Глава №3 частная филантропическая деятельность в россии

Первая половина XIX в. ознаменовалась и появле­нием целого ряда частных благотворителей и филант­ропов. Так, в 1803 г. граф Шереметев учредил на свои деньги в Москве странноприимный дом на 100 чело­век и больницу при нем на 50 мест. Орловский поме­щик Лутовинов в 1806 г. построил в Мценске больницу и аптеку. Коллежский советник Злобин в 1808 г. по­жертвовал 40 тыс. рублей на устройство больниц для бурлаков. В 1809 г. князь Радзивилл открыл в Бердиче-ве больницу на 60 человек. В 1810 г. Герценштейн по­строил в Ямпольском уезде богадельню на 48 человек; купец Синцов устроил богадельню в Орлове на 50 человек.

Не оставались в стороне от благотворительности и уральские заводчики Демидовы. Наибольшую извест­ность приобрели на этом поприще Николай Никитич (1773-1848) и Анатолий Николаевич (1812-1870) Де­мидовы. Так, в 1819 г. Николай Никитич пожертвовал 100 тыс. рублей комитету помощи инвалидам Отече­ственной войны, а в 1821 г. еще 50 тыс. рублей для помощи пострадавшим от наводнения в Петербурге. В 1825 г. он подарил свой особняк в Москве для разме­щения Дома трудолюбия, дав 100 тыс. рублей на его перестройку. Любопытно заметить, что, будучи русским посланником во Флоренции, Николай Никитич устро­ил там на свои средства дом для престарелых и сирот. Благодарные жители назвали одну из площадей Фло­ренции «Демидовской», где был даже поставлен памят­ник щедрому филантропу, представлявший Демидова в римской тоге, обнимающим больного ребенка.

Не менее щедрым на пожертвования был и сын Николая Никитича —Анатолий Николаевич. В 1830-е гг.

[549]

он пожертвовал 500 тыс. рублей на устройство в Пе­тербурге Дома призрения для трудящихся, а вместе со своим братом Павлом Николаевичем учредил детс­кую больницу в столице.

Однако названные выше мероприятия не носили какого-либо систематического характера. Как замечал английский писатель С. Джонсон, «истинная цена помощи всегда находится в прямой зависимости от того, каким образом ее оказывают». Здесь же были дела разовые, зачастую имевшие целью прославить и имя жертвователя. Более того, нередко филантропическая деятельность рассматривалась, в особенности купца­ми и заводчиками, как путь к получению государствен­ных наград, а затем и дворянского звания.

В 1874 г. иркутский генерал-губернатор Н.П. Си­нельников откровенно писал: «Надо приохотить наших золотопромышленников дружно идти на добро и пользу государственные, возбудить в них охоту к пожертвова­ниям». По этому поводу современники язвительно от­мечали умение Н.П. Синельникова «отлично доить» некоторых сибирских предпринимателей. Так, один из них, И.И. Базанов, за ордена Св. Анны 3-й и 2-й степе­ни. Св. Станислава 1-й степени и чин действительного статского советника выложил 125 тыс. рублей. Сделка по поводу благотворительности могла носить и совер­шенно открытый характер. Известен случай, когда «один начальник, задумав постройку театра или воен­ного училища, призвал золотопромышленника и начал ему читать уголовное дело о нем. Когда последний, обливаясь потом, предложил пожертвовать 40 тыс. рублей, дело было сожжено».

Один их купеческих тузов Иркутска, городской голова И.С. Хаминов, фигурировал более чем в двад­цати уголовных делах, часть которых была связана с незаконным присвоением и продажей табунов кресть­янских лошадей. Однако эта сторона его деятельности оставалась в тени, зато дела на поприще благотвори­тельности получали широкую огласку. В городе даже сложилась поговорка: «Я ведь не Хаминов, чтобы вез­де жертвовать». Доходило порой до курьезов, когда купца даже не спрашивали, жертвует он или нет, а

[550]

прямо писали, что он уже изъявил желание сделать пожертвование или к подписанной им цифре пожер­твования просто приписывали нуль или два нуля. Для И.С. Хаминова такие превращения были обычны и не особенно его смущали, более того — он даже радовал­ся, если дело ограничивалось одним нулем.

В подобной ситуации оказывались и другие пред­ставители иркутских деловых кругов. Так, А.Ф. Второ-ву в 1890-е гг. пришлось пожертвовать не одну, а де­сять тысяч рублей на строительство нового театра, так как генерал-губернатор А.А. Горемыкин обронил сле­дующую фразу: «Ваш писарь, видимо, ошибся и не при­писал справа еще один нуль».

В то же время щедрость приносила и разнообраз­ные «царские милости»: от высочайшей признатель­ности и личных подарков в виде перстней и табаке­рок до пожалования чинов и знаков отличия. Тот же И.С. Хаминов имел ордена Св. Станислава 3-й, 2-й, 1-й степеней, Св. Анны 2-й и 1-й степеней, Св. Влади­мира 4-й и 3-й степеней, получил высокий чин тайного советника.

Стремление удовлетворить тщеславие также вы­ступало аргументом в пользу благотворительности. Б.В. Струве, чиновник по особым поручениям при Н.Н. Муравьеве-Амурском, в своих воспоминаниях писал о сибирском купце Е.А. Кузнецове: «Старик толь­ко и мечтал о том, как бы быть произведенным в дей­ствительные статские советники, чтобы к нему нарав­не с губернатором обращались со словами "Ваше пре­восходительство", что тогда имело громадное значение и составляло почти недосягаемую мечту самых завзя­тых честолюбцев».

Конечно же, были исключения, но очень немногие осознавали ответственность богатства перед обще­ством. Одним из первых в купеческой среде проводил идеи моральной ответственности за богатство предста­витель знаменитой купеческой династии Т.В. Прохоров, учредивший в 1816 г. ремесленное училище для сыно­вей рабочих на своей фабрике. Идейное обоснование своей филантропической деятельности Прохоров дал в рассуждении «О богатении», в котором, в частности,

[551]

проводил мысль о том, что богатый человек несет от­ветственность за использование своего богатства и что богатство допустимо иметь лишь в том случае, если оно употребляется на помощь обездоленным. «Вообще че­стное богатение, даже коммерсантов и банкиров, — заключал Т.В. Прохоров, — полезно, если наживающий богатство живет по Божьему». Но, тем не менее, это было исключением из правила, и во второй половине XIX в. не более 20% русских купцов регулярно занима­лись благотворительной деятельностью.

Куда больше поэтому прославились своей благотво­рительной деятельностью, носившей систематический и постоянный характер, такие люди, как коллежский советник Павел Павлович Помиан-Пезаровиус, врач Фридрих Иосиф (в русском произношении — Федор Петрович) Гааз и известный писатель и музыкальный критик князь Владимир Федорович Одоевский.

Деятельность П.П. Помиан-Пезаровиуса разверну­лась с началом Отечественной войны 1812 г. В январе 1813 г. на средства Пезаровиуса вышел первый номер еженедельной газеты «Русский инвалид». В нем же издатель заявлял, что «намерен весь остаток (от дохо­да), за вычетом нужных на напечатание издержек, употребить на вспоможение инвалидам, солдатским вдовам и сиротам». Предприятие это оказалось настоль­ко новым для России, что обе императрицы (Мария Федоровна и Елизавета Алексеевна) пожертвовали 1600 рублей.

В июле 1813 г. комик немецкого театра в Петербур­ге Борк предложил Пезаровиусу весь сбор от своего спектакля в обмен на то, что Пезаровиус покроет издер­жки. Публика, воодушевленная патриотическими при­зывами «Русского инвалида», разбирала билеты нарас­хват и, к удивлению Пезаровиуса, богатые вельможи платили по 100 — 300 рублей за места ценой в 2 рубля 50 копеек. Чистый доход составил около 3 тыс. рублей, а издержки были покрыты Марией Федоровной.

Полученный доход Пезаровиус решил обратить в основной капитал в пользу инвалидов. Вскоре начали поступать частные пожертвования с целью увеличе­ния капитала: так, от Марии Федоровны поступило 12

[552]

тыс. рублей, от графа Растопчина — 42 тыс. рублей, от петербургского купечества — 20 тыс. рублей. В итоге, уже в конце 1813 г. основной капитал инвалидной кас­сы превысил 115 тыс. рублей, а число получавших пособие составило 825 инвалидов и 40 солдатских вдов. В конце 1814 г. капитал достиг 300 тыс. рублей, а газета «Русский инвалид» стала выходить дважды в неделю.

Газета выходила и в следующем, 1815 г., но с окон­чанием войны стал спадать и патриотический подъем, пожертвования после поражения Наполеона почти прекратились. Тем не менее в конце года инвалидный капитал вырос до 395 тыс. рублей, а число получавших пособия — до 1200 человек. Именно эту сумму Поми­ан-Пезаровиус и решил передать на дальнейшее ус­мотрение Александра I. Указом императора был создан распорядительный комитет инвалидного фонда, куда вошли известные генералы: Ф.П. Уваров, П.А. Строга­нов, А.А. Закревский. В ведение комитета перешел и «Русский инвалид», а П.П. Помиан-Пезаровиус был назначен редактором газеты. С 1816 г. газета стала выходить ежедневно, а к началу 1822 г., когда Пезаро­виус решил отойти от дел, общая цифра инвалидного капитала превысила один миллион рублей.

Благодаря работе П.П. Помиан-Пезаровиуса впер­вые законодательно были оформлены государственные льготы инвалидам, ветеранам и солдатским вдовам. В частности, в Петербурге было организовано благо­творительное общество под названием «Сословие для призрения разоренных»; во всех пострадавших от на­шествия французов губерниях учреждались специаль­ные комиссии, оказывавшие денежную помощь по­страдавшим. Только в Костромской губернии было выплачено 50 тыс. рублей на содержание вдов и сирот и 400 тыс. рублей на пособие пострадавшим. Впослед­ствии всем солдатам-инвалидам стали выплачивать по­жизненную государственную пенсию в размере ар­мейского оклада мирного времени, а увечным офице­рам бесплатно отпускались лекарства из казенных аптек.

Фридрих Иосиф Гааз, приглашенный в Россию на работу из Германии в 1802 г., приобрел в Москве об- 553

[553]

ширную врачебную практику. В 1806 г. Ф.И. Гааз пос­ле осмотра Преображенского богаделенного дома об­ратился к московскому губернатору Ланскому с просьбой разрешить ему бесплатно лечить престаре­лых людей, страдавших глазными болезнями. Вскоре к Гаазу обратился князь Д.В. Голицын с приглашением войти в состав местного попечительства о тюрьмах. Одновременно Гааз стал главным врачом московских тюрем.

Впоследствии в книге, изданной уже после его смерти, Гааз отмечал, что «между преступлением, не­счастьем и болезнью имеется тесная связь». Поэтому необходимо справедливое, без напрасной жестокости отношение к виновному, деятельное сострадание к несчастному и призрение больного. Ситуация, которую Гааз застал в московских тюрьмах, его ужаснула: ску­ченность, отсутствие всякой вентиляции и канализа­ции, грязь усугублялись суровым обращением с зак­люченными.

В 1832 г. Гааз выхлопотал необходимые средства для строительства тюремной больницы на Воробьевых горах (на 120 мест), в том же году Д.В. Голицын разре­шил Гаазу провести эксперимент. По проекту врача был перестроен северный коридор Бутырской тюрь­мы. Была устроена вентиляция и умывальники, вырыт собственный колодец, а внутри двора посажены дере­вья. Причем Гааз даже приплачивал рабочим из своих денег, чтобы те не прекращали работы по праздникам. В 1834 г. в перестроенном помещении были организо­ваны для заключенных переплетные, столярные, са­пожные и портняжные мастерские. В 1836 г. при пере­сыльной тюрьме была открыта школа для арестантс­ких детей на средства, собранные частными пожертвованиями.

Другой сферой деятельности Ф.И. Гааза стало снаб­жение московских тюрем религиозно-назидательной литературой. Здесь небезынтересно заметить, что де­нег на покупку духовной литературы у попечительства было немного, и тогда Гааз обратился к богатому рус­ско-английскому купцу-негоцианту Арчибальду Мерилизу. Купец согласился помочь попечительству и в

[554]

течение 15 лет (с 1831 по 1846 гг.) бесплатно передал книг на 30 тыс. рублей (в том числе 55 тыс. азбук и около 11 тыс. Евангелий). Кроме того, сам Гааз на свой счет напечатал и издал небольшую книжку под назва­нием «А. Б. В. христианского благонравия. Об оставле­нии бранных и укоризненных слов и вообще непри­личных на счет ближнего выражений или о начатках любви к ближнему». Книжка выдавалась всем заклю­ченным, уходившим по этапу.

Надо заметить, что деятельность Гааза по улучше­нию тюремного быта встречала не только непонима­ние, но зачастую и враждебное отношение. Так, гене­рал Капцевич, возмущенный перестройкой Бутырки, доносил, что образовался «приют, не только изобиль­ный, но даже роскошный и с прихотями, избыточно филантропией преступникам доставляемыми».

К 1854 г. были устроены три больницы для заклю­ченных при московских тюрьмах и лазарет при пере­сыльной тюрьме (за 16 лет в них лечилось более 43 тыс. больных). В 1840-е гг., по многочисленным просьбам Гааза, были устроены полицейская больница для бес­приютных и больница для чернорабочих. Добивался Гааз и устройства в Москве специальных медицинских выт­резвителей «для приема больных, поступающих на по­печение полиции, по внезапным случаям, для пользова­ния и начального подания бесплатной помощи».

Здесь на Гааза обрушились обвинения уже со сто­роны московского попечительства в «нарушении по­рядка», в «переходящей здравые и законные границы филантропии» и т. п. Московский генерал-губернатор князь Щербатов по наущению попечительства вызвал к себе «беспокойного филантропа» и потребовал пре­кратить принимать новых больных в полицейскую больницу для бесприютных, если там окажется более 150 человек. В ответ, как замечали впоследствии оче­видцы, «Гааз вдруг тяжело опустился на колени и, ничего не говоря, заплакал». В результате Щербатов распорядился сквозь пальцы смотреть на «причуды старика».

Вообще же полицейская больница, прозванная в народе «Газовской», выполняла не только функции

[555]

лечения больных, но и хлопотала о помещении преста­релых в богадельни, о выписке паспортов, о снабже­нии одеждой и деньгами, о помещении беспризорных детей в воспитательные дома или их передаче в част­ное воспитание.

Не менее эксцентричной представляется деятель­ность другого филантропа князя В.Ф. Одоевского. По признанию современников, он был «филантропом по призванию». Близкий друг В.Ф. Одоевского поэт Афа­насий Фет впоследствии вспоминал, что князь, будучи почетным опекуном Екатерининского института благо­родных девиц, приказал однажды начальнице инсти­тута убрать расставленные повсюду пяльцы как ненуж­ные. «Приучайте воспитанниц к шитью белья, — зая­вил он, — мы должны понимать, кого мы готовим. Я не говорю о том, что каждая девушка мечтает о муже; у большинства есть небогатый отец, дядя, брат, крайне нуждающиеся в опытной руке молодой хозяйки». В то же время Одоевский резко выступал против милосты­ни «наудачу», считая, что такое подаяние тут же про­пивается нищим в кабаке. «Кинуть рубль и отвернуть­ся несравненно покойнее и удобнее», — писал Одоев­ский, но нужно «умом и сердцем» рассматривать истинные нужды просящих и удовлетворять их. По­мощь в таком случае, по мнению князя, должна стать не случайной, а постоянной. В.Ф. Одоевский считал, что существует только четыре причины истинной беднос­ти: 1) сиротство; 2) недостаточно оплачиваемая работа; 3) одиночество и старость; 4) многочисленность семей­ства. Именно для оказания помощи «истинным бед­ным» и было в 1846 г. под патронажем Человеколюби­вого общества основано Одоевским Петербургское общество посещения бедных.

Общество стало популярным среди московских благотворителей и уже к концу 1847 г. на его попече­нии оказалось 5 тыс. семей. Среди сотрудников и жертвователей были многие известные деятели (док­тор Н.И. Пирогов, граф В.Ф. Соллогуб, сестра импера­тора великая княгиня Елена Павловна и др.). К январю 1852 г. было более 300 членов Общества, а его касса составила 116 тыс. рублей. Особенностью деятельнос-

[556]

ти названного Общества стало то, что оно пригласило бедных самим извещать о своем тяжелом положении и просить о помощи; по получении прошений члены Общества осматривали жилища бедняков, на основа­нии чего и принималось решение о виде и размерах помощи. В результате, только в 1850 г. Общество полу­чило более 12 тыс. писем-прошений.

Помимо прямой денежной помощи бедным Обще­ство к 1852 г. организовало общие квартиры для пре­старелых одиноких и семейных людей (так, в 1852 г. в общих квартирах проживало 63 женщины и 42 семьи), 3 рукодельни для женщин, дававших в том же году работу 113 женщинам, магазин для реализации про­дукции рукоделен, прибыль от которого в 1852 г. соста­вила 830 рублей, четырехклассное женское училище на 150 учениц, где особое внимание обращалось на обучение девочек рукоделью и ремеслам, детский ноч­лег для мальчиков (на 55 — 60 мест).

Однако вершиной в деятельности Общества ока­залась лечебница для приходящих больных. Среди ее консультантов были лучшие врачи столицы (Пирогов, Здекауэр, Неммерт, Кабат, Арендт и даже придворный зубной врач Вагенгейм). Почти пятая часть больных пользовалась услугами лечебницы бесплатно. И хотя городская дума в 1853 г. назначила ей ежегодную суб­сидию в 2 тыс. рублей, сама лечебница длительное время существовала на деньги как самого Одоевского, так и управляющего лечебницы Ван-дер-Ляаса.

Начинания В.Ф. Одоевского, первоначально встре­ченные правительством весьма благосклонно, что вы­разилось в передаче Общества под попечение Челове­колюбивого общества, вскоре рухнули. В 1855 г. Обще­ство посещения бедных было закрыто властями без оглашения причин.

Реформы Александра II благотворно подействова­ли на оживление частной благотворительности во вто­рой половине XIX в., причем она приобрела более организованные и целенаправленные формы. По дан­ным Министерства внутренних дел, только к 1880 г. в России было зарегистрировано около 3700 частных благотворительных организаций, в основном в двух

[557]

столицах (Москве и Санкт-Петербурге) и в крупных губернских городах. Наиболее активными участника­ми благотворительного движения стали купцы и пред­приниматели, тратившие значительные суммы как на цели собственно призрения, так и на поддержку дея­телей культуры и искусства (меценатство).

Следует выделить целый ряд мотивов, подвигав­ших филантропов на «общеполезные» действия. Во-первых, религиозная потребность «пособить сирым и убогим», которая вела к выделению средств на содер­жание богаделен, приютов, ночлежных домов. Во-вто­рых, желание выдержать жесткую конкуренцию зас­тавляло предпринимателей приобретать новейшее обо­рудование, овладевать передовыми приемами ведения хозяйства, что, в свою очередь, ставило их перед необ­ходимостью развивать сеть профессионального обра­зования (ремесленные, сельскохозяйственные, земле­мерные, горные и т. п. училища и школы). В-третьих, благотворительность давала прекрасную возможность заслужить общественное признание и уважение. Не будь финансовой поддержки деятелей культуры и ис­кусства со стороны Демидовых, Щукиных, Рябушинских, Третьяковых, Морозовых, русская культура во многом бы проиграла.

Усилиями частных благотворителей открывались в Москве дома бесплатных квартир. Здесь проявили себя многие купеческие семьи: Морозовы, Бахруши­ны, Медведковы, Третьяковы, Мазурины, Рахмановы и др. Так, на средства Третьяковых были построены бо­гадельня и вдовий дом; Ермаковых — ночлежный дом на Каланчевской улице. На деньги Бахрушиных в 1887 г. была построена больница на 200 мест стоимо­стью в 240 тыс. рублей, в 1898 г. — устроен «Дом бес­платных квартир», в 456 квартирах которого прожива­ли 630 взрослых и 1400 детей (при доме работали 2 детских сада, начальное училище, профессиональная школа для девочек и бесплатная столовая).

Именно в лице выдающихся представителей рус­ской буржуазии и купечества наиболее ярко выража­ется осознание взаимосвязи между личным богатством и общественным благосостоянием. П.М. Третьяков

[558]

впоследствии писал: «Моя идея была с самых юных лет наживать для того, чтобы нажитое от общества вернулось бы также обществу в каких-либо полезных учреждениях; мысль эта не покидала меня никогда во всю жизнь».

И все же наиболее активно заявили о себе в рам­ках частной благотворительности женщины. Не слу­чайно американский социолог Э. Элиет отмечал, что стремление к филантропии было свойственно созна­нию русских женщин-дворянок. Более того, это стрем­ление вполне отвечало общему стремлению к освобож­дению. «Дух 19 февраля» (по выражению B.C. Соловь­ева) коснулся самых разных сторон жизни России, породив так называемое «эмансипаторское» движение. Одна из активисток первых женских обществ 1860-х гг. М.А. Менжинская впоследствии вспоминала: «Подъем духа был тогда всеобщий, какое-то восторженное со­стояние охватило не только молодых, но и пожилых... всю жизнь ожидавших просвета...».

На становление и развитие женской благотвори­тельности в России особое влияние оказали, с одной стороны, идеи русских революционных демократов (и в особенности Н.Г. Чернышевского), а с другой стороны, западноевропейские идеи о равноправии полов, гума­низме и новых семейных отношениях (в первую оче­редь сочинения английского философа Дж. С. Милля). Так, в романе «Что делать?», опубликованном в 1863 г., Н.Г. Чернышевский представил перед образованной женской молодежью путь к эмансипации через само­развитие на основе коллективных форм труда и созда­ние производственных коммун, где можно сообща по­лучить экономическую самостоятельность, жилище и интересное духовное общение. Именно по пути созда­ния производственных артелей и пошли первые дея­тельницы женского движения. В книге Джона Милля «О подчинении женщины» (1869), написанной в соав­торстве с его женой Харриэт Тэйлор, подчеркивались те личностные качества женщин, которые давали им преимущество перед мужчинами: проницательность, умение распознать людей, осторожность, практичность, быстрота реакции, способность быстро переключаться

[559]

с одного рода деятельности на другой, умение преда­ваться размышлениям. В пользу эмансипации женщин говорило их позитивное влияние на образ мыслей и чувства масс, миролюбие в конфликтах и сложных си­туациях, миротворчество как неотъемлемый спутник материнства, самоуважение, самодеятельность полови­ны человечества как основа индивидуального благопо­лучия и социального благоустройства.

Центрами же частной благотворительности во вто­рой половине XIX в. стали столицы — Санкт-Петербург и Москва. Социальная помощь порой приобретала такой размах, что женщины организовывали своеоб­разные филантропические сообщества, ставшие цент­рами женского движения.

Так, в мае 1859 г. группа дам в Санкт-Петербурге решила создать «Общество дешевого жилья», чтобы помогать .бедным женщинам с большими семейства­ми. Разрешение на открытие этого предприятия было получено только 3 февраля 1861 г. Активную роль в создании и деятельности этого общества играли А.П. Философова (жена тогдашнего министра юсти­ции), Н.В. Стасова и М.В. Трубникова, избранная пред­седательницей. М.В. Трубникова стала в то время вдох­новительницей многих женских начинаний в стране, получив известность не только в России, но и за рубе­жом. Она восхищалась французской феминисткой Дженни д'Эрикур, переписываясь с нею и обмени­ваясь мыслями об организации женского движения. Д. д'Эрикур считала, что надо вести дело в мировом мас­штабе и, например, в своем письме от 16 июля 1857 г. убеждала свою русскую корреспондентку в необходи­мости объединять вокруг себя как можно больше жен­щин с целью создания всевозможных комитетов. Она предлагала создать большое образцовое учреждение, в котором многочисленные разбросанные по стране жен­ские центры объединились бы в единый организм.

Но у М.В. Трубниковой было свое мнение о том, чем должны заниматься женские общества. Главной их задачей должно было стать обеспечение женской за­нятости. В результате было решено создать «Общество работающих женщин» для помощи женщинам в реше-

[560]

нии проблем занятости и заработной платы. Однако проект данного общества был в 1863 г. отклонен Мини­стерством внутренних дел и общество начало свое существование под скромным названием «Кружок женщин-переводчиц».

Общение с работающими женщинами открывало феминисткам вопиющие пробелы в женском образо­вании. А.П. Философова, Н.В. Стасова и М.В. Трубни­кова в 1860 г. организовали специальные воскресные курсы. К сожалению, функционирование этих курсов было прекращено властями в 1862 г., но желание жен­щин продолжать свое образование было столь велико, что Н.В. Стасова предоставила для занятий собствен­ный дом, где они и проводились вплоть до 1872 г. Параллельно была открыта бесплатная школа при «Обществе дешевого жилья». Только в 1870 г. под дав­лением общественности правительство разрешило во­зобновить работу воскресных школ и курсов, оговорив при этом, что обучение в них должно ограничиваться Законом Божьим, чтением, письмом и первыми прави­лами арифметики.

Новые возможности вызвали прилив женской ини­циативы. Знаменитый анархист князь П.А. Кропоткин позднее замечал: «Девушки сдавали экзамен на народ­ных учительниц, фельдшериц, акушерок, и сотнями шли в деревню, где беззаветно посвящали себя служе­нию беднейшей части народа». Следует отметить, что воскресные школы стали не единственной женской инициативой. Многие женские общества имели свои клубы, кружки, где женщин обучали грамоте, знакоми­ли с литературой, устраивались вечера чтения, стави­лись спектакли. Так, к примеру, при образовательной комиссии Московского общества улучшения участи женщин (председательница И.Ф. Арманд) в начале 1900-х гг. работала воскресная школа, где обучалось до двухсот женщин и девушек в возрасте от 9 до 30 лет, учениц швейных мастерских, ремесленниц, работниц, прислуги, домохозяек. Подобные школы были органи­зованы при Киевском, Санкт-Петербургском, Одес­ском, Минском, Севастопольском, Казанском, Ростовском и других обществах защиты женщин.

[561]

Другим направлением стала борьба за доступ жен­щин к получению высшего образования. Лишь в 1876 г. было разрешено высочайшим повелением открывать частные высшие женские курсы при университетах. Во второй половине 1870-х гг. такие курсы появились в Киеве, Казани и Санкт-Петербурге. Наиболее значи­тельным событием стала организация в 1878 г. в Выс­ших женских Бестужевских курсов при Санкт-Петер­бургском университете. Не получая государственного финансирования, курсы существовали на частные пожертвования. Заботу об их содержании взяли на себя учрежденное в октябре 1878 г. по инициативе А.П. Философовой Общество для доставления средств Высшим женским Бестужевским курсам, а также со­зданное в 1890-е гг. Русское женское взаимно-благотворительное общество. Так, в составе Общества для до­ставления средств курсам в первой половине 1890-х гг. насчитывалось 184 пожизненных и 100 действующих членов, ежегодный размер взносов которых составлял 22 тыс. рублей. На собранные средства был куплен участок земли и в 1885 г. построен учебный корпус с лабораториями, библиотекой, общежитием и столовой. В 1890-е гг. активную помощь курсам стало оказывать Русское женское взаимно-благотворительное общество, удостоенное в 1900 г. за эту деятельность золотой меда­ли на Всемирной выставке в Париже. Только в 1889 г. Бестужевские курсы наконец получили статус государ­ственных, с соответствующим штатным расписанием и финансированием.

Параллельно в 1872— 1881 гг. при Санкт-Петербург­ской военно-медицинской академии существовали женские врачебно-акушерские курсы, открытые по инициативе военного министра Д.А. Милютина и выпу­стившие за годы своего существования более 1300 кур­систок, многие из которых самоотверженно трудились во время русско-турецкой войны 1877—1878 гг. Их заслуги были отмечены учреждением особого нагруд­ного знака «Ж. В.» (женщина-врач), дававшего право на самостоятельную практику. Однако это не помеша­ло новому военному министру П.С. Ванновскому зак­рыть курсы в 1881 г. На дело их возобновления было

[562]

собрано 700 тыс. рублей и в 1895 г. решением Государ­ственного совета был учрежден женский медицинский институт.

Важнейшей составляющей женского благотвори­тельного движения второй половины XIX в. стало раз­витие самопомощи, в содержание которой вкладыва­лось двоякое содержание: с одной стороны, это была самоорганизация в союзы, общества, клубы для под­держки женщин, стремящихся к заработку и самосто­ятельности, с другой же — личная инициатива женщин по самообеспечению материальными благами и само­развитию. В основе лежала идея Дж. Милля о том, что «для бедняка самопомощь важнее посторонней помо­щи. Если он будет получать помощь без труда со своей стороны, он деморализуется».

В 1860-е гг. первыми формами приобщения жен­щин к профессиональному труду стали различные общества взаимопомощи, производственные артели и бытовые коммуны. Среди них — -Общество дешевых квартир и других пособий нуждающимся жителям Санкт-Петербурга, председательницами которого в разное время были М.В. Трубникова, В.Н. Ростовцева, А.П. Философова. При обществе предполагалось от­крыть мастерскую для взрослых работниц, магазин женских рукоделий, школу и рукодельню для детей. Для реализации задуманных планов общество получило разрешение провести лотерею в 50 тыс. рублей, на средства от которой был построен четырехэтажный дом с паровым отоплением, кухней, прачечной и су­шилкой, в котором три этажа были оборудованы под общежитие для неимущих женщин. В 1871 г. Обществу удалось приобрести на торгах в Военном министерстве подряд на 100 тыс. штук солдатской амуниции. Заказ был выполнен за три года и позволил обеспечить рабо­той 500 женщин.

Интересной формой трудовой помощи явилась первая и единственная в России Женская издательс­кая артель, открывшаяся в 1863 г. в Санкт-Петербурге. В 1865 г. в артели работали 54 женщины, которые все делали сами: переводили и иллюстрировали книги, набирали и переплетали их. Бумагу для производствен-

[563]

ных нужд жертвовали жены фабрикантов. Подобные артели, но по другим профессиям: швей, башмачниц, переводчиц— также получили в 1860-е гг. широкое распространение.

Здесь же в конце XIX в. эффективно действовала артельная мастерская женских рукоделий, при кото­рой были открыты магазин готового платья, классы рисования, благотворительная школа по обучению рукоделию, ссудо-сберегательная касса. Артельщицы получали на руки половину заработной платы, вторая половина шла на оплату жилья и питание. Не менее популярными были общества взаимопомощи, создава­емые по профессиональному признаку. Первое такое общество, Санкт-Петербургская артель кассирш, про­давщиц и бухгалтеров, утвердило свой устав 4 ноября 1898 г. Его целью была защита интересов членов перед нанимателями, правильная организация труда женщин. Петербургское общество взаимопомощи акушерок, созданное в 1900 г., занималось выдачей ссуд тем, кто не имел работы, а также рекомендовало акушерок боль­ницам. Интересной формой взаимопомощи являлись касса «Свадьба» (в Петербурге) и касса взаимопомо­щи невест (в Москве).

В начале XX в. общества трудовой помощи для женщин становятся многопрофильными. Так, основан­ное в 1901 г. Киевское общество трудовой помощи для интеллигентных женщин располагало курсами по под­готовке помощников врачей, машинисток, швей, содер­жало педагогический институт, приют-ясли, детский сад для детей членов общества, бюро по приисканию занятий. Другое общество взаимопомощи трудящихся женщин Киева финансировало уроки кройки, стеног­рафии, машинописи, бюро труда, вкладывало средства в библиотеку, мастерскую дамских изделий. Подобные объединения действовали в Санкт-Петербурге, Моск­ве, Саратове, Одессе, Томске и других городах.

Процесс наращивания функций можно проследить на примере Русского женского взаимно-благотворительного общества. В его уставе трудовая помощь обозна­чалась в виде: а) предоставления лицам женского пола удобного помещения для пребывания в свободное от

[564]

занятий время, б) приискания мест и занятий, в) дос­тавления пищи, медицинской помощи, г) назначения денежных пособий, д) устройства касс взаимной помо­щи, читальни и т. д. С 1905 г. Русское женское взаим-ноблаготворительное общество активно включилось в борьбу за избирательные и другие права, за высшее образование для женщин. Однако вплоть до реоргани­зации оно продолжало трудовую помощь различным группам женщин.

В Москве в 1862 г. княгиня Н. Б. Трубецкая осно­вала «Братолюбивое общество снабжения неимущих квартирами». Общество начало свою работу с найма квартиры, комнаты которой отдавались в жилье пре­старелым женщинам. Во второй половине 1860-х гг. Общество смогло приобрести обширный участок зем­ли в Мещанской части Москвы, принадлежавший Че­ловеколюбивому обществу. Именно там и возникло совершенно новое для России явление в сфере благо­творительности — был выстроен целый поселок дву­хэтажных деревянных домов, получивший название «Мариинского приюта» (в честь императрицы Марии Александровны). Каждому дому присваивалось свое название, по имени жертвователя, на чьи деньги дом строился. Комнаты также сдавались престарелым женщинам по низким ценам. Более того, при приюте были приписаны врачи и аптекари, оказывавшие бес­платную медицинскую помощь.

Чуть позже Общество получило в пользование участок земли при Лефортовском дворце, где также был выстроен поселок для малоимущих. Так как вскоре пришлось принимать в жители поселков и семейных с детьми, то на средства Братолюбивого общества были устроены и школы.

Еще одним новым видом частной благотворитель­ности стало устройство народных кухонь как мест раздачи даровой либо дешевой горячей пищи. Иници­аторами этого нововведения стали члены «Общества поощрения трудолюбия» А.В. Стрекалова, Е.Г. Торлецкая и С.С. Сабашникова. Первая народная кухня была торжественно открыта 21 февраля 1872 г. на Хитровом рынке в присутствии московского генерал-губернато-

[565]

pa. Цены в кухне по тем временам были весьма низки­ми: за полный обед, включавший в себя щи, кашу, жаркое и фунт хлеба, платили 20 копеек. Однако кухня просуществовала всего несколько месяцев и закрылась из-за ярого противодействия начинанию со стороны окрестных кабатчиков и владельцев закусочных.

Вскоре в Москве объявилось новое благотворитель­ное общество — Комиссия попечения о рабочих, кото­рой, по распоряжению генерал-губернатора, для уст­ройства «учреждений, приносящих существенную пользу как в нравственно-образовательном, так и в бытовом отношении», была отведена Варварская пло­щадь. Председатель Комиссии М. Я. Китарры предло­жил «Обществу поощрения трудолюбия» открыть там и свою кухню. В том же 1872 г. Сабашникова открыла вторую столовую — на Смоленском рынке.

В 1873 г. один из виднейших московских благотво­рителей П.И. Гаген предложил Обществу попытаться заменить «копеечную» милостыню, раздаваемую на папертях церквей, раздачей билетов, дающих право на получение бесплатных обедов в народных столовых. В 1876 г. на Брюссельскую международную выставку по предметам гигиены были отправлены модели народ­ных столовых, которые были удостоены бронзовой медали.

К середине 1880-х гг., после Высочайшего одобре­ния деятельности по открытию народных столовых, Общество получило и солидные частные пожертвова­ния (так, московский купец Я.И. Белов завещал на уст­ройство столовых 25 тыс. рублей). К концу 1890-х гг. Общество содержало четыре столовые и ночлежный дом. Устраивались также и «временные столовые» при монастырях и казармах. Примеру Общества последо­вали и другие. Так, в 1891 г. была открыта народная столовая, соединенная с богадельней, на пожертвова­ния П.М. Рябушинского. В 1896 г. Общество «Москов­ский Муравейник», основательницей которого была А.Н. Стрекалова, открыло народную столовую и пекар­ню на Тверско-Ямской.

В начале 1870-х гг. в Москве появилось и одно из первых в России частных бюро по трудоустройству,

[566]

которое возглавлял В.В. фон Мекк. Им была разработа­на программа помощи детям бедных родителей и бес­призорникам. Находилось бюро под покровитель­ством вел. кн. Елизаветы Федоровны. К началу XX в. только в Москве и Петербурге насчитывалось девять таких бюро. Принцип их деятельности можно просле­дить на примере Московского общества улучшения участи женщины, куда в течение 1901 г. обратились с просьбой помочь в трудоустройстве 316 женщин. Тру­доустроить же удалось только 64 из них. Была создана специальная комиссия, которая изучала спрос на труд и собирала заявки на трудоустройство от организаций и частных лиц. В отчете комиссии отмечалось, что круг профессий, по которым требовались женщины, был ограничен: прислуга, портнихи. В 1902 г. бюро по при­исканию мест и занятий удалось трудоустроить уже 50% обратившихся женщин.

Еще одной проблемой, оказавшейся в центре вни­мания во второй половине XIX в., стала проблема про­ституции. Надо заметить, что в XIX в. проституция становится настоящим бедствием для России: к 1852 г. только в Петербурге насчитывалось 152 «дома терпи­мости», где проживало около 900 проституток. В 1889 г. в стране насчитывалось более 1200 публичных домов, а по официальным данным занималось проституцией более 17,5 тыс. женщин (в Петербурге имелось 69 до­мов терпимости, в Москве — 124, в Казани — 17). Для осуществления контроля за проституцией в 1840 г. в Санкт-Петербурге был введен врачебно-полицейский надзор, в 1843 г. была открыта специальная больница, куда под страхом уголовного наказания направляли обнаруженных во время осмотра в публичных домах больных женщин.

Тогда же по распоряжению министра внутренних дел графа А. Перовского создаются специальные врачебно-полицейские комитеты, состоявшие из двух ча­стей: медицинской (с функциями ежемесячного осмот­ра домов терпимости) и полицейской (с задачами борь­бы с уличной проституцией). В дальнейшем подобные комитеты были созданы и в других городах империи: Москве, Вильно, Риге, Казани, Варшаве, Минске, Пер-

[567]

ми и др. Уложение о наказаниях 1845 г. провело весь­ма любопытную грань между внебрачной сексуальной связью и проституцией, которая отсутствовала в ста­ринном понятии «непотребство». В результате уголов­ным наказаниям подвергалось только «непотребство», обращенное в ремесло и протекающее вне врачебно-полицейского надзора, то есть преследованию судеб­ных властей подлежали уличные («неорганизован­ные») проститутки. Те же, кто были сосредоточены в «домах терпимости», наказаниям не подвергались, а за «внебрачные связи» было достаточно церковного по­каяния.

В итоге такой регламентации проституции возник­ло непреодолимое противоречие: зачастую низшие по­лицейские инстанции, исходя из уголовного закона, назначали неподнадзорной проститутке наказание, гу­бернатор обычно не утверждал этот приговор и хода­тайствовал перед министром внутренних дел об осво­бождении от наказания, что всегда удовлетворялось. В результате проститутка вновь благополучно возвраща­лась «на панель». Тем самым, результатом русского варианта регламентации становилось расхождение между общероссийским законом, преследовавшим «об­ращение непотребства в ремесло», и административной практикой, фактически легализовавшей проституцию. На возникшее противоречие впервые обратил вни­мание сам граф А. Перовский (в 1846 г.), на что Нико­лай I посоветовал «негласно» уменьшать наказания за занятия проституцией, тем более, что содержательни­цы публичных домов зачастую выступали и агентами полиции. Иными словами, в результате дома терпимо­сти ставились на одну доску с государственными уч­реждениями. Особенно ярко несуразица в законода­тельстве проявилась в армии: так, например, руково­дители кадетских училищ, проявляя «отеческую» заботу о психическом и физическом здоровье подопечных юношей, нередко издавали приказы, в соответствие с которыми кадеты старших курсов имели право после медосмотра повзводно посещать публичные дома выше средней категории, закрепленные за училищами. При этом кадету внушалась только одна корпоративная

[568]

мысль: посещать названные заведения «в долг» совер­шенно недопустимо для чести будущего офицера.

Кроме того, выяснилось, что практика регламента­ции была безуспешной по двум, по меньшей мере, причинам: во-первых, врачебный осмотр не был абсо­лютно надежным барьером против заболеваний, меж­ду осмотрами проститутка успевала заразиться и за­разить других, да и сам осмотр носил крайне поверх­ностный и формальный характер (так, врач при Санкт-Петербургском комитете за 4 часа приема ус­певал осмотреть от 200 до 400 женщин); во-вторых, ос­корбительная атмосфера осмотра заставляла прости­туток всячески его избегать и переходить в тайную раз­новидность промысла. Попытки же распространить врачебно-полицейский надзор и на потребителей про­ституции не принесли заметного успеха (за исключе­нием осмотров увольнявшихся со службы солдат и моряков, а также учащихся военных училищ).

В этой связи во второй половине XIX в. наиболее успешными оказались действия так называемых «або­лиционистов» (отлат. abolitio — уничтожение), высту­павших резко против легализации и регламентации проституции и объединивших немало крупных деяте­лей — врачей, юристов, философов. Центральным ло­зунгом аболиционистов стал следующий: «Дома терпи­мости не должны быть долее терпимыми, их не должно существовать совсем». В основе движения лежали свет­лые, утопические надежды на то, что проституция сама собою исчезнет попутно с нравственным возрождени­ем народа, расширением образования и прав женщин, организацией справедливого рынка труда для всех, воспитанием подрастающих поколений в чувстве ува­жения к женщине и т. п.

Помимо пропаганды своих идей в печати аболици­онисты развивали свою деятельность по двум практи­ческим направлениям: во-первых, они (чаще всего в лице представительниц феминистского движения) на свой страх и риск, с помощью личного энтузиазма пытались оказывать «трудовую помощь» молодым женщинам, отбивая деревенских мигранток на вокза­лах от агентов публичных домов, организуя рабочие

[569]

места, открывая дешевые столовые и общежития для молодых работниц. Во-вторых, на частной инициативе создавались и благотворительные организации — убе­жища для бывших проституток, решивших порвать со своим ремеслом, приюты и дома трудолюбия.

Так, широкую известность в России получило ос­нованное в 1866 г. в Москве по инициативе княгини О.А. Голицыной «Учреждение св. Марии Магдалины», вошедшее в состав Московского Дамского попечитель­ства о бедных (возглавлявшегося, кстати, матерью О.А. Голицыной княгиней С.С. Щербатовой). Целью Магдаленского приюта стало спасение несовершен­нолетних проституток от разгульной жизни и обраще­ние их к жизни нравственной. Пробывшие в приюте три года получали право на получение единовремен­ного пособия, а попечительство приюта подыскивало для оставлявших приют девушек работу в мастерских. Обязательным в приюте являлось занятие рукодельем. По подсчетам Московского Дамского попечительства за 25 лет существования (с 1866 по 1881 гг.) в приюте перебывало более 420 человек, из которых 66% «обра­тились к нравственной жизни».

Аналогичные «магдаленские» приюты вскоре воз­никли и в других городах империи: в Санкт-Петербур­ге — Дом милосердия для падших женщин; в Одессе, Казани, Варшаве, Минске открылись образцовые фи­лиалы общероссийского Общества улучшения участи женщин. В конце XIX — начале XX вв. появился еще ряд обществ, деятельность которых была напрямую связана «с защитой женщин от эксплуатации в целях разврата»: Общество попечения о молодых девицах, Российское общество защиты женщин, Русское женс­кое взаимно-благотворительное общество, Русское об­щество охраны здоровья женщины и др. Тем самым женщина, желавшая оставить занятие проституцией, в ряде случаев могла получить действенную помощь и поддержку самодеятельных организаций.

Пиком деятельности аболиционистов можно счи­тать проведенный 22 — 25 апреля 1910 г. первый Все­российский съезд по борьбе с торгом женщинами, на котором была принята резолюция о полной отмене

[570]

врачебно-полицейского надзора как абсолютно неэф­фективной меры по борьбе с проституцией. Надо под­черкнуть, что государственная власть в 1909 г. по мно­гом пошла навстречу требованиям аболиционистов, приняв ряд законов о наказаниях за сутенерство и сводничество, содержание притонов, за вовлечение в ряды проституток лиц моложе 21 года (то есть несо­вершеннолетних); была подготовлена программа рас­ширения женского образования для девушек из низ­ших классов. Общественное мнение (например, Мос­ковская городская дума) требовало сделать еще один решительный шаг — закрыть публичные дома и орга­низовать централизованную систему трудовой помощи. Вероятно, эволюция русского общества пошла бы имен­но по этому направлению, но мировая война и рево­люция прервали процесс.

Частная благотворительность второй половины XIX в. получила свое развитие не только в столичных городах, но и в провинции. В частности, в 1890-е гг. на­родные столовые получили широкое распространение в других городах России: в Нижнем Новгороде столо­вые устраивались во время ежегодных ярмарок, по инициативе тамошнего губернатора Н.М. Баранова; Ни­жегородское общество вспомоществования бедным с 1887 г. практиковало также раздачу билетов на даро­вые обеды в местной богадельне и т. п.

В Перми было основано местное Дамское попечи­тельство о бедных; большую работу в деле благотвори­тельности проводили председатель местной городской думы И.И. Любимов и председатель губернской земс­кой управы Д.Д. Смышляев. Их усилиями были основа­ны: Пермский Богородицкий губернский приют, бога­дельня и ясли-приют. Демидовы только за 1875 — 1885 гг. потратили 1,2 миллиона рублей на выплату пенсий, стипендий и пособий в 9 заводских поселках Урала. Не случайно на фамильном гербе знаменитой династии уральских заводчиков, имевших титул итальянских князей Сан-Донато, был начертан девиз «Akta поп verba» («Дела— не слова»).

Наиболее известными благотворительными учреж­дениями для детей в губернии были приют на 40 детей

[571]

в Перми (с 1850 г.); приют М.А. Нурова на 30 детей в Екатеринбурге (с 1857 г.); приют имени екатеринбур­гского купца М.Ф. Рожнова на 50 детей в Камышлове (с 1891 г.); Верх-Исетский воспитательный дом С.А. Петрова и др.

Впрочем, не стоит рисовать деятельность частных филантропов исключительно в радужном цвете. Мно­гие благие начинания вскоре терпели фиаско, о чем ярко свидетельствует случай, происшедший с русским писателем Л.Н. Толстым. Вначале 1882 г. он принял участие в административной переписи жителей Москвы. За несколько дней до начала работы Л.Н. Толстой про­изнес речь в собрании Московской городской думы, сразу же напечатанную во всех крупных газетах. «Цель социологии, — говорил писатель, — счастье людей, тогда как цель всякой другой науки есть только зна­ние... К переписи, как к научной работе, надобно по­этому присоединить дело любовного общения богатых, досужных и просвещенных с нищими, задавленными и темными». Однако с его благими надеждами произо­шел неожиданный конфуз: из всех богачей, кто обещал ему помощь для беднейшего населения города (около 3 тыс. рублей), никто не дал беднякам ни копейки. Между тем за одну новогоднюю ночь в московских ресторанах выпивалось шампанского на сумму, пре­вышавшую просимую. Еще меньше сбылись ожидания писателя в отношении бедняков. Известный философ В.В. Розанов отмечал, что Л.И. Толстой бесконечно любил «все живописное в людях, в характерах, в пове­дении». Вероятно, эта же любовь толкнула его на лич­ное посещение центра московской нищеты (так назы­ваемой «ржановской крепости»), где он несколько наивно ожидал увидеть необычных, «особенных» лю­дей, а нашел там таких же, как и те, среди которых сам жил — «более или менее дурных, более или менее счастливых, более или менее несчастных». Он попы­тался взять оттуда в свой дом бесприютного ребенка, но тот вскоре сбежал назад. Мальчик был уже испор­чен возможностью убогой, но беззаботной жизни без труда и распорядка. Великий писатель в итоге сравнил себя в попытках благотворительности с врачом, кото-

[572]

рый принес «свое лекарство больному, обнажил язву, разбередил ее и признался сам себе, что все делал напрасно... что лекарство его не годится».

И тем не менее значение деятельности частных филантропов и благотворителей очень велико: оно со­стояло в том, что обращалось внимание правительства и общества на новые проблемы социального призре­ния, такие как социальная работа среди бедных и зак­люченных, организация общественного призрения инвалидов и ветеранов войн, создание народных сто­ловых и магдаленских приютов и т. д.

[573]