Глава №3 благотворительность и общественное призрение в древнем риме

Время основания города Рима, которое историчес­кая традиция относит к 753 г. до н. э., характеризуется разложением первобытнообщинного строя у племен, обитавших в Италии у реки Тибр. Объединение трех основных племен (латаны, сабины и этруски) послу­жило образованию в Риме общины. Социальное рас­слоение приводит к образованию четырех основных классов общества: аристократия (патриции), лично свободные общинники, плебс (пришлое население) и рабы. Во главе римской общины находился выборный вождь— реке («царь»).

Последующий период в истории Рима стал време­нем борьбы плебса за равноправие с римскими рода­ми. В VI в. до н. э. реформами рекса Сервия Туллия члены римских родов и плебеи были разделены на шесть имущественных разрядов: так, обладавшие пол­ным наделом относились к первому разряду; тремя четвертями — ко второму и т. д. Кроме того, выделя­лись так называемые «всадники», а безземельные («пролетарии») определялись в шестой разряд.

Плебеи, наравне со свободными гражданами, были допущены к участию в народных собраниях, а в 494 г. до н. э. была учреждена должность плебейского трибу­на, обладавшего правом veto, то есть правом запрещать исполнение распоряжения любого должностного лица и даже римского сената. В 451 — 450 гг. до н. э. появи­лись Законы XII таблиц, практически полностью урав­нявшие в правах патрициев и плебеев.

В середине IV в. до н. э. целым рядом законов было установлено право плебеев на занятие государствен­ных должностей (один из двух консулов — высших должностных лиц, избиравшихся на народных собра-

[74]

ниях— должен был избираться из плебеев). Тем са­мым завершается консолидация свободного населения Рима (квиритов), которое распадалось на две основные группы: 1) рабовладельцы и 2) мелкие производители, к числу которых примыкала и городская беднота («люм­пен-пролетарии»).

В течение длительного времени Рим являлся рес­публикой (с 509 по 27 гг. до н. э.), однако по своему характеру Римская республика в значительной степе­ни отличалась от Афинской. Если в Афинах первенству­ющую роль играло народное собрание, то в Риме сформировались два основных органа: народное собра­ние и сенат (орган власти знати), — при привилегиро­ванном положении последнего. Кроме того, высшую управленческую власть осуществляли два консула.

В 27 г. до н. э. Октавиан Август получает звание императора и неограниченные полномочия на управ­ление государством — Римской империей. Сам пери­од Империи традиционно делится на два основных этапа:

I. Принципат (I в. до н. э. — III в. н. э.). В этот период император считался «первым сенатором» с правом выступать в сенате в начале обсуждения каждого воп­роса (тем самым предопределяя решения).

II. Доминат (III —V вв.). В этот период происходит окончательное укрепление императорской единолич­ной власти.

В 330 г. император Константин перенес столицу империи в город Византии (Константинополь), а в 395 г. единая империя распалась на две части: Западную и Восточную (Византию). В 476 г. германский военачаль­ник Одоакр сверг с престола последнего императора Западной Римской империи, которая прекратила свое существование. Падение империи стало символом окончания периода античности в человеческой исто­рии и наступления периода раннего средневековья. Византийская же империя пережила своего собрата почти на тысячелетие и пала под ударами турок-осма­нов в 1453 г.

В Древнем Риме, как и в Греции, в полной мере воплощается правило устройства за государственный

[75]

счет празднеств и угощений для плебса, получившее свое отражение в требовании «хлеба и зрелищ», став­шего, так сказать, первым лозунгом древнейших «со­циальных работников». Роль же последних во многом исполняли эдилы — особые должностные лица, ведав­шие общественными играми, раздачей хлеба гражда­нам и городским хозяйством.

Именно зрелищ требовала, по словам римского поэта-сатирика Ювенала, римская «чернь». Римские же императоры ни перед чем не останавливались, дабы удовлетворить такие потребности столичного на­селения.

Особенного расцвета «зрелища» для народа дос­тигли в правление императора Траяна (98—117 гг.), когда даже император был обязан присутствовать на играх. В Колизее народная масса вступала в непосред­ственные отношения с правителем, выражая свои чув­ства к нему, встречая государя рукоплесканиями, кри­ком, ропотом или жалобами. Таким образом, для импе­ратора посещение «зрелищ» становилось своего рода способом ознакомиться с общественным мнением и оценить степень собственной популярности в народе.

Последняя в значительной степени зависела от того, насколько блестящими были зрелища и игры, которые император устраивал для плебса. Отсюда исходило постоянное стремление все более и более увеличивать их привлекательность. К обычным состя­заниям стали прибавлять различные развлечения (фей­ерверки, иллюминации, выступления акробатов, фокус­ников, жонглеров) и услуги. Так, в 32 г. после игр пуб­лику провожали домой пять тысяч рабов, освещавших путь факелами (надо заметить, что в ночное время при полном отсутствии уличного освещения Рим являл собой самое мрачное зрелище). Во время полуденного перерыва зрителям раздавали съестные припасы.

В 90 г. в праздник Сатурналий слуги в богатых одеждах ходили по амфитеатру с корзинами, заполнен­ными изысканными кушаньями и старыми винами. Случалось, публике бросали фрукты, пирожные, сыр и даже дичь! Иногда на зрителей сыпался целый дождь жетонов, представлявших собою квитанции на получе­ние разных более или менее ценных вещей.

[76]

В правление императора Нерона (54 — 68 гг.) в праздники разбрасывали квитанции на хлеб, одежду, драгоценные камни, картины, животных, виллы и даже доходные дома. В правление императора Проба (276 -282 гг.) в ознаменование военной победы над герман­цами цирк был превращен в лес, куда запустили стра­усов, оленей, диких кабанов и антилоп, а затем — пу­стили туда народ, предоставив каждому брать то, что он в состоянии будет взять.

Зрелища, устраиваемые для плебса, отнимали до­вольно значительную часть года, занимая в общей сложности во времена Республики 66 дней, в том чис­ле: Игры Кибелы (4— 10 апреля) — 7 дней; Игры Цере­ры (12—19 апреля) — 8 дней; Игры Флоры (28 апре­ля—3 мая) — 6 дней; Игры Аполлона (6—13 июля) — 8 дней; Римские игры (4 - 19 сентября) — 16 дней; Игры триумфа Суллы (26 октября — 1 ноября) — 7 дней; Пле­бейские игры (4— 17 ноября) — 14 дней.

Для игр на ипподроме было предназначено 14 дней, для конского бега —■ 2, для народных обедов — 2, для сценических представлений — 41. Во времена Импе­рии число праздников непрерывно увеличивалось, достигнув 175 дней в году, из которых 10 дней пред­назначалось для боя гладиаторов, 64 — для игр в цир­ке; 101 день — для театральных представлений. К ним также прибавлялись и чрезвычайные празднества, ус­траивавшиеся по тем или иным исключительным слу­чаям. Такие празднества продолжались иногда целы­ми месяцами. К примеру, когда император Тит (79 — 81 гг. н. э.) освящал Колизей, был устроен стодневный народный праздник. В 106 г. император Траян в озна­менование победы над даками устроил праздник, рас­тянувшийся на 123 дня и ставший <5амым длительным праздником в истории человечества. Все народные увеселения начинались с зарей и оканчивались лишь с заходом солнца. Увеселения и зрелища, которым предавались римляне, можно разделить по следующим группам:

1. Игры в цирке.

Среди цирковых увеселений преобладал бег колес­ниц, а также бега лошадей с вольтижировкой, выступ-

[77]

ления кулачных бойцов, скороходов и борцов. Во вре­мена республики давались примерные сражения и военные парады; в императорскую эпоху— парады пехоты и конницы. В виде исключения иногда устраи­вались бои гладиаторов и травля зверей.

Однако центральное место занимали все же гонки колесниц, которыми чаще всего управляли рабы. Дело это было, впрочем, довольно прибыльным: победителям давали не только пальмовые ветви и венки, но также деньги и драгоценные материи. Ювенал упоминал о вознице, который зарабатывал столько же, сколько сотня адвокатов, а в IV в. посыпались жалобы, что целые имения попадали в руки возниц.

Последние также пользовались особым уважени­ем у римских императоров. Так, император Гелиогабал (218-222 гг.) причислил к консульскому званию мать возницы Гиерокла, хотя та была рабыней. Страсть императоров к забегам не знала границ: имеются све­дения, что Калигула (37 — 41 гг.) хотел возвести в сан консула племенного жеребца Инцитата накануне того дня, когда тот должен был бежать, а императорские гвардейцы всю ночь наблюдали за тем, чтобы по всей окрестности не было никакого шума, который мог бы смутить покой жеребца перед забегом. Император Нерон (54 — 68 гг.] установил даже пенсии для скако­вых лошадей, которые вследствие преклонного возра­ста были отправлены на покой.

Одновременно составлялись товарищества торгов­цев и крупных владельцев рабов и табунов для достав­ки и снаряжения возниц и лошадей. Так как обычно в забеге участвовало четыре колесницы, то появилось четыре общества, различавшихся по цвету платья сво­его возницы: белые, красные, зеленые и синие. Толпа зрителей и даже императоры делались приверженца­ми той или другой партии (например, Вителлий и Ка-ракалла сочувствовали синим; Калигула, Нерон, Ком-мод, Марциал и Гелиогабал — зеленым). На них же с возникновением первых тотализаторов делали ставки.

2. Игры в амфитеатре

Здесь центральное место занимали бои гладиато­ров, которые постепенно стали непременной частью

[78]

зрелищ. Если первоначально они устраивались лишь на богатых похоронах (с 264 г. до н. э.), то к. середине I в. до н. э. они появляются и на праздниках, устраива­емых государством. Так, в 65 г. до н. з. был устроен бой гладиаторов, в котором участвовало 320 пар. Во время празднеств 106 г. было выпущено в разные дни 10 тыс. гладиаторов.

В качестве гладиаторов использовались предста­вители неримских племен (галлы, фракийцы, бритты, германцы, даки, мавры, негры и др.). Все они выходи­ли в национальных костюмах и бились каждый по своему обычаю. Гладиаторами становились или осуж­денные преступники, или военнопленные, обращенные в рабство, или добровольцы. Чтобы доставлять нужное число гладиаторов для игр, при императоре Домициа­не (81 — 96 гг.) около Колизея были устроены 4 школы гладиаторов; такие же учреждения появились в Капуе, Пренесте, Александрии и других городах Империи.

Выделялось несколько групп гладиаторов: «ретиа-рии», вооруженные лишь сеткой и трезубцем, высту­пали поодиночке или группами; «секутории» имели шлем, шит и меч; «самниты» вооружались большими четырехугольными, щитами и короткими мечами; «мир-милоны» и «гоплиты» были тяжеловооруженными во­инами; «эсесдарии» сражались на колесницах.

Организация игр была довольно простой: если кто-нибудь в бою один на один падал побежденным, то заведующий играми предоставлял публике решить вопрос, должен ли тот умереть или нет. Раненый гла­диатор, прося пощады, поднимал кверху палец. Если зрители хотели даровать ему жизнь, то махали платка­ми; опущенный же вниз палец обозначал смертный приговор. Трупы уносились людьми, которые были наряжены в костюмы Меркурия, подземного бога. Другие прислужники, в масках Харона, удостоверялись при помощи каленого железа, была ли смерть действи­тельна или притворна. В мертвецкой же приканчивали тех, кто обнаруживал какие-нибудь признаки жизни.

Кроме боев гладиаторов устраивались также зве­риные бои и травли. Так, в один из праздников, устро­енных Помпсем, было убито 17 слонов, до 600 львов и

[79]

410 других африканских животных. Во время праздни­ков 80 г. было перебито до 9 тыс. животных, в 106 г. — до 11 тыс. По свидетельству современников, придумы­вались всевозможные способы, чтобы возбудить ярость животных (использовали бичи, горящие головни и т. п.).

В бои вступали также и люди: «бестиарии», воору­женные копьем или мечом, или «охотники», имевшие на вооружении лук, дротик и копье. Иногда амфитеатр служил одновременно и местом казни: осужденных привязывали к столбам и выпускали зверей, причем казнь обставлялась в виде театрального представления (чаще — пантомимы). Популярными были представле­ния: «Геракл, сжигающий себя на горе Эте», «Муций Сцевола, держащий руку на горящих угольях жаро­вни», «разбойник Лавреол, распятый и растерзывае­мый зверьми», «Дедал, которого пожирал лев» и др.

Устраивались и театрализованные «морские сра­жения», смысл которых состоял в уничтожении одного из «флотов»: так, в 46 г. на Марсовом поле специально было выкопано озеро, в битве на котором участвовало до 2 тыс. гребцов и до 1 тыс. матросов. Вправление Клавдия (41—54 гг.) на Фуцинском озере было устро­ено сражение, в котором друг против друга выступили «сицилийский» и «родосский» флоты, а с обеих сторон сражалось до 19 тыс. человек.

Надо заметить, что мало кто отваживался осуждать человеческие бои, тем более, что с точки зрения сво­бодного римского гражданина ни рабы, ни преступни­ки, ни военнопленные полноценными людьми не явля­лись. Одним из тех немногих, кто публично выступал против убийств людей на арене амфитеатра, был фи­лософ Сенека (4 г. до н. э. — 65 г. н. э.), воспитатель и учитель императора Нерона, который писал: «Случай­но я попал на представление около полудня. Я ожидал игр, шуток, чего-нибудь такого, на чем глаза могут отдохнуть после кровавых зрелищ. Ничего подобного, все предыдущие бои казались кроткой забавой. На этот же раз дело было нешуточное: происходило человеко­убийство во всей своей жестокости.

Тело ничем не прикрыто, ничем не защищено от ударов, из которых ни один не бьет мимо. Именно такое

[80]

зрелище предпочитает толпа. Утром людей отдают на растерзание львам и медведям, а в полдень — самим зрителям. Они любуются, как те, которые уже убили своих противников, вступают в бой с другими, которые убьют их; и всякому победителю предстоит новая бой­ня; исход борьбы смертельный, с этой целью пускаются в ход железо и огонь. Быть может, зрелище слишком кроткое? Что ж, чтоб приятно провести время, пусть убьют еще нескольких. Римляне, неужели вы не чувству­ете, что зло падает на головы тех, кто его наблюдает?».

3. Театральные представления.

Известно, что в древнеримском театре давались трагедии и пантомимы. Трагедия в меньшей степени нравилась публике; чтобы увеличить ее привлекатель­ность, устраивались бесконечные шествия участников, колесниц, заморских зверей, отчего само представле­ние длилось более четырех часов. Пантомима, где ос­нову составляли игра лица и жесты, сопровождалась также пением хора, разъяснявшего зрителям ход дей­ствия. Однако наибольшей популярностью в Риме пользовалась народная комедия, представленная в двух основных вариантах: «ателлана» и «мим».

Ателлана — народная комедия, возникшая в Риме около 240 г. до н. э. Первоначально реплики действую­щих лиц импровизировались актерами, затем текст комедии стал записываться. Действие комедии было коротким и обычно ограничивалось одним актом. Дей­ствующими лицами являлись четыре традиционных типа: старик Папп (возможно, соответствующий по­зднейшему Панталоне); Доссеин— мудрец и в то же время чудак, выступающий то в качестве учителя, то в качестве прорицателя; обжора Буккон и дурачок Макк.

Известно, что многие сюжеты, представленные в комедии, изображали либо деревенскую жизнь («Скот­ный двор», «Виноделы», «Дровосеки» и др.), либо жизнь ремесленников («Рыбаки», «Маляры», «Сукновалы»). Главные действующие лица также ставились в самые разнообразные положения: Макк являлся то молодой девушкой, то воином, то трактирщиком; Папп — посе­лянином; Буккон — невестой. Комизм ателлан отличал­ся грубоватым остроумием и нередко непристойностью,

[81]

Мим представлял из себя также ряд малосвязан­ных между собою бытовых сцен, взятых из обыденной жизни, но в отличие от ателланы, действующие лица в миме не являли собою неизменные традиционные типы. Пощечины и удары занимали в миме одно из первых мест, а язык был полон простонародных выражений. Действие также сопровождалось причудливой пляской. Один из важнейших элементов мима — непристой­ность, доходившая до полного цинизма. Действующие лица были наряжены в костюмы арлекина, а женские роли, против обыкновения того времени, исполнялись не мужчинами, а женщинами.

Полагают также, что римлянам был известен и балет в собственном смысле этого слова. Об этом име­ется описание римского писателя II в. Апулея (извест­ного своей комедией «Золотой осел»):

«Группы мужчин и женщин, соперничающие друг с другом в красоте и изяществе, плясали греческую пирриху (мужской танец с оружием) и производили множество разнообразных телодвижений, заранее оп­ределенных искусством. Зритель любовался, как перед ним радостная толпа то кружилась, подобно быстрому колесу повозки, то развертывалась, и актеры, взяв друг друга за руки, пробегали во всех направлениях по сцене, то становились в четыре равных ряда, которые вдруг расстраивались, чтоб образовать две стоящих одна против другой фаланги.

После этого предварительного дивертисмента были переменены декорации и началось уже настоя­щее представление. Сцена изображала гору Иду, с вершины которой, увенчанной зелеными деревьями, струился ручей. По склонам горы паслись козы, кото­рые щипали нежную траву, а около них в качестве пастуха стоял Парис в великолепном костюме с золо­той тиарой на голове.

Но вот является прелестное дитя, одетое в простую хламиду. Взоры всех устремляются на его белокурые волосы, из-под которых виднеются два золотых кры­лышка. По кадуцею (жезлу глашатаев) в нем можно было узнать Меркурия. Бог с золотым яблоком в руке, приплясывая, приближается к Парису, отдает ему яблоко и уходит.

[82]

На сцене показывается молодая девушка, которая, благодаря величавым чертам своего лица, была выбра­на для роли Юноны; чело ее увенчано диадемой, в руке она держит скипетр. Затем входит Минерва в сверка­ющем шлеме, с оливковым венком, эгидой (щитом) и копьем. После нее появляется Венера, восхитительно прекрасная, прикрытая лишь шелковым покрывалом. У каждой богини своя свита.

Юнона выступает под звуки флейты в сопровож­дении Кастора и Поллукса; походка ее благородна и величава. При помощи пантомимы, выразительной и в то же время вполне естественной, она обещает пасту­ху владычество над всей Азией, если только он прису­дит ей награду за красоту.

Минерва приближается с двумя юношами, изоб­ражающими Смущение и Страх; за ней следует флей­тист, который играет суровую воинственную песнь; богиня гордо помахивает головой, грозит взглядом и резким движением руки дает Парису понять, что если он ей отдаст предпочтение, она сделает его героем и покроет лаврами.

Венера окружена целым хороводом маленьких амуров, граций и гор (богинь порядка и времен года), которые полными горстями разбрасывают цветы; она исполняет перед Парисом сладострастную пляску под аккомпанемент мелодичных вздохов флейты и объяв­ляет, что если она восторжествует над своими сопер­ницами, то даст ему в супруги женщину столь же прекрасную, как и она сама.

Парис, не задумываясь, отдает Венере яблоко в знак ее победы. Тогда Минерва и Юнона тотчас удаля­ются, жестами выражая свою досаду и негодование. Венера же, торжествуя, присоединяется к хору пляшу­щих. Вдруг с Иды устремляется поток вина, смешанно­го с шафраном, который благоухающим дождем пада­ет на коз, и руно их окрашивается в прекрасный жел­тый цвет. Вся зала наполняется благоуханием, после чего гора мгновенно проваливается и исчезает».

В представлении повторяется древний греческий сюжет о «суде Париса» (Юнона заняла место Геры, Минерва— Афины, а Венера— Афродиты). Парис

[83]

должен был решить спор о красоте и признал победи­тельницей Венеру (Афродиту), та, в обмен, обеспечила Парису поддержку и помощь в похищении жены спар­танского царя Менелая — прекрасной Елены. Однако Парис вызвал ненависть двух других богинь, способ­ствовавших началу Троянской войны и в дальнейшем падению Трои.

4. Игры на стадии.

Борьба атлетов появилась в Риме в 186 г. до н. э., но становится популярной со времен правления Октавиана Августа. Борьба атлетов происходила в 28 г. до н. э. по поводу освящения храма Аполлона Палатинского, в 38 г. при Калигуле, в 44 г. при Клавдии. Нерон в 60 г. устроил игры с состязаниями в гимнастических упражнениях, пении, музыке, поэзии и красноречии. Домициан в 86 г. учредил «капитолийские игры», на манер олимпийских в Греции, которые устраивались раз в четыре года. Здесь исполнялись музыкальные произведения, происходили конные бега и гимнасти­ческие состязания. Для музыкального исполнения был сооружен театр на Марсовом поле на 11 тыс. мест, который получил название Одеон.

Атлетические же игры происходили на стадии, спе­циально устроенном для этой цели при театре. Жела­ние сделать капитолийские игры похожими на гречес­кие доходило до того, что император появлялся на них в греческом пурпурном плаще и в греческой обуви.

Мода на атлетические игры была всеобъемлющей, захватив даже женщин, о чем писал Ювенал: «Кто не знает, что они надевают на себя грубый тирский плащ и натираются маслом, как заправские атлеты? Кто не видел, как они наносят удар мечом в стену, как от частых ударов делается углубление в мишени, как они сталкиваются щитами, одним словом, проделывают все фехтовальные приемы? Может ли сохранить стыдли­вость женщина, которая напяливает на себя каску и, забывая свой пол, хочет сравняться силой с нами? Какая честь для мужа, когда при распродаже вещей своей жены он слышит, как выкрикивают ее перевязь, фехтовальные перчатки, плюмаж от шлема, набедрен­ник?»

[84]

Надо заметить, что атлеты по своему положению оказывались выше гладиаторов, актеров и возниц. Известно о существовании даже своеобразных профес­сиональных атлетических обществ, так, во II в. в Риме было «Общество атлетов-победителей, увенчанных на священных играх».

Таким образом, принцип «хлеба и зрелищ» в пос­ледние века существования Рима получил самое пол­ное воплощение (впечатляет само количество и дли­тельность традиционных празднеств, а ведь к ним прибавлялись частенько и празднества чрезвычайные). Попытки обеспечить порядок в государстве филантро­пическим путем проявлялись в деятельности римских императоров не только посредством устройства «зре­лищ». Так, Август учредил специальные должности чиновников, отвечавших за организацию общественных работ, за распределение хлеба среди народа; при Клав­дии появляются чиновники, отвечавшие за опеку си­рот. Тем самым государственная филантропия впер­вые приобретала социально организованный характер с системой управления, подчинения и контроля.

Наиболее же ярко эти идеи проявились в разви­тии алиментарной системы, включавшей различные виды помощи беднейшим слоям римского населения. Еще в период краткого правления Нервы (96 — 98 гг.) римский сенат принял решение о выделении огром­ной суммы в 60 млн сестерциев для покупки и распре­деления небольших участков земли для обедневших земледельцев. При нем же был организован особый фонд поддержки для детей малоимущих родителей и сирот.

Свое оформление алиментарная система получи­ла уже в правление Траяна. Сущность ее заключалась в следующем. Государство выделяло определенный денежный фонд в несколько десятков миллионов сестерциев. Из этого фонда можно было взять кредит под небольшие проценты (5% в год — это самый низкий процент в Риме) и использовать взятую сумму для вложения в хозяйство. Из полученных же в результате процентов составлялась новая сумма, которая шла для выдачи пособий сиротам или детям бедняков; мальчи-

[85]

кам выдавалось 16 сестерциев в месяц (до достижения ими 18-летнего возраста), а девочкам — 12 сестерциев (до достижения 14-летнего возраста). Алиментарная система получила широкое распространение в Италии, оформившись в виде tutela Italiae («опеки» над Итали­ей). При этом ее практическое применение преследо­вало цели воспитания будущих воинов римской армии.

В правление Траяна создаются и особые учрежде­ния для воспитания детей-сирот (алиментариев). Из­вестно о существовании такого заведения в Белее близ Плаценции. Император Адриан (117— 138 гг.) расши­рил учреждения Траяна, а в правление Марка Авре­лия (139— 180 гг.) институт поддержки алиментариев приобрел характер бюрократического учреждения с соответствующим штатом, во главе которого стоял ру­ководитель сенаторского звания в ранге префекта, которому подчинялись прокураторы. Тогда же учреж­даются и заведения для воспитания девочек. В дальней­шем Пертинакс (193 г.) отменил выдачи, установлен­ные Траяном, но в правление Александра Севера (222 — 235 гг.) алиментарные фонды были восстановлены.

В общественном сознании также возникали идеи необходимости организации системы государственной помощи нуждающимся. Так, например, римский писа­тель и ученый Плиний Старший (23 или 24 — 79) счи­тал, что «нужно разыскивать и поддерживать тех, кто находится в нужде, окружая их как бы товарищеским союзом». Политический деятель и писатель Цицерон (106 — 43 гг. до н. э.) видел смысл служения государ­ству в «обогащении» бедных и в выкупе соотечествен­ников из плена. Часть расходов на общественные нуж­ды брали на себя богатые граждане, денежные пожер­твования которых отчасти оказывались обязательным требованием. Так, за честь быть выбранным на долж­ность городского чиновника полагалось выплатить определенную сумму (summa honoraria). В трудные времена в городах объявлялись займы, и хотя участие в них считалось делом добровольным, на деле же каж­дый богатый гражданин был вынужден подписаться на определенную сумму, иначе он рисковал навлечь на себя публичное осуждение. При необходимости при-

[86]

бегали и к старинной практике литургий — принуди­тельному взиманию пожертвований на проведение важнейших коммунальных мероприятий. Так в созна­нии людей укреплялась мысль, что богатство и расто­чительность являются своеобразной общественной повинностью, направленной на пользу сограждан и государства.

Архаические, стихийные формы взаимопомощи возникали и без участия государства. Известно, напри­мер, о существовании так называемых «похоронных товариществ», главной целью которых было предостав­ление своим членам приличного погребения. Каждое из таких обществ ставило себя под покровительство того или иного божества. Сохранился устав одного та­кого товарищества, существовавшего в Ланувии в 136 г. и находившегося под покровительством Дианы и Ан-тиноя. Само общество, по-видимому, состояло из воль­ноотпущенников и бедняков; в составе общества фигу­рировали и рабы, которым закон разрешал в нем уча­ствовать с согласия господина.

Каждый, вступая в товарищество, вносил перво­начальный взнос в размере 100 сестерциев и, кроме того, бутылку доброго вина, затем делал ежемесячные взносы в размере 5 ассов (монетная система Рима в те времена была весьма запутанной: 1 динарий = 2 кви-нария = 4 сестерция =10 ассов и т. д. Монеты досто­инством выше 1 асса чеканились из серебра, ниже и в 1 асе — из меди; собственно же чеканка монет нача­лась с 451 г. до н. э.).

Членские взносы пускались на покрытие обыкно­венных расходов и издержек на погребение. Само об­щество не имело собственного здания для погребения (колумбария), поэтому, когда умирал кто-либо из чле­нов общества, последнее выплачивало наследнику оп­ределенную сумму на покупку могилы. Величина по­гребальных денег зависела от средств товарищества; чаще всего на погребение расходовались суммы до 300 сестерциев, из которых пятьдесят шли на раздачу чле­нам общества, почтившими покойника участием в его похоронах.

[87]

Особенностью самого устава являлась его тщатель­ная разработанность и учет мельчайших деталей. Так, если покойник не оставлял наследника, то общество само брало на себя заботы о его погребении. Если покойный был рабом, а хозяин отказывался выдать тело товариществу, то устраивались фиктивные похороны с сооружением кенотафа (пустой гробницы, сооружав­шейся в случае, если не удавалось найти тело погиб­шего).

Если покойник умирал вне Ланувия (но не дальше 20 миль [30 км] от него) и товарищество было своевре­менно об этом извещено, то три члена общества немед­ленно отправлялись туда, чтобы проводить останки и оплатить похоронные издержки. По возвращении они давали отчет товариществу и, если оказывались винов­ными в недобросовестности, то платили штраф, вчет­веро превышавший потраченную сумму. Если же от­чет признавался правильным, то каждому выдавалось премиальных по 20 сестерциев и возмещались путе­вые издержки (своеобразные «командировочные»).

Если же член общества умирал на расстоянии большем, чем 20 миль, тот, кто его похоронил, мог прислать счет расходов, удостоверенный семью сви­детелями, и тотчас же получал funeraticium — покры­тие издержек.

В уставе похоронного товарищества отмечалось: «Пусть наше предприятие будет благоприятно для императора и его семьи, для нас и для всех наших, и для коллегии, которую мы учреждаем! Пусть и мы будем иметь возможность проявить спасительную энергию в сборе средств, необходимых для прилично­го погребения наших покойников! Чтобы достигнуть всего этого, нужно действовать согласно и платить аккуратно, чтобы наше общество могло жить долго». Отсюда и указание, что если кто-либо не будет выпла­чивать взносы в течение нескольких месяцев, то ниче­го не получит после своей смерти.

Имеются также сведения о наличии в Риме и не­коего прообраза древнейшего «воспитательного дома», возникшего на овощном рынке в 11-м квартале города. На рынок подкидывали искалеченных и безобразных

[88]

детей, где их и кормили сострадательные торговцы. При этом надо учитывать, что бросать детей позволя­лось по ромульскому праву, то есть по древнему обы­чаю, с тем лишь условием, чтобы отец предварительно показывал младенца пяти живущим по соседству род­ственникам, которые должны были определить, можно ли бросить ребенка на том основании, что он уродлив или слишком слаб. Лишь во II в. н. э. практика отказа от детей стала преследоваться в законодательном по­рядке.

Но все же традиция денежных и продуктовых да­ровых раздач занимала приоритетное положение. На­пример, Дион Кассий писал, что император Юлий Цезарь «совершил триумф, угостив народ и раздав хлеб и масло сверх установленной нормы; толпе, получав­шей хлеб, он выдал обещанные 75 драхм и сверх того еще по двадцати пяти, а солдатам — по целых 5 ты­сяч». Однако постепенно размеры государственной помощи сокращались. Так, римский историк Гай Све-тоний Транквилл (70— 140 гг.) сообщал, что на рубеже I —II вв. «число получавших хлеб от казны с 320 тыс. человек уменьшено до 150 тысяч».

Попытки навести порядок в огромной Империи нашли свое выражение не только в организации «зре­лищ» и в раздаче «хлеба», но и в политике в отноше­нии беженцев, которые зачастую оказывались участ­никами государственных смут. Так, в 154 г. появился эдикт Марка Семпрония Либералия, в котором гово­рилось: «Пусть знают, что лица, над которыми еще тяготеет это обвинение, почувствуют милость и добро­ту величайшего императора, предписывающего не производить о них никакого следствия, ни относитель­но других, по какой бы причине они ни были внесены в проскрипционные списки преторами».

В то же время Рим, как, впрочем, и другие города империи, представлял из себя весьма печальное зре­лище. Ювенал так описывает столицу в своей Сатире III: «Здесь, в Риме, больные умирают от бессоницы, а эта болезнь появляется оттого, что непереваренная пища застревает в воспаленном желудке. Шум пово­зок, скопившихся на повороте узкого переулка, да

[89]

ругательства возниц способны разбудить даже тюле­ней. Когда у богача какое-нибудь дело, он едет себе среди расступающейся толпы... И он проезжает рань­ше нас, так как нас останавливает толпа, стоящая впе­реди, нас толкают идущие сзади. Один задел меня локтем, другой толкнул коленом, вот еще какое-то брев­но ударилось о мою голову, а голова стукнулась о кув­шин. Мои ноги покрываются жирной грязью.

Вот едет ломовая телега, на которой покачивается высокая ель; другие повозки везут сосны; эти высокие столбы качаются и своим падением угрожают народу. А вот воз, нагруженный Лигурийским камнем; если ось в нем подломится и вся эта гора свалится на толпу, что тогда останется от этих людей ? Кто разыщет их члены и кости? Раздавленные тела этой черни погибнут в один миг...

Подумай теперь о других опасностях, которые ожидают тебя ночью. Измерь-ка высоту домов, с крыш которых падают черепицы, способные размозжить тебе голову, а из окон верхних этажей валятся битые гор­шки и разные осколки! Посмотри, какие знаки и тре­щины оставляют они при падении на мостовой. Нужно быть совершенно равнодушным человеком, не желаю­щим предвидеть никаких случайностей, чтобы пойти ужинать в город, не составивши предварительно ду­ховного завещания. На твоем пути столько смертей, сколько открытых окон. Все, что ты можешь поже­лать,— это чтобы из встречных окон тебя только обли­ли помоями.

А вот дерзкий пьяница, который мучается оттого, что ни с кем еще не подрался, и проводит поэтому бессонную ночь... Но [дракой] еще не закончатся твои злоключения; найдутся люди, которые тебя еще огра­бят, как только закроются дома и в запертых лавках затихнет движение, или же какой-нибудь вооруженный бродяга внезапно нападет на тебя, так как все воры сбегаются в Рим и рыскают здесь, отыскивая себе добычу...»

Две напасти преследовали Вечный город: нищие и

разбойники. Нищие скапливались в определенных местах, в городе — около мостов и городских ворот, где

[90]

наблюдалось наибольшее стечение народа, в окрест­ностях — около склонов холмов, у дорог, где экипажи замедляли свой ход. Путешественники становились также добычей воров и разбойников. Дело доходило до того, что император Тиберий (14 — 37 гг.), к примеру, был вынужден направить воинский отряд в Сардинию для борьбы с разбойничьими шайками. В правление императора Септимия Севера (193 — 211 гг.) разбойник Феликс Булла с шайкой в 600 человек в течение не­скольких лет держал в страхе всю Италию, обложив ее города данью. Самой дурной репутацией пользовались Понтийские болота поблизости от Рима и обширный лес около Кум, называвшийся Gallinaria.

Не менее серьезной проблемой для Рима стала проблема проституции. Надо заметить, что легальная проституция во многом поддерживалась древними традициями, которые, например, получили свое вопло­щение в Играх Флоры (Florales) и в вакханалиях (рапа). Эти празднества, имевшие религиозный оттенок (в поклонении Флоре, Вакху, Венере), о чем свидетельству­ют их описания в «Золотом осле» Апулея, происходили не только в цирках, но и на улицах и общественных дорогах, куда стекались со всех концов города посвя­щенные в таинства мужчины и женщины, одетые в прозрачные белые одежды.

Е. Дюпуи в своей книге «Проституция в древнос­ти» писал: «Куртизанки выходили из своих домов це­лым кортежем, предшествуемые трубачами, одетые в просторные одежды на обнаженном теле, украшенные всеми своими драгоценностями; они собирались в цирке, где их окружал со всех сторон теснившийся народ; тут они сбрасывали с себя одежду и показыва­лись совершенно обнаженными, с готовностью выстав­ляя напоказ все, что угодно было зрителям, и вся эта бесстыдная выставка сопровождалась самыми непри­стойными телодвижениями».

Но проститутки играли роль не только в священ­ных празднествах, но, по свидетельству римского ис­торика Тита Ливия (59 г. до н. э.— 17 г. н. э.), во времена Империи выступали и на театральной сцене, в частно­сти в представлении, получившем название «Похище-

[91]

ние сабинянок», и возвращались к проституции, как только заканчивалось представление. Как замечал римский писатель Квинт Тертуллиан (160 — 220), гла­шатай на представлениях, провозглашая вслух подроб­ное описание «прелестей» героинь, даже указывал их местожительство и цену, которой оплачивались их ласки. Куртизанки, участвовавшие в представлениях, показывались на сцене нагими и перед глазами зрите­лей производили последовательно все акты проститу­ции, что позднее, в правление Гелиогабала, получило вполне «реальные» формы.

В римском праве проституция получила четкую регламентацию, что, в частности, отразилось в суще­ствовавших формах брачного союза. Брак в Древнем Риме, в зависимости от условий брачного договора, давал вступавшим в него те или иные права и преиму­щества. Брачный обряд в виде принесения в жертву panis farreus, то есть хлеба, который ели супруги во время обряда, считался наиболее приличным; дети, рожденные от этого брака, признавались законнорож­денными, наследовавшими имущество. Другая форма, usucapio, пользовалась меньшим почетом, являясь сво­еобразным «полубраком» (при условии, что сожитель­ство продолжалось не менее одного года). В этом слу­чае муж и жена считались законными супругами, но дети, рожденные в таком «полубраке», признавались незаконнорожденными. Наконец, третья форма бра­ка — наложничество — получила название сожитель­ства, не пользовавшегося защитой права, injustae nuptiae. Наложница не считалась супругой, лишь «за­меняя» последнюю, отличаясь от нее одеждой. Дети, рожденные от такого брака, не являлись членами се­мьи ее мужа и не обладали правами на получение наследства.

Римский юрист Домиций Ульпиан (170 — 228), со­чинениям которого в 426 г. была придана обязательная юридическая сила, так регламентировал публичную проституцию: «Женщина публично занимается прости­туцией не только в том случае, когда она торгует своим телом в местах разврата, но и тогда, когда она не бе­режет своей чести в питейных домах и иных местах,

[92]

которые она посещает. Под публичным развратом ра­зумеется поведение женщины, отдающейся без разбо­ру всякому мужчине». В то же время Ульпиан замечал, что «это понятие не обнимает ни замужних женщин, виновных в прелюбодеянии, ни обольщенных девиц. А понятие публичного разврата не распространяется на женщин, отдающихся за деньги одному или двум лицам».

Проститутки в Древнем Риме занимали особое положение: они не вносились в цензы (списки населе­ния), а регистрировались в особых списках, составляв­шихся эдилами. Эдилы выдавали им разрешение зани­маться проституцией, называвшееся licentia sturpi. Тем самым, понятие проститутки неразрывно было связа­но с позором, влекшим за собою гражданскую смерть в юридическом смысле. Та же участь ожидала и лиц, занимавшихся сводничеством, которые хотя и были лишены гражданских прав, тем не менее обязывались платить налог в пользу города. В правление императо­ра Калигулы был также введен налог на проституток, позднее получивший оформление в виде налога на содержание общественных зданий.

Проститутки были обязаны, согласно закону, но­сить особую одежду, короткую тунику и тогу с разре­зом спереди, такая одежда впоследствии укрепила за ними название togatae. Проституткам не разрешалось носить белых лент, которыми поддерживали прическу молодые девушки и порядочные женщины. Они долж­ны были носить светлый парик или окрашивать свои волосы в желтый цвет, а на улице носить капюшон. Наконец, по постановлению императора Домициана, проституткам было запрещено передвигаться по ули­цам на носилках.

Таким образом, политика «хлеба и зрелищ» не принесла Риму тех выгод, какие имелись в Древней Греции — внутреннего умиротворения и социального мира. В этой связи, на фоне общего духовного кризи­са, поразившего античный мир на рубеже двух эр, по­пулярность приобретает проповедь христианства и де­ятельность первых христианских подвижников во II-IV вв.

[93]