-х гг. в доход­ных домах на одного рабочего приходилось 1,7 кв. м.

Во французских деревнях популярность получили застольные товарищества [chambrees или chambrettes), ставшие наследниками традиций существовавших в средние века религиозных братств. Эти товарищества, по существу, были чисто мужскими клубами, в кото-

[485]

рых пили, играли в азартные игры и вели отвлеченные беседы. Уже в середине XIX в. деятельность chambrees приобрела политический характер, так как они всту­пили в острый конфликт в правительством, уклоняясь от уплаты налогов на вино и не уважая законы об от­ветственности за азартные игры и общественные со­брания (по французскому законодательству той поры запрещались собрания людей, превышавшие общее число 20 человек). Тем не менее популярность chambrees росла, и в 1870-е гг. в каждой сельской ком­муне насчитывалось от одного до семи таких обществ. Надо заметить, что застольные товарищества сыграли огромную роль в повышении культурного уровня фран­цузского крестьянства: здесь распространялось знание языка, имелись деревенские театры, ставившие народ­ные пьесы, организовывались общества любителей народной музыки, переросшие уровень баллад и обра­тившиеся к хоровым произведениям на французском языке. Собственно культурная деятельность этих об­ществ зачастую сочеталась с более практической, свя­занной с организацией взаимного страхования. Не случайно некоторые товарищества и назывались «фи-лантропическо-гармоническими» обществами. Так, в начале 1840-х гг. в одной-только деревне Кабри насчи­тывалось пять клубов: литературный, ремесленный и три крестьянских, созданных по территориальному признаку. Как правило, организаторами клубов стано­вились либо неудачники (несостоявшиеся врачи и ад­вокаты) , либо молодые отпрыски дворянских фамилий, проматывавшие состояние отцов.

Наконец, еще одной формой товариществ стали в XIX в. так называемые компаньонажи, явившиеся пре­емниками средневековых цеховых.организаций ремес­ленников. Эти общества рекрутировали членов из мо­лодежи в возрасте 18 — 25 лет. Они помогали молодым ремесленникам совершенствовать свои профессио­нальные навыки и находить работу. Вступив в компа-ньонаж, молодые люди могли легко найти в любом французском городе членов своего общества, готовых предложить им временное жилье «chez la Mure» («у Матушки» — нечто вроде общежитий, где постояльцы

[486]

могли жить в долг, пока не найдут работу) и местного представителя, который подыскивал им работу. Более того, в эпоху своего расцвета в середине XIX в. компа­ньонажи выступали посредниками между предприни­мателями и рабочими, заставляя первых не опускать зарплату ниже определенного минимума, а вторых — не соглашаться на низкое жалованье. Компаньонажи организовывали забастовки, подвергая бойкому несго­ворчивых буржуа, оказывали помощь заболевшим и попавшим в тюрьму.

Однако компаньонажи способствовали, в отличие от застольно-песенных товариществ, вовсе не объеди­нению, а скорее разъединению ремесленной молоде­жи, разделяясь на три фракции: «Дети Соломона» («Enfants de Salomon») считали, что их общество осно­вано самим царем Соломоном в награду ремесленни­кам, строившим по его приказу храм; «Дети мастера Жака» («Enfants de Maotre Jackues») называли своим основателем некоего французского каменщика из Сен-Ромили, отличившегося при строительстве местного храма; наконец, «Дети папаши Субиза» («Enfants de Pere Soubise») вели свое происхождение от плотника, который работал вместе с Жаком, но потом с ним пос­сорился, а его приверженцы впоследствии Жака уби­ли. Доходило до того, что ремесленники из соперни­чавших обществ отказывались работать вместе: в Па­риже демаркационная линия проходила по Сене, и каждое из конкурировавших объединений обладало монополией на работу на левом или правом берегу. Членство в обществе проявлялось и во внешнем виде: в петлицу или на шляпу вдевался пучок цветных лен­точек разных сочетаний и длины, все ходили с тростя­ми, зачастую снабженными железными или медными деталями. Каждое общество имело свои песни и балла­ды, восхвалявшие свою группировку и оскорблявшие другую.

Результатами таких неприязненных отношений были частые стычки. Так, когда два «компаньона» встречались на большой дороге, они исполняли ритуал «топаж» (от франц. «Торе!» — «Идет! Порукам!»). «Торе!» —кричал один. «Торе!» — отвечал другой. Если оба принадлежали

[487]

к одному обществу, то могли отправиться в ближайший трактир и устроить там пирушку. Если же кто-то считал свое общество выше, то угрожающе поднимал трость и требовал убраться с дороги. Обычно в этом случае воз­никала драка, а понесенный в драке ущерб потом требо­вал возмездия. В городах давались генеральные сраже­ния, иногда со смертельным исходом.

Изредка предпринимались попытки объединения об­ществ, достигшие своей кульминации в середине XIX в. Так, Агриколь Пердигье, столяр из Авиньона, издал собранные им песни «компаньонов», призвав их к объе­динению. А. Пердигье писал: «Если мы хотим умень­шить справедливое негодование наших собратьев по труду, если мы хотим заслужить уважение и почтение со стороны тех, в чьих руках находятся власть и судьбы народа, если мы хотим приблизиться к ним и на самом деле стать с ними наравне, то давайте не будем отвер­гать друг друга, ведь пока мы поступаем так, они имеют ' право отвергать нас». Пердигте получил определенную поддержку и в 1848 г. был избран в Учредительное со­брание Франции от Парижа. Был учрежден комитет для создания федерации всех компаньонажей, а 21 марта 1848 г. до 10 тысяч «компаньонов» прошли маршем по Парижу в доказательство своего примирения. Но про­ект унификации полностью провалился, и вскоре нача­лись новые склоки и раздоры.

Новая попытка объединения отмечалась в 1874 г., когда был создан Союз компаньонажей, объединивший до четверти «компаньонов». Но и это образование но­сило искусственный характер, истинный же компань-онаж сохранялся на рубеже XIX —XX вв. в професси­ональной среде среди ковочных кузнецов, колесных мастеров, кровельщиков, мастеров по кладке черепи­цы, слесарей. К 1900 г. во Франции насчитывалось около 10 тыс. «компаньонов», но ряды обществ неук­лонно таяли: их замкнутость и кастовость, старомод­ные одеяния, суровость ритуалов, третирование нович­ков отталкивали молодежь, и к началу XX в. компань-онаж полностью деградировал и потерял свое значение. Тем не менее, именно компаньонажи стали той базой,

[488]

на которой появились и развивались в дальнейшем общества взаимопомощи и профсоюзы.

На рубеже XIX — XX вв. более активную позицию в оказании социальной помощи нуждающимся нача­ла занимать и христианская церковь. Подлинным ре­форматором стал протестантский священник Уиль­ям Бут, работавший во второй половине 1860-х гг. в лондонском Ист-Энде и имевший дело с девиантны-ми группами населения (воры, проститутки, пьяни­цы, мошенники). В августе 1878 г. был утвержден устав благотворительной христианской организа­ции — «Армии спасения». В первой половине 1880-х гг. деятельность «Армии» разворачивается в США (в шта­тах Калифорния, Коннектикут, Индиана, Кентукки, Мичиган и др.), а затем и в других странах мира (в Канаде, Австрии, Франции, Швейцарии, Индии, Южной Африке).

В 1899 г. «Армия спасения» была зарегистрирова­на в Нью-Йорке как религиозная и благотворительная организация, выполняющая следующие цели:

• духовное, моральное и физическое преобразование рабочего класса:

• перерождение злобных, преступных, распутных и опустившихся;

• посещение бедных и больных;

• проповедь христианства посредством открытых и закрытых собраний.

У. Бут разработал программу социальной помощи, в основу которой был положен принцип ее оказания без различия рас, вероисповедания и политических убеждений и без требования подчинения «Армии». «Армия спасения» — одна из немногих благотвори­тельных организаций, деятельность которой ныне на­считывает более чем вековую историю. В настоящее время в центре внимания «Армии» — борьба с бедно­стью с помощью реализации долговременных соци­альных программ. Программы сфокусированы на 5 основных направлениях: трудовая занятость, здраво­охранение, развитие районов, спасательные службы во время катастроф и бедствий обучение местного персонала.

[489]

В рамках практического воплощения названных программ «Армия спасения» использует различные формы работы, в том числе:

1. создание центров по трудовой реабилитации нар­команов и алкоголиков, бесплатных временных приютов для людей, оказавшихся в стесненном фи­нансовом положении, детских домов и центров дневного ухода за детьми, молодежных корпус-цен­тров, реабилитационных центров для бывших зак­люченных и для жертв преступлений, общежитий для одиноких женщин, имеющих низкий уровень доходов;

2. раздача уличных обедов нуждающимся, пожилым и бездомным, организация благотворительных сто­ловых в районах катастроф и стихийных бедствий, снабжение неимущих дешевым жильем и органи­зация лагерей для взрослых, доставка горячего питания инвалидам, не выходящим из дома;

3. организация врачебного ухода за больными и не мощными людьми, родильных домов, оказание по­ликлинической помощи, предоставление услуг по усыновлению и воспитанию детей;

4. консультационная помощь в вопросах брака, отно­шений между родителями и детьми, по проблемам подростков, матерей-одиночек и безработных;

5. поиск пропавших без вести и работа в армии (че­рез организацию клубов Красного Щита). Деятельность «Армии спасения» охватывает более

чем 90 стран мира, а работа ее местных отделений координируется международным штабом, находящим­ся в Лондоне. Важной особенностью этой организации является то, что строится она по армейскому образцу. Руководит «Армией» генерал, избираемый Высшим Советом, состоящим из комиссионеров и командующих территориями в ранге полковников. Непосредственная деятельность организации сосредоточена в общинных центрах — корпусах, возглавляемых офицерами. Под­готовка последних осуществляется в специальных школах (так, в США имеются 4 такие школы — в Суф-ферне, Чикаго, Атланте и Ранчо Палое Вердесе). Каж­дый офицер дает обет «заботиться о бедных, кормить

[490]

голодных, одевать нагих, любить забытых и быть дру­гом тому, у кого нет друзей». Солдаты «Армии» всту­пают в нее после подписания «Соглашения о войне».

В то же время «Армия спасения» остается хрис­тианской евангелической организацией, что отража­ет и ее название, выражающее главную цель — побу­дить людей найти правильные взаимоотношения с Богом через спасение, которое они могут найти в Христе; слово «армия» означает то, что организация постоянно сражается с силами зла, и в этой борьбе основным средством является благотворительная де­ятельность.

Итак, XIX век стал во многом переломным в раз­витии социальной помощи нуждающимся слоям насе­ления в Западной Европе и США, будучи отмечен по­степенным изменением в отношениях между предпри­нимателями и наемными рабочими, появлением и выработкой новых приоритетов в социальной полити­ке государства, активизацией общественной, частной и церковной благотворительности.

Контрольные вопросы к разделу:

1. В чем смысл теории естественных прав? Какое вли­яние теория естественных прав оказала на рефор­мирование системы призрения в Европе?

2. Каковы основные выводы дискуссии 1760 — 1770-х гг. по проблемам благотворительности во Франции? В чем значение дискуссии?

3. Как изменилось представление о безумцах и безу­мии в конце XVIII в.?

4. Какие этапы в реформировании системы призре­ния во Франции можно выделить? В чем их основ­ное содержание?

5. Какое место отводилось больничным заведениям с конца XVIII в.?

6. В чем причины реформы уголовного законодатель­ства во второй половине XVIII в.?

7. Какие выводы были сделаны по итогам дискуссии по проблемам реформы уголовного законодатель­ства во второй половине XVIII в.?

[491]

8. Какие модели тюрьмы возникают на рубеже XVIII —XIX вв.? Почему тюрьмы не уменьшали преступность?

9. Каковы последствия промышленной революции? Почему именно женский и детский труд оказался наиболее привлекательным для предпринимателей в первой половине XIX в.?

10. Какие изменения произошли во взаимоотношени­ях буржуазии и пролетариев в начале XX в. ? В чем причины появления социального законодатель­ства?

11. В чем особенности социалистических учений в XIX веке?

12. Каково содержание и значение доктрины солидаризма?

13. Каковы основные выводы дискуссии по проблемам реформы образования во Франции 1760 — 1770-х гг. ? Какое влияние они оказали на проблемы рефор­мирования благотворительных школ?

14. Какие черты и особенности присущи «карцерной» системе призрения?

15. Какие заведения для детей возникли в XIX в.? В чем их назначение и особенности?

16. В чем особенности обществ взаимопомощи во Франции? Каково основное назначение застольных товариществ и компаньонажей?

17. Каковы основные тенденции в развитии обще­ственной и частной благотворительности в XIX в. ?

18. В чем причины появления теории социальной ра­боты?

[492]