Раздел 7

Развитие церковной и государственной социальной помощи в России в XVI—XVIII веках

[311]

Глава №1 стоглавый собор 1551 года и новые тенденции в развитии благотворительности на руси

Со времени княжения Владимира Мономаха и вплоть до середины XVI столетия каких-либо узаконе­ний, касавшихся организации благотворительной де­ятельности (со стороны государства или со стороны церкви) не появлялось. Объяснялось это двумя основ­ными причинами. Во-первых, с середины XII в. Русь перестала представлять из себя единое государство, вступив в период феодальной раздробленности. Про­изошел упадок Киева как общерусского центра, вели­кокняжеский престол был перенесен во Владимир, и Русь стала в меньшей степени подвергаться влиянию Византии и греческой христианской культуры. Во-вто­рых, установление золотоордынского ига расстроило государственное управление.

Архимандрит Киево-Печерского монастыря Сера-пион Владимирский в 1270-е гг., объясняя причины порабощения Руси кочевниками, писал: «Кто же ны сего доведе? Наша безаконье и наши греси, наше не­послушанье, наше непокаянье. Лучши, братья, преста­нем от зла; лишимъся всех дел злых: разбоя, грабленья, пьяньства, прелюбодейства, скупости, лихвы, обиды, татбы, лжива послушьства [лжесвидетельства], гнева, ярости, злопоминанья, лжи, клеветы, резоиманья [ро­стовщичества] ».

Важно заметить, что монголо-татарское нашествие оказало самое существенное воздействие на дальней­шие судьбы Русского государства. Во-первых, оконча­тельную победу на Руси одержали отношения поддан­ства внутри господствующего класса феодалов, при возрастании роли княжеского двора, зависящего от благоволения князя. Сформировалась генерация «по-

[312]

корных» князей, превратившихся в слуг монгольского хана. В то же время, степень «демократизации» фео­дального общества во многом зависит от характера отношений внутри господствующей верхушки. Кня­зья, став подданными хана, уже не могли мириться со своевольством бояр, что порождало стремление к без­граничной власти над подданными при беспрекослов­ной покорности последних.

Во-вторых, произошло физическое истребление основной массы феодалов-землевладельцев, что расчи­стило место для расцвета новой знати — служилого дворянства, находящегося в личной зависимости от князя. Эти явления показывают родословные книги московского боярства, составленные в середине XVI в., в которых отсутствуют корни, уходящие глубже второй половины XIII в. Отношения подданства закрепились не только в юридических документах, но в обыденном сознании людей (например, в обращении к власть имущему: «Аз еемь холоп твой»).

В-третьих, принципиально иную роль на Руси, в отличие от Западной Европы, приобрели города. В ус­ловиях постоянной военной опасности русские города стали опорой княжеской власти, что сопровождалось подавлением городских вольностей.

В правление Ивана III (1462— 1505) в основном за­вершается объединение русских земель вокруг Моск­вы, начинается оформление царской власти в виде «самодержавства» (при возрастании роли государ­ственного, аппарата — Государева Двора — и создании особой служилой системы, где каждый слой общества имел право на существование лишь постольку, посколь­ку нес определенный круг повинностей), а также пред­принимаются попытки к возобновлению законотворчес­кой работы. В 1497 г. появляется новый свод законов Руси— «Судебник», а на протяжении 1498—1499 гг. были собраны все сохранившиеся к тому времени княжеские грамоты, установления и описания обыча­ев и обрядов. Были также подтверждены прежние указы о содержании нищих и больных при монастырях. По всей видимости, во второй половине XV — первой трети XVI вв. оформилось и набрало силу такое направ-

[313]

ление социальной работы, как учреждение больниц и богаделен для нищих и странников. В частности, изве­стно, что церковные больницы были учреждены в этот период при Корнилиевом мужском монастыре (в Во­логодской епархии) и при Печерском монастыре (в Пскове). Появились и светские врачи, занимавшиеся врачебной практикой. Так, во второй половине XV в. наиболее известны на Руси были Антон и Леон; в первой трети XVI в.— Марко, Николай Луев и Фе-офил.

Древние традиции благотворительной деятельнос­ти продолжала и русская церковь. Так, во время голо­да 1508 г. в Волоколамской земле основатель Иосифо-Волоколамского монастыря Иосиф Волоцкий (1439/40 — 1515) распорядился кормить около 700 человек и построить при монастыре странноприимный дом для больных. Когда же истощились монастырские запасы, Иосиф делал займы и увещевал местного удельного князя Юрия Ивановича позаботиться о людях, страдав­ших от голода: «Бога ради и пречистой богородицы, пожалуй, государь, попекись о православном христи­анстве, о своем отечестве, подобно древним православ­ным царям и князьям...»

Тем не менее, ситуация с делом общественного призрения все более накалялась. К началу царствова­ния Ивана IV Грозного (1547—1584) Русь пришла пос­ле нескольких лет боярской склоки (с 1533 по 1547 гг.), приведших к расстройству в государственных делах, произволу кормленщиков (наместников — в уездах, волостелей — в волостях), обнищанию народа. Особен­ное недовольство вызывал произвол кормленщиков, которые помимо сбора налогов и судопроизводства собирали жалованье и самим себе, нещадно грабя местное население. Более того, наместники и волосте­ли смотрели на отправление своих должностей исклю­чительно только как на средство кормиться, «быть сытыми», и не считали неприличным высказывать свой взгляд в просьбах великому князю. Так, к примеру, боярин Яков Захарьевич, назначенный в конце XIV в. наместником в Кострому вместе с литовским выходцем Иваном Судимонтом, бил челом великому князю,

[314]

что двоим им сытыми быть не с чего. При этом, как ни странно, активно использовались и древние традиции, в частности, братчины или «складчинные пиры», став­шие на Руси синонимами общего дела (например, стро­ительство дома, церкви, уборка урожая и т. п.). Корм­ленщики получали поборы с братчин, и дело доходило до того, что волости и села пытались выхлопотать себе жалованные грамоты, запрещавшие наместникам и волостелям являться на пиры незваными.

Не случайно старец Елеазарова монастыря Фило-фей, обращаясь к царю, писал: «Новыя же Русиа царь-ство аще и стоит верою в православии, но добрых дел оскудением и неправда умножися».

Определенное воздействие оказал и процесс своеобразной формализации христианской веры, ха­рактерный для XV—XVI вв., связанный с проблемами покаяния и отпущения грехов. Хотя на Руси и не на­шла своего применения практика продажи индульген­ций, как в Западной Европе, однако особое значение придавалось здесь магической силе молитв. Так, «До­мострой» уверял, что достаточно определенное число раз в течение трех лет читать известные молитвы — и в человека вселится божество: после первого года все­лится Христос, сын Божий, после второго — дух Бо­жий, после третьего — Бог-отец. Существовали прави­ла, сколько молитв нужно было читать про себя во время богослужения, чтобы достичь спасения: «За псалтырю молви 7000 молитв: Господи Иисусе Христе, сыне Божий, помилуй мя грешного. За кафизму — 300 молитв. За славу— 100 молитв».

В 1551 г. Иван IV созвал поместный собор право­славной церкви (так называемый Стоглавый Собор, по числу глав его решений), поставив перед духовенством 37 вопросов, три из которых касались проблем благо­творительности. Собор констатировал страшное рас­пространение нищенства при практически полном отсутствии надлежащих мер призрения как со сторо­ны церкви, так и со стороны государства. В обращении церкви к царю отмечалось: «Нищие и клосные (то есть прокаженные), и гнилые и престаревшиеся в убоже­стве глад и мраз и зной и наготу и всякую скорбь тер-

[315]

пят, и не имеют, где главы подклонити, по миру скита­ются' везде их гнушаются, от глада и мраза в недозоре умирают и без покаяния и без причастия, никим не берегомы».

Надо заметить, что в начальный период своего правления Иван IV много внимания уделял упорядоче­нию государственных дел, а 1550-е гг. прошли под знаком реформ центрального (создание приказов — государственных ведомств) и местного (ограничение произвола кормленщиков) управления, судебной, цер­ковной и военной реформ.

В новом своде законов России (в «Судебнике» 1550 г.) были сделаны попытки устранить неразбериху в цер­ковной благотворительности, которой зачастую пользо­вались все кому не лень. В частности, отмечалось: «И торговым людям городским и черноволостным в мона­стырях не жити, и жити им в городских и сельских дворах. А которые городские или черноволостные люди учнут жити в монастырях, и тех из монастырей своди-ти, да наместникам их судити. А на монастырях жити нищим, которые питаются милостинею от Церкви Бо-жией».

Рекомендации Стоглавого Собора, адресованные царю, представляют сами по себе значительный инте­рес, так как знаменуют большой шаг вперед по срав­нению с предшествующим периодом. «Да повелит бла­гочестивый царь всех прокаженных и престаревших-ся описати по всем градам опроче здравых строев, да в коемуждо граде устроити богадельни мужския и женския, и тех прокаженных и престаревшихся, не могущих нигде же главы подклонити, устроити в бога­дельнях пищею и одеждой». Что же касается здоровых, то «они питалися бы по дворам ходячи от боголюбцев, якоже и до днесь, а которые возмогут работати и они бы страды подлежали».

Таким образом, в рекомендациях собора отразились новые тенденции в развитии благотворительности. Во-первых, хотя по-прежнему попечение о бедных счита­ется делом общества, которое осуществляется под над­зором «добрых священников и целовальников», уже 316 признается необходимым регулирование попечения о

[316]

нищих со стороны государства, путем особых царских повелений.

Во-вторых, впервые различаются категории нищих с установлением для каждой особых мер попечитель­ства:

1. прокаженные и престарелые (нетрудоспособные нищие) должны получать от церкви кров, пищу и одежду, то есть помещаться в особые «богадельни»;

2. здоровые («здравые»), которые не могут работать по слабости сил (например, дети-сироты) либо породу постигшего их несчастья, должны питаться, ходя по дворам «нищелюбцев», то есть просить милостыню;

3. здоровые и трудоспособные «должны подлежать страды», то есть определяться на общественные работы.

Иными словами, в этом разделении способов при­зрения уже отрицается первичная форма благотвори­тельности, характерная для предшествующего перио­да, то есть раздача милостыни без разбору, и намеча­ются некоторые меры по борьбе с профессиональным нищенством. Последние должны были выражаться как просто в призрении в богадельнях, а затем в пособии нищим (собирание по домам), так и в предоставлении добровольных, а быть может, и принудительных работ. По сравнению с периодом «слепой милостыни», в обя­занности благотворителя-нищелюбца теперь входит не только стремление спасти свою душу богоугодным делом, но и принести общественную пользу.

Названные выше изменения в воззрениях на смысл и цель благотворительности стали отражением обще­европейских тенденций, ведущих к самоустранению церкви от дел призрения при передаче надзора и за­боты за нищими в ведение специальных государствен­ных органов при соответствующем законодательном оформлении.

В то же время в России обнаруживались, по мень­шей мере, две отличительные особенности. Во-первых, призрение оставалось в ведении церкви при надлежа­щем пособии от государственной казны. «И благоче-

[317]

стивому царю, и митрополиту, и владыкам достоит за всех тех старых и больных по всем монастырям общим, из своей казны вклад за них давати, как ему царю и государю Бог известит». А также: «Милостина и корм годовой, хлеб, и соль, и деньги, и одежда по богаделен­ным избам по всем городам дают из нашей казны». Тем самым, в России сформировался особый церковно-го-сударственный тип социального призрения, существо­вало четкое разделение функций внутри данного сим­биоза: церковь организует опеку над нуждающимися, а государство — контролирует и финансирует систему призрения.

Во-вторых, в России сосуществуют «открытая» и «закрытая» системы призрения. При закрытой систе­ме призрение осуществлялось в стенах монастырей, где нищих, больных и престарелых одевали и кормили в богадельнях. За этим должны были присматривать священники и особые «градские» (государственные) люди. Открытая система — для здоровых людей. Такие нищие питались подаянием (от христолюбцев), по воз­можности отрабатывая свой хлеб посильным трудом.

Как бы там ни было, рекомендации и решения Стоглавого Собора свидетельствовали о том, что дело благотворительности постепенно начинает переходить в область государственного управления.

В какой степени государство воспользовалось со­ветами собора — судить трудно ввиду полного отсут­ствия письменных документов по данному вопросу. Имеются лишь отрывочные упоминания об «отданной в приказ милостыне для нищих», что позволяет допус­тить, что Иван Грозный возложил функцию призрения на какой-то из существующих приказов, тем самым включив дело это в круг задач государственного уп­равления. Однако каких-либо систематических законо­дательных мер в области призрения, по всей видимо­сти, не предпринималось. Идея общественного, госу­дарственного призрения еще только намечалась, не войдя в сознание общественных и государственных деятелей. Поэтому и формы попечения о нищих еще долго остаются прежними, а благотворительностью

[318]

занимаются только те духовные и светские лица, кото­рые чувствуют к тому склонность.

На Стоглавом Соборе обсуждалась еще одна сфе­ра благотворительной деятельности, появление которой было вызвано тем, что Россия, находясь на стыке ци­вилизации и варварства, вела беспрестанные войны с соседями — попечение о пленных. Эта проблема на Руси имела давнюю историю: еще в договоре с Визан­тией, заключенном в 911 г., оговаривались условия «выкупления полоненников». Иван Грозный так сфор­мулировал эту задачу: «И о сем достоит попечение сотворити велие. Пленных привозят на окуп из орд, а иные и сами выходят — должны и без поместил,— и здесь окупатися нечем, а никто не окупит, и тех поло­ненников опять возят назад в бесерменство [басурман-ство]... Достоит о сем уложити соборне, как тем окуп чинить, а в неверные не отпущати, а которые собою вышли, о тех устрой учинити ж по достоянию, елико вместимо, чтобы быть в покое, без слез».

Иными словами, царь велит не жалеть денег на выкуп из плена, чтобы только не оставлять православ­ных у «неверных». Более того, лица, бежавшие из пле­на, не должны быть брошены на произвол судьбы. Та­кое отношение к пленным распространилось и на плен­ников-иноземцев. Пленные-калеки (татары, литовцы, поляки) не оставались без попечения, по повелению царя их «раздавали» в монастыри «для обихода». Кроме того, в этот же период времени стала развиваться прак­тика обмена военнопленными с Речью Посполитой и Швецией. В решениях Стоглавого Собора была глава «О искуплении пленных», в которой отмечалось, что зат­раты на выкуп пленных должны быть раскинуты «на сохи по всей земле» — «общей милостыней» (то есть, с крестьян). Но когда статьи соборного постановления были посланы в Троице-Сергиев монастырь для утвер­ждения соборными старцами (Иоасафу, Алексию, Вас-сиану и др.), те о выкупе пленных написали, что окуп в пользу пленных следует брать с архиереев и монасты­рей, так как крестьянам и так «много тягости».

Особое место на соборе заняли меры по улучше­нию нравственности русского духовенства и повыше-

[319]

нию его авторитета. Монастыри, сосредоточившие к XVI в. в своих руках громадные богатства, зачастую пренебрегали своими прямыми обязанностями по по­мощи нуждающимся, ограничиваясь лишь формальной раздачей милостыни по большим праздникам и растра­чивая деньги на нужды, далекие от чаяний мирян. Так, к примеру, крестьяне Константиновского монастыря по уставной грамоте 1391 г. обязаны были «церковь наряжати, монастырь и двор тынити, хоромы ставити, игуменов жеребей весь рольи орать изгоном и сеяти, и пожати и свезти, сено косити десятинами и в двор ввезти, рыбу бити, и вешний и зимний сады оплетати, на невод ходити, пруды прудити, на бобры им в осен­ние пойти; а на великдень и на Петров день приходят к игумену, что у кого в руках, а к празднику рожь молоти и хлебы печь, солод молоть, пиво варить, на семья рожь молотить, а лен даст игумен в села, и они прядут, сежи и делиневодные наряжают, а дают из сел все люди на праздник яловицу; а в которой село приедет игумен в братщину, и сыпци дают по зобне овса коням игумено-вым».

Ответом на увеличение обязанностей монастырс­ких крестьян стало распространение в XV в., устных сказаний о хождениях по раю и аду, возникших в свя­зи с эпидемией «черной смерти» (чумы), которая в это время опустошила Псков и Новгород. Сказания вос­хваляли благотворителей, не притеснявших «черный» народ, и грозили вечными муками тем, кто отказывал в помощи нищей братии, которая во время великого мора начала XV в. особенно нуждалась в куске хлеба и крове, а равно «обидящим, грабящим и бичем истя-зующим» своих крестьян.

Кроме того, период XIV — начала XVI в. отмечен появлением среди верующих религиозных ересей. В XIV — XV вв. в Новгороде и Пскове возникло движе­ние стригольников. Такое название данная секта полу­чила от прозвища своего основателя псковского дьяко­на Карпа, «художеством стригольника». Главным в стригольничестве стала проповедь нестяжательства, морального самосовершенствования, были оформлены гуманистические требования социального равенства,

[320]

веротерпимости и свободомыслия. На рубеже XV — XVI вв. в Новгороде и Москве действовала ересь жи-довствующих (ее основателем считали еврейского куп­ца). Последние отрицали Новый Завет, требовали де­шевой и праведной церкви, ликвидации монашества.

Начало XVI в. в истории русской церкви отмечено борьбой двух течений — иосифлян (стяжателей) и не­стяжателей. Первые, духовным лидером которых стал Иосиф Волоцкий, резко выступали за сохранение пра­ва церкви владеть землей и крестьянами. Оппонента­ми Иосифа Волоцкого были нестяжатели, во главе ко­торых стоял «великий старец» Нил Сорский (1433 — 1508), который со своими сторонниками выступил против излишеств, говоря: «Возлюби нищету и нестя­жание и смирение». Они считали, что лучше подавать нищим, чем жертвовать церкви. Сам «великий старец» в своем «Предании ученикам» подчеркивал: «Если болен — можно принять милостыню от христолюбцев, но нужное, не лишне».

Крупным представителем и лидером нестяжателей был также Вассиан Патрикеев (1470— 1532), страстно обличавший вырождающееся монашество, увлеченное мирскими интересами и помыслами: «О горе! Увы, преступих заповедия Божия и отец своих учения, села к монастырем емлют и покупают, и владеют ими, и вся злая содеваются в них иноком, противна к заповедем Божиим». Итог противостоянию иосифлян и нестяжа­телей подвел церковный собор 1502 г. Великий князь Иван III поддержал иосифлян, а их оппоненты были вскоре казнены.

Однако сама проблема сохранилась, не случайно в связи с этим на Стоглавом Соборе царь Иван IV обви­нил черное духовенство в неблагочестии, заявив, что некоторые из чернецов постригаются в монахи не для спасения души, а «покоя ради телесного, чтобы браж­ничать». Что являла собою русская церковь после мон­гольского нашествия, ярко живописал сам царь: мона­хи и попы пьянствуют, вдовые попы соблазняют своим поведением, в церквах службы попы и дьяконы без риз проводят, во время службы бранятся и дерутся между собою. В «Стоглаве» ярко живописался вред, наноси-

[321]

мыи пьянством; последнее «есть дверь страстем, скверьнением вождь, блуду делатель, влъны скврьне-ниви, море помыслом, глубина неизреченных нечис­тот, блядословие, смехотворение, нечювьствие, дер­зость, несытство, безболезние душевное, непонимание смертное, безнадежие И отчаяние, иже всех лютей-ши, от него же бывает души падение и ума преступ­ление».

Собор признал, что пьянство наносит наибольший ущерб монастырскому благочестию, и были приняты меры по борьбе с пьянством священников. Так, было разрешено пить умеренно — по 1—3 чаши в день, но не более, так как обычно после трех чаш монахи забы­вали о мире и пили «до пьянства». Запрещалось дер­жать в монастырях водку («горячее вино») и виноград­ные вина («фряжские») — последние, привозившиеся из-за рубежа, по причине их дороговизны. Разреша­лось употреблять всевозможные «национальные» на­питки (брагу, медовуху, квас, наливки и пр.), но только «во славу Божию, а не во пиянство». Кроме того, вво­дился контроль протопопов за поведением рядовых священников, чтобы те «не билися и не лаялися и не сквернословили, и пияни бы в церковь и во святый алтарь не входили и до кровопролития не билися». Кроме того, особое внимание было уделено вопросу выборов священников на местах: «по всем церквам и улицам старостам и уличанам избирать попов и дьяко­нов искусных, грамоте гораздых и житием непороч­ных».

В то же время написать указ против бражничества было нетрудно, куда сложнее оказалось провести его в жизнь. Хорошо известна в данной связи история, при­ключившаяся с игуменом Трифоном, основателем пер­вого в Вятской земле монастыря. Когда Трифон запре­тил стол с вином по кельям, монахи выразили крайнее негодование, стали запирать игумена под замок, бить, а потом и вовсе выгнали из обители.

Наконец, внимание собора было уделено и пробле­ме борьбы с ересями и суевериями. Ради сохранения нравственного здоровья подданных было запрещено заниматься злыми ересями, а именно: «рафли, шесток-

[322]

рыл, воронограй, острономия, задей, алманах, Аристо­тель, Аристотелевы врата и иные составы и мудрости еретические и коби бесовские».

Заботы о нравственном здоровье подданных отра­зились и в «Домострое» (середина XVI в.). Так, в главе «Наказ мужу, и жене, и работникам, и детям, как подо­бает им жить», в частности, отмечалось: «Да самому тебе, господину, и жене, и детям, и домочадцам — не красть, не блудить, не лгать, не клеветать, не завидо­вать, не обижать не наушничать, на чужое не посягать, не осуждать, не бражничать, не высмеивать, не по­мнить зла, ни на кого не гневаться, к старшим быть послушным и покорным, к средним — дружелюбным, к младшим и убогим — приветливым и милостивым, всякое дело править без волокиты и особенно не оби­жать в оплате работника, всякую же беду с благодар­ностью претерпеть ради Бога: и поношение, и укориз­ну, если поделом поносят и укоряют, с любовью при­нимать и подобного безрассудства избегать, а в ответ не мстить. Если же ни в чем не повинен, за это от Бога награду получишь».

Однако на деле многие рекомендации Стоглавого Собора так и остались на бумаге, не получив практи­ческого воплощения. Сама же фигура государя являла собою своеобразную антитезу нравственности: церковь вооружалась против скоморохов и медвежьих довод­чиков, а Иван IV показывал пример пристрастия к этим забавам и любил травить людей медведями. Более того, громадный урон делу общественного благосостояния нанесла и введенная Иваном IV опричнина (1565 — 1572). Для опричников не существовало ничего свято­го: так, во время погрома в Новгородской волости был разломан гроб чудотворца Саввы Вишерского.

Результаты опричнины ужасают: произошло запу­стение деревень центра и северо-запада страны (так, например, в Псковской земле выжила лишь пятая часть населения) — часть крестьян погибла, остальные раз­бежались. К концу XVI в. не обрабатывалось до поло­вины пашни (а в Московском уезде — до 84%). Многие помещики, которым разрешалось «гнать холопов со двора», чтобы тех не кормить, лишившись крестьян,

[323]

вынуждены были нищенствовать. К тому же к разгулу опричнины прибавились голод и эпидемии. Осенью 1570 г. пришла чума, и мор был отмечен в 28 городах. Только в Москве эпидемия уносила до тысячи жизне.й. Один из современников писал: «Впали мы в объядение и в пьянство великое, в блуд и в лихвы, и в неправды, и во всякие злые дела».

[324]