Глава №3 реформа системы социальной помощи в период правления петра I

Коренные изменения в системе призрения в Рос­сии произошли в период правления Петра I, ознамено­вавшегося реформами во всех сферах жизни общества и государства (в центральном и местном управлении, в налоговой и финансовой сферах, в экономике, армии и т. д.). Оценка петровских преобразований в отечествен­ной исторической науке крайне неоднозначна. Выделя­ются по меньшей мере две основные точки зрения.

С одной стороны, утверждается, что эпоха реформ Петра I была объективно подготовлена всем ходом предшествовавшего развития России, реформы не оз­начали радикального разрыва с прошлым, но акселе-рировали процессы, начавшиеся еще в XVII в. Преоб­разования же проводились в жизнь по всесторонне продуманной и предварительно спланированной программе. Петр I «прорубил» окно в Европу, присо­единив Россию к числу цивилизованных государств. С другой стороны, подчеркивается, что Петр I нарушил естественный ход российской истории, искусственно привнеся европейские образцы в экономику, политику и культуру; Россия в итоге превратилась не в евро­пейскую, а в «еврОпейничающую» страну, когда под внешними европейскими вывесками скрывалась вар­варская, азиатская сущность (ярким примером тому мо­жет послужить русская мануфактура, работавшая, в отличие от западноевропейской, на государственный заказ и использовавшая труд крепостных рабочих). Сами преобразования проводились спонтанно, при отсутствии какого-либо плана, представляя непрерыв­ную цепь ошибок, противоречий, а внутренняя поли­тика была полностью подчинена достижению внешне­политических целей (в основном — военных).

[343]

Первые изменения в системе призрения относят­ся еще к периоду совместного царствования госуда­рей Ивана V и Петра I (1682— 1696). Они имели целью борьбу с профессиональным нищенством.

Характерен в этом отношении указ, изданный в 1691 г., где отмечалось, «что на Москве гулящие люди, подвязав руки, также и ноги, а иные глаза завеся и зажмуря, будто слепы и хромы, притворным лукавством просят на Христово имя милостыни, а по осмотру они все здоровы». За это предусматривались следующие меры наказания: «людей тех имать и расспрашивать... и по распростным речам ссылать посадских людей в те же посады, из коих они пришли, а дворцовых кре­стьян в дворцовые волости, а помещиковых и вотчин-никовых отдавать помещикам и вотчинникам, а буде те люди впредь объявятся в Москве, в том же нищенском образе и в притворном лукавстве, и тем учинить жес­токое наказание, бить кнутом и ссылать в дальние сибирские города». В 1694 г. появляется Указ о нищен­ствующих лицах духовного звания, гласящий: «Безме­стных чернецов и черниц, попов и дьяконов ведено имать и приводить в Стрелецкий приказ, откуда отсы­лать в Патриарший приказ, чтобы отнюдь чернецы и безместные попы и дьяконы по улицам нигде не бро­дили и по кабакам не водились».

Дальнейшее же развитие системы государствен­ного призрения произошло позже, в период единолич­ного правления Петра I (1696— 1725). Среди меропри­ятий Петра в этой области можно выделить следую­щие.

1. Указы о строительстве и содержании по всем губерниям богаделен и больниц для старых и увечных, которые не могли работать. Причем отмечалось, что государство должно «старым зело и увечным кормов-щикам, также и вдовам старым давать кормовых денег до их смерти» (1700). Содержание и устройство боль­ниц и богаделен лежало на обязанности сначала Патри­аршего, с 1701 г. — Монастырского приказа, а с 1721 г. — „.. в ведении Святейшего Синода и Камер-конторы. По указу 1706 г. за Яузой напротив Немецкой слободы был

[344]

устроен первый в России госпиталь для приходящих больных. Главный врач госпиталя Николай Бидлоо в 1712 г. писал царю: «В сем госпитале благоволил Ваше величество, чтоб я несколько молодых людей... хирур­гии по основании анатомическому научил и больных, посланных ко мне, и иных бедных увечных исцелял, и всяких людей, кои ко мне присланы были, посещал. Более тысячи больных у меня оздоровели».

По указу 1710 г., ввиду злоупотреблений в пользо­вании богадельнями, было приказано произвести «раз­бор» и выселить из богаделен всех тех, у кого есть жены или дети и кто знает промыслы. Известно о существо­вании в Москве в 1710 г. нескольких богаделен: Нико­лаевской за Яузой на Болвановке, Троицкой у Покровс­ких ворот на Грязях, Введенской на Сретенке, Троицкой в Мещанке, Троицкой в Сыромятниках, Смоленской и Адрианопольской.

По указу от января 1712 г. приказывалось по всем губерниям «учинить шпиталеты для самых увечных, таких, которые ни в чем работать не могут, ни стеречь, также и зело престарелых». То есть, иными словами, учреждались специальные госпитали для содержания нетрудоспособных, не имевших возможности «сниски­вать пропитание своим трудом».

Наконец, в ноябре 1715 г. появился указ Петра I, в котором были даны распоряжения об обязательном строительстве госпиталей (каменных в Москве, дере­вянных в других городах). В результате к 1724 г. в од­ной только Москве насчитывалось 90 богаделен и гос­питалей (мужских и женских), в которых состояло око­ло 4 тыс. нищих. На содержание этих нищих уходило в год около 12 тыс. рублей «кормовых денег». Кроме того, имеются сведения, что сверх списков в московс­ких богадельнях всегда проживало не менее 200 так называемых «прибылых» (приходящих) нищих.

Насколько действенны были проводимые правитель­ством мероприятия, показывает тот факт, что в 1722 г. появляется новый указ Петра, по смыслу сходный с указом 1700 г.: «Слепых, дряхлых, увечных и престаре­лых, которые работать не могут, ни стеречь, а кормят-

[345]

ся миром и не помнят, чьи они были, отдавать в бога­дельни».

Особое место в системе государственного призре­ния заняли уволенные со службы военнослужащие (унтер-офицеры, рядовые драгуны и солдаты), не имев­шие средств на жизнь. Так, еще в 1715 г. было велено отправлять в монастыри отставных и увечных солдат, не имевших средств к существованию. По указу от 23 июня 1720 г. повелевалось «полевых армий и гар­низонных полков офицеров и урядников, и рядовых, ко­торым по свидетельству в Военной коллегии за старо-стию и дряхлостью, за... увечьи в службе быть невоз­можно, а имения своего иметь не будут», по их желанию отсылать для пропитания в монастыри. При­говором же Штатс-контор-коллегии от 25 января 1721 г. определялось содержание отставников в монастырях, а именно «жалованья денежного, за вычетом на мун­дир и... медикамент, по 4 рубля, муки по три четверти, круп по полтора четверика на год». Само жалованье предполагалось выдавать из доходов монастыря. По указу 1722 г. отставникам вновь предлагалось либо попытаться обзавестись собственным хозяйством, либо постричься в монахи и получить государственное со­держание в богадельнях при монастырях. Наконец, указом 1724 г. повелевалось содержать в монастырях столько отставных солдат, сколько позволяло финан­совое положение самих монастырей.

2. Меры по борьбе с детской безнадзорностью. Еще в 1706 г. новгородский митрополит Иов открыл первый в России приют для «зазорных» (то есть незаконнорож­денных) детей. По указу Петра на содержание приюта были обращены доходы от нескольких монастырских вотчин. Вскоре последовало распоряжение об учрежде­нии в городах специальных госпиталей для незаконно­рожденных, а затем и сиротских домов (последние на­ходились в ведении магистратов). По указу 1712 г. в госпитали и сиротские дома должны были приниматься младенцы, «которые не от законных жен рождены, дабы вящаго греха не делали, сиречь убийства».

Более пространен ноябрьский указ 1715 г. В нем в частности, говорится, что следует «избрать искусных

[346]

жен для сохранения зазорных младенцев, которых жены и девки рождают беззаконно и стыда ради отме-тывают в разные места, от чего оные младенцы безгод-ио помирают, а иные от тех же, кои рождаются, и умерщвляются; и для того объявить указом, чтоб таких младенцев в непристойные места не отметывали, но приносили б к вышеозначенным гошпиталям и клали тайно в окно чрез какое закрытие, дабы приношенных лица было не видно. А ежели такие незаконнорождаю-щие явятся в умерщвлении тех младенцев, и оныя за такие злодейственные дела сами казнены будут смер-тию; и те гошпитали построить и кормить из губерний из неокладных прибылых доходов, а именно: пристав­ленным на год по три рубли, да хлеба по полуосьмине на месяц, а младенцам на день по три деньги».

Таким образом, определялись следующие меры:

а) набирался штат детских приютов и госпиталей из «искусных жен» (кормилиц) с назначением жало­ванья за работу (по 3 рубля в год);

б) за умерщвление незаконнорожденных виновные наказывались смертью;

в) устанавливалась анонимность приема (подкидыва­ния) незаконнорожденных в приюты;

г) на содержание незаконнорожденных отводилось по три деньги (то есть по полторы копейки) в день.

По тому же указу принятые в приюты мальчики в дальнейшем должны были отдаваться в обучение к какому-нибудь мастеру, а девочки — в услужение, а если выдавался случай, и замуж. Особо подчеркива­лось, что «если впоследствии они подвергались болез­ням или увечью, или впадали в помешательство, то могли возвращаться в эти приюты, как в родительские дома».

В октябре 1722 г. Петр I в распорядился опреде­лять незаконнорожденных в частное воспитание «тем, кто их к себе принять похочет, в вечное владение». В данном случае речь идет вовсе не об усыновлении или удочерении сироты, а о приобретении слуги. Тем же указом мальчики, достигшие 10 лет от роду, остав­шиеся без воспитания, определялись в матросы и при­писывались к Адмиралтейской коллегии. Наконец, в

[347]

январе 1724 г. поступило распоряжение определять мальчиков, по слабости здоровья не годящихся к мор­ской службе, «ко всяким художествам в ученики».

К 1724 г. только в ведении Московской губернской канцелярии насчитывалось 865 незаконнорожденных детей в возрасте до 8 лет. На их содержание расходо­валось в год более 4700 рублей, а кормлением грудных «зазорных» младенцев занималось 218 кормилиц, по­лучавших в год по 3 рубля и по 3 четверти хлеба. В то же время, в докладе канцелярии отмечалось, что си­ротских приютов в Москве так и не было построено, сироты и кормилицы живут где придется, а среди «за­зорных» младенцев обнаруживаются дети, украденные у законных родителей.

Майский указ 1724 г. знаменовал собою отказ от идеи организации сиротских приютов в Москве: теперь для воспитания подкинутых младенцев в столице был назначен Новодевичий монастырь, при котором также учреждалась школа для обучения детей в возрасте от 5 до 8 лет. На содержание зазорных детей были обра­щены штрафные деньги, собираемые с раскольников.

Увеличение числа незаконнорожденных детей косвенно было связано и с тем, что в первой четверти XVIII в. массовый характер в России принимает про­ституция. Основой для развития данного асоциально­го явления стало, с одной стороны, создание большой регулярной армии, а с другой — появление многочис­ленного класса чиновников, подавляющая часть кото­рых на первых порах своей карьеры не могла позво­лить себе содержать семью из-за нищенского жалова­нья. О том, что половой вопрос в армейской среде стоял особенно остро, свидетельствовал изданный в 1716 г. Военный устав с перечислением мер, пресекавших скотоложство, мужеложство, изнасилование, вступле­ние в половые связи с несовершеннолетними и т. п. В уставе также указывалось, что «никакие блудницы при полках терпимы не будут», под угрозой смертной казни военным чинам, допускавшим присутствие про­ституток в военных частях.

В то же время специальных указов о проституции не появилось. Косвенные же указания на существова-

[348]

ние публичных домов дает лишь приказ петербургско­го генерал-полицмейстера от 25 мая 1718 г. относитель­но наличия «вольных домов» и «похабств», которые там совершаются, с требованием пресечь зло.

3. Меры по борьбе с нищенством. Здесь определи­лось два основных подхода. С одной стороны, был вве­ден запрет на «прошение милостыни» со стороны оп­ределенных в богадельни и больницы по старости и нетрудоспособности. По указу 1712 г. определялось: «Нищим по миру на Москве мужеска и женска полу, и робятам, и старцам, старицам милостины не просить и по мостам не сидеть, а быть им в богадельнях по-прежнему, и смотреть из Монастырского приказу на­крепко; буде где по улицам и по мостам для прошения милостины нищие явятся, тех ловить и приводить в Монастырский приказ, а чиня наказание, отсылать в богадельни и монастыри». С другой стороны, более строгому наказанию подвергались нищие, не записан­ные в богадельни для призрения. Тот же указ (1712) гласил: «Которые по миру будут ходить, а в богадель­нях они нигде не записаны, и тех ловя потому ж в Монастырском приказе, учиня жестокое наказание, отсылать в прежние места, откуда кто пришел».

Развитие идей «антинищенского» законодательства происходит и в инструкциях, данных Петром москов­скому генерал-полицмейстеру в мае 1713 г.: «Всех гу­лящих и слоняющихся людей, а особливо которые под видом аки бы чем промышляли и торговали, хватать и допрашивать; буде ж кто в допросе с словами своими не сходен явится, оных определять в работу: равно ж содержать и с нищими, буде от оных кто работу срабо­тать может, и тех ловить и определять в работу ж».

Для Петра I здоровые нищие явились ни кем иным, как «ленивыми прошаками», для которых единствен­ной мерой может быть лишь определение в прину­дительные работы. По примеру европейских стран, регламентируются наказания по отношению к «про-шакам». Так, в первый раз пойманных за попрошай­ничеством приказано было «бить нещадно батожьем» с последующей высылкой в места прежнего прожива­ния. Владельцы же присланных должны были за ними

[349]

присматривать, чтобы те милостыни больше не проси­ли, а работали и «не даром хлеб ели».

Для пойманных за нищенством во второй раз пре­дусматривались уже более суровые наказания. «Таких бить на площади кнутом, посылать в каторжную рабо­ту, а баб в шпингауз, а ребят, бив батоги, посылать на суконный двор и к прочим мануфактурам». В апрель­ском указе 1722 г. Петр писал: «По миру нищим не ходить, а здоровых, когда поймают, в каторжную рабо­ту с наказанием отсылать, ибо в таковых много воров бывает, и чуть не все».

Обоснование столь суровым мерам борьбы против нищенства царь попытался дать в «Регламенте Духовной Коллегии» (1721): «Разсуди всяк, сколько тысящ в России обретается ленивых таких прошаков, толикож тысящ не делают хлеба, а потому нет от них приходу хлебного, а обаче нахальством и лукавым смирением чужие труды поедают и потому великий хлеба расход вотще. Хватать бы таковых всюду и к делам общим приставлять».

Далее регламент Петра подробно характеризует тот вред, какой наносят России «ленивые прошаки»: «По дорогам, где угодно водят, разбивают; зажигатели суть на шпионство от бунтовщиков и изменников подря­жаются; клевещут на властей высоких, и самую власть верховную зло обносят, и простой народ к презорству властей преклоняют. В церковь входить не свое дело быти помышляют, только б им пред церковью непре­станно вопить. И что еще веру превосходит бессовес-тие и бесчеловечие оных: младенцам своим очи ослеп­ляют, руки скорчивают и иные члены развращают, чтоб были прямые нищие и милосердия достойны. Воисти­ну нет беззаконнейшего чина людей».

4. Организация государственных работ для здоро­вых нищих и системы надзора за нищими. Здесь вы­деляются два основных типа исправительных заведе­ний: а) «смирительные дома», в которые следовало са­жать «ленивых, здоровых нищих и гуляк», с организацией в них работ, чтобы «ленивые прошаки» не даром хлеб ели, а «могли пропитание свое зарабо­тать, чтоб никогда праздны не были». В эти же смири- тельные дома надлежало присылать преступников, рас-

[350]

стратчиков, должников и вообще всех тех «рабов не­потребных, которых уже никто в службу не приемлет»; б) «прядильные дома» (или «шпингаузы»), созданные для тех же целей, что и смирительные дома, с единственной разницей, что в них должны были содержаться лица женского пола, причем как нищие, так и особы «непот­ребного и неистового же» поведения (то есть прости­тутки).

В период правления Петра I постепенно оформи­лась система государственного попечения о нищих. Можно выделить три уровня данной системы: так, в столицах (Москве и Санкт-Петербурге) руководство первоначально находилось в руках Патриаршего и Монастырского приказов, с 1721 г. было передано в ведение Святейшего Синода, а с 1 724 г. в совместное ведение Синода и Камер-конторы. В остальных горо­дах Российской Империи заботы о призрении над бед­ными возлагались на местные магистраты. В сельской же местности эти обязанности в частновладельческих имениях возлагались на помещиков, а в государствен­ных и удельных селениях — на старост или сотских. Значительное место в борьбе с нищенством отводилось полиции и так называемым «земским фискалам» (тай­ной полиции, доносчикам).

5. Борьба с «безразборчивой милостыней» и поиски источников финансирования системы государственно­го призрения. Помимо профессионального нищенства, с которым следовало бороться, Петр видел не меньший вред и в «нищелюбцах». Говоря о том, что «ленивые прошаки Богу противны суть», царь добавлял, что «аще кто снабдевает оных, и той есть яко помощник, тако и участник оных же греха. Из такой дурной милостыни еще и отечеству великий вред деется, от сего бо ску­дость и дорог бывает хлеб». Таким образом, вред, нано­симый нищелюбцами, расценивался наравне с вредом, причиняемым «ленивыми прошаками», то есть прирав­нивался к государственной измене.

Прямым следствием такого взгляда на «нищелю-бие» стало воспрещение подавать милостыню прося­щим на улицах нищим, за нарушение же полагался большой штраф (для пойманных в первый раз — 5 руб-

[351]

лей, повторно — 10 рублей). Те же, кто желал оказать помощь бедным, должны были отсылать деньги в бога­дельни. При этом были сделаны попытки «заинтересо­вать» горожан в поимке нищих и нищелюбцев: так, по указу 1705 г., деньги, найденные у нищего, «поимщик» мог взять себе, ему шла и половина штрафа, выплачен­ного нищелюбцем. Штрафные санкции налагались также на тех, кто давал приют бродячим нищим (по указу 1722 г.); на тех, кто был обязан присматривать за нищими, чтобы те не просили милостыни, а работали, но не выполнил этой обязанности (до 5 рублей). Штра­фовались и те помещики, чьих крестьян ловили в горо­дах за занятием попрошайничеством.

При всех этих запретах стало также ясным, что необходимы средства на организацию государствен­ного призрения. Выделяются следующие источники финансирования системы призрения: а) вдвое был увеличен сбор для вступающих в брак; б) воспрещена свободная продажа восковых свечей и введена моно­полия церкви на их продажу; в) установлен вычет из жалованья у служилых людей (кроме солдат) по копей­ке с рубля на содержание госпиталей (при этом для плательщиков вводилась льгота, позволявшая бесплат­но приобретать лекарства в аптеках); г) в монастырях введено обучение монахинь рукоделью и ремеслам с последующим обращением доходов от продажи товара на «общую монастырскую пользу»; д) введен сбор «доб­рохотных» подаяний в церквах в два кошелька (один — на покупку церковных принадлежностей; второй — на содержание госпиталей); е) на богоугодные дела обра­щались и штрафные деньги.

Таким образом, в годы правления Петра I наблю­даются попытки не только привнести порядок в дело общественного призрения, но и перестроить эту сфе­ру на совершенно новых организационных началах, передав дело благотворительности в руки государ­ственных учреждений. Были сделаны попытки воспи­тать в обществе сознательное отношение к нищенству, провести различия между бедными по причинам впа­дения в нищету и установить в зависимости от этих причин способы и виды призрения.

[352]

В то же время акцент был сделан на карательные меры и по отношению к нищим, и по отношению к русским «нищелюбцам». Основными средствами вос­питания становились каторжные работы и штрафы. Контроль и проведение мероприятий по борьбе с ни­щенством возлагались на полицию. Иными словами, была разрушена система открытого призрения, уста­новленная еще Иваном IV (то есть система содержа­ния нищих за счет милостыни), произошел поворот в сторону «закрытой» системы призрения.

Да и само русское общество неохотно реагирова­ло на запреты подавать милостыню просящим. Про­тив «драконовских» указов императора активно про­тестовали писатели петровской поры И.Т. Посошков и М.П. Аврамов.

Впоследствии, во второй половине XVIII в., из­вестный русский писатель и историк князь Михаил Щербатов в своей книге «О повреждении нравов в Рос­сии» так охарактеризует реформы Петра: «...отнимая суеверие у непросвещеннаго народа, он самую веру к божественному закону отнимал. [Действия Петра] мож­но применить к действиям неискустнаго садовника, ко­торый у слабого дерева отрезывает водяные, пожира-ющия его сок ветви. Естли-бы оно было корнем силь­но, то сие обрезыванье учинило ему произвести хорошия и плодовитыя ветви; но как оно слабо и боль­но, то... новых плодовитых ветвей не произвело, ниже соком раны затянуло, и тут соделались дупла, грозя-щия погибелью дереву. Так урезанье суеверий и на самыя основательныя части веры вред произвело; уменьшились суеверия, но уменьшилась и вера; исчез­ла рабская боязнь ада, но исчезла и любовь к Богу и к святому его закону; и нравы, за недостатком другого просвещения исправляемые верою, потеряв сию опо­ру, в разврат стали приходить». Прекрасно к оценке реформаторской деятельности Петра I подходит заме­чание английского писателя Джонатана Свифта (1667—1745) в «Рассуждениях на темы серьезные и праздные»: «Некоторые, стремясь искоренить предрас­судок, истребляют заодно добродетель, честность и религию». Характерным примером необдуманной

[353]

борьбы Петром I с суевериями может служить «бра-добритие». Борода считалась знаком отличия право­славных от католиков и отношение к ней на Руси было серьезным. Так, в «Русской Правде» князя Ярослава Мудрого штраф за отсеченный палец составлял 3 грив­ны, а за выдранный клок бороды — 12 гривен. Такая высокая сумма должна была компенсировать мораль­ный ущерб, так как посягательство на бороду было рав­нозначно публичному позору.

В Западной Европе брадобритие стало общеприня­тым уже со второй половины XI в., ношение бороды во многом определялось переменчивой модой. На русских же иконах иноземцы-католики, влекомые чертями в геенну огненную, изображались безбородыми. Соро­ковая глава решений Стоглавого Собора 1551 г. запре­щала не только брить бороды, но и подстригать усы. Отсутствие бороды нередко становилось внешним признаком измены православию (например, Бориса Годунова и Лжедмитрия I, свои бороды бривших). По­пытки царя Федора Алексеевича в 1681 г. ввести тра­диции брадобрития среди дворян вызвали отлучение приверженцев бритого лица от церкви.

По этому поводу патриарх Адриан писал: «Бог преблагий мужа и жену сотвори, положив разнство между ними... Мужу... благолепие яко начальнику — браду израсти, жене же, яко несовершенней... оного благолепия не даде, яко... зряща мужа своего красоту, себя же лишону тоя красоты... да буде смиренна все­гда и покорна. Брадобритие есть не только безобразие и бесчестие, но и грех смертный».

Гонения на бородачей распространились в царство­вание Петра I, для которого сама борода стала симво­лом косности и отсталости. Сам царь бороду тщатель­но брил и носил только усы. Потому новым смыслом, в особенности для старообрядцев, наполнились старые поговорки: «В бороде честь, а усы и у кошки есть», «Борода апостольская, а усок дьявольский», произно­сить которые вслух стало небезопасным. В 1705 г. по­явился указ, установивший пошлину за ношение боро­ды в зависимости от сословного положения и благосо­стояния бородача (размер пошлины колебался от 30 до

[354]

100 рублей в год). Уплатившим пошлину выдавались особые жетоны — «бородовые знаки» — для постоян­ного их ношения.

В то же время бород были лишены не все сосло­вия: крестьяне ее могли носить, но, въезжая и выез­жая из города, должны были платить незначительную сумму в 2 деньги. Таким образом, все мужское населе­ние страны было поделено на три части: бородатых крестьян, безбородых горожан и лиц, не желавших расставаться с бородой и плативших деньги за право ее носить, среди которых было много старообрядцев. В 1722 г. бородачи были фактически приравнены к старообрядцам и должны были ежегодно платить в казну налог на бороду в размере 50 рублей (этот указ в 1752 г. подтвердила Елизавета Петровна). Лишь в царствование Екатерины II было разрешено носить бороду беспошлинно, однако государственные чинов­ники, придворные и военные должны были бриться.

Таким образом, мероприятия Петра I, коснувшие­ся реформирования сферы социального призрения, привели к созданию государственной системы благо­творительности. При всей неоднозначности оценок перемен в организации социальной помощи, те во многом, хотя и с учетом российской специфики и не­которым запозданием, шли в русле общеевропейского развития.

[355]