Глава №5 первые исследования по явлениям социальной патологии. Основные итоги развития системы социальной помощи в россии к началу XX века

Ярким свидетельством внимания российского об­щества к проблемам благотворительности стало появ­ление на рубеже XIX-XX вв. исследований, посвящен­ных анализу явлений социальной патологии: нищен­ства, проституции, пьянства, самоубийства.

Надо заметить, что одним из первых, обративших­ся к анализу названных явлений, был И.Г. Прыжов, прославившийся в 1860— 1870-е гг. двумя своими со­чинениями: «История кабаков в России в связи с исто­рией русского народа» и «Нищие на Святой Руси». К сожалению, и сам исследователь был завсегдатаем питейных заведений.

В первом сочинении Прыжов попытался доказать, что истинной причиной распространения пьянства на Руси было «жестокое насаждение» его сверху ради получения государством, помещиками-винокурами и разного рода «откупщиками» огромных доходов. Так, по Отчету департамента неокладных сборов за 1889 г., в России имелось более 150 тыс. кабаков, из которых 102 тыс. спаивали сельское население. Церквей же было в четыре, а школ — в шесть раз меньше. Однако даже в официальном отчете отмечалось, что кабак «представляет собою такой доминирующий источник дохода, от которого обременное огромными расходами государственное казначейство отказаться никак не может».

Более того, те, кто пытался «отучить» народ пить, подвергался гонениям и со стороны церкви, и со сто­роны государства. Примером тому послужила судьба выдающегося русского церковного деятеля XVIII в.,

[588]

воронежского епископа Тихона. В 1765 г. Тихон стал проповедовать отказ от пития; люди, вняв поучениям священника, разбили бочки с вином. Тут же последо­вал донос, что епископ смущает народ, «учит его не пить водки» и тем подрывает казенный интерес. В резуль­тате Тихон был отстранен от управления паствой и отправлен в монастырь. Справедливости ради следует заметить, что впоследствии монах-трезвенник был причислен к лику святых.

В заключение Прыжов доказывал, что никакие уговоры и угрозы не заставят народ бросить пить, а произойдет это «лишь по инициативе народа». Приме­ром тому может служить «трезвенное движение» 1858 — 1859 гг., когда целые деревни и волости бросали пить, чтобы не покупать водку низкого качества по завышенным государством ценам.

В 1899 г. появилась работа И.А. Сикорского «О влиянии спиртных напитков на здоровье и нрав­ственность населения России». В ней автор привел ста­тистические сведения о «внезапных и случайных смер­тях» с 1870 по 1887 гг. За этот период сгорело 16,2 тыс. человек, замерзло 22 тысячи, а «умерло от опоя вод­кой» 84 тыс. чел (эта цифра уступала лишь числу уто­нувших — 124,5 тыс. человек). Отсюда следовал и вы­вод: «Алкоголь есть великий убийца, от него гибнет более человеческих жизней, чем от рук настоящих убийц, чем от яда, чем от зимней стужи, чем от грома небесного!». К физическим последствиям потребления алкоголя И. А. Сикорский относил: 1) усиление забо­леваемости населения,2) возрастание смертности, 3) увеличение числа внезапных смертей, 4) сокраще­ние продолжительности жизни.

Кроме того, Сикорский одним из первых попытал­ся выявить зависимость, используя данные официаль­ной статистики, между уровнем потребления алкоголя и такими явлениями, как половые преступления, смерт­ность детей и самоубийства. Говоря о половых пре­ступлениях, автор отмечал, что в подавляющем боль­шинстве случаев имело место «состояние невмене­ния» у обвиняемых, что указывало на «возрастающую психопатическую болезненность населения». Затем

[589]

И. Сикорский сопоставил по районам России среднее количество потребляемого за год алкоголя (в пересчете на безводный спирт) и статистику половых преступле­ний. Выяснилось, что в столичных губерниях среднее потребление (с 1886 по 1896 гг.) составило 0,77 кг на душу, а численность преступлений — 23,4 случая на миллион населения; напротив, в районах с относительно низким потреблением алкоголя (например, в северных губерни­ях — 0,16 кг) налицо и более низкий уровень преступно­сти на половой почве (11,8 случая на миллион).

Воспользовавшись той же методикой, автор сопо­ставил данные о потреблении спиртных напитков и о смертности детей до 5 лет (в столичных губерниях она составляла 15% от общего числа; в северных — 12%); а также о числе самоубийств (60 и 24 случая соответ­ственно) . Таким образом, потребление алкоголя напря­мую вело к ухудшению нервно-психического здоровья населения, а именно: 1) увеличению числа преступле­ний, 2) понижению нравственности, 3) возрастанию нервных и психических болезней и т. п.

Важность работы И. Сикорского состояла не толь­ко в доказательстве убийственного воздействия пьян­ства на общее состояние морали и здоровья в обще­стве в целом, но и, что немаловажно, в применении сравнительно-статистического метода в исследовании данных вопросов.

Не менее важным направлением в исследованиях становится и изучение причин и сущности такого фе­номена, как нищенство. И. Прыжов в работе «Нищие на Святой Руси» писал: «Нищими на святой Руси на­зывается сословие людей, ничего не делающих и про­мышляющих сбором подаяний Христа ради». По мне­нию того же Прыжова «всякая помощь нищим (мило­стыня) только плодит нищих и с нищими унижает все общество и производит самые уродливые явления в жизни». В то же время автор считал, что само по себе нищенство есть своего рода традиция на Руси, и не останавливался ни на причинах появления этого явле­ния, ни на классификации нищих.

Л. Семилужинский в сочинении «Бродячее насе­ление Сибири», появившемся в 1890-е гг., попытался

[590]

дать классификацию «бродяг». Он выделил пять их видов: «бродяги-работники», «бродяги-нищие», «бродя­ги-воры», «бродяги-обманщики» и «бродяги-монетчи­ки». Такая классификация была несколько наивной; здесь смешивались и вольнонаемные работники, и профессиональные нищие, и обычные уголовники.

Более основательно к проблемам классификации по­дошел А.И. Свирский, составивший в середине 1890-х гг. целый реестр нищенства на основании изучения жиз­ни этих «полупролетариев» и по сводкам петербургс­кой полиции. Он разделил всех нищих следующим образом:

«Христарадники» (попрошайки)	«Охотники» (высший ранг)
1. «Богомолы» (просят милостыню на паперти).	1. «Сочинители» (подают благотворителям просительные письма).
2. «Могильщики» (просят на кладбищах).	2. «Протекционисты» (якобы являются по рекомендации знакомого).
3. «Горбачи» (побираются с сумой).	3. «Погорельцы» (говорят, что, были очень богаты, но пожар уничтожил все их добро).
4. «Ерусалимцы» (якобы совершают паломничество).	4. «Переселенцы» (крестьяне, никогда не видавшие деревни).
5. «Железнодорожники» (просят в вагонах поездов).
6. «Севастопольцы» (утверждают, что были ранены на Крымской войне).
7. «Барабанщики» (стучат под окнами).
8. «Безродники» (бродяги).
9. «Складчики» (берут и деньгами, и натурой: хлебом, яйцами, овощами, старым тряпьем).

А.И. Свирский, поставив перед собою задачу изу­чить жизнь «дна» общества изнутри, облачался в тря­пье и время от времени жил среди нищих Санкт-Пе­тербурга, Ростова и других городов России. По его мнению, до 70 — 80% нищих составляли так называе­мые «профессионалы», для которых попрошайничество было более легким, чем работа, способом заработать на пропитание. Существовали даже своеобразные «шко­лы нищих». В 1892 г. А.И. Свирским была обнаружена

[591]

одна такая «школа», которая содержалась под видом постоялого двора неким Осипом Черным. Заведение находилось за Серпуховской заставой, в чайной тайно торговали водкой, тут же были харчевня и «клоповник» (ночлежный дом). Осип Черный укрывал убогих от полиции, изымая у постояльцев значительную часть выручки и богатея день ото дня.

Не лучшей оказывалась ситуация и в других горо­дах империи. Журнал «Трудовая помощь» в 1898 г. отмечал: «По данным московских городских попечительств, нищенки Москвы собирают в день около 70 копеек. А так как в Москве уже в 1889 г. было свыше 3500 лиц, живущих пособием, то с полной вероятно­стью можно допустить, что только на одних нищих москвичи расходуют много больше миллиона рублей».

А. Левенстим в работе «Профессиональное нищен­ство, его причины и форма» (изданной в Петербурге в 1899 г.) дополнил список «профессий» тогдашнего нищенства: 1) женщина с «больным ребенком» (иногда вместо ребенка полено); 2) собирающие «на погребе­ние младенца» (с гробиком в руках); 3) собирающие «на приданое невесте»; 4) собирающие «по слабости здо­ровья ввиду выписки из больницы»; 5) «калеки» и «сле­пые»; 6) собирающие «на угнанную или павшую ло­шадь»; 7) собирающие «на билет для возвращения на родину»; 8) «благородные, потерпевшие за правду»; 9) «бывшие» купцы, студенты и пр.; 10) шарманщики, музыканты, дети с «ученым барсуком». Затем Левен­стим горько добавил: «В этом перечне не исчерпаны все виды нищенских просьб, так как нищая братия, приноравливаясь к общему прогрессу и к интересам дня, постоянно изобретает новые формы попрошайни­чества».

Обращаясь к другому аспекту в изучении пробле­мы нищенства — к причинам его появления и суще­ствования, — А. Левенстим отмечал, что «не только отсутствие призрения, но даже существующие поряд­ки или прямые указания закона служат нередко источ­ником нищенства и причиной его усиления». Отсюда выводились «основные» и «временные» экономичес­кие причины нищенства.

[592]

«Основные» причины: 1) «безотрадное положение» отечественного призрения, что являлось, при всех запретах, косвенным попустительством нищенству; 2) «ссылка на поселение» или переселение при невоз­можности найти работу; 3) «высылка из столиц на родину» или в другие места нищих, бродяг и отбывших тюремный срок.

«Временные» причины: 1) обеднение крестьянских хозяйств, отсутствие ремесел и кустарных промыслов; 2) обезземеливание и отрыв крестьян от земли; 3) от­сутствие заработков; 4) переселение массы народа из деревни в города и фабричные центры; 5) постоянная и сезонная безработица.

После анализа экономических причин А. Левен­стим обратился к причинам этнографическим и быто­вым. К числу первых автор отнес «те народности, ко­торые дают крупный процент нищих». А именно: цы­ган («все бродяги и все нищие»), башкир и коми-зырян (в Пермской губернии), татар (в Саратовской губернии), карелов (в Тверской губернии). Все эти народы, по мнению автора, «тунеядцы, стоящие в стороне от вся­кого серьезного дела», нищенствующие «по беспечно­сти и лени». К числу «бытовых» причин были отнесе­ны «обычаи и мировоззрения крестьян, мещан и куп­цов», способствующие распространению нищенства. «Добросердечие» и привычка подавать милостыню пре­вратили нищенство в выгодную профессию, необреме­ненную тяжелым трудом.

Е. Максимов в работе «Происхождение нищенства и меры борьбы с ним» (СПб., 1901) отнес те причины нищенства, на которые указывал Левенстим, к одной большой группе «социальных» причин, порождаю­щих нищенство, выделив еще две группы, а именно: . 1) причины «индивидуальные и моральные» (старость, убожество, «калечество», неожиданная или временная утрата трудоспособности и т. п.) и 2) причины «семей­ные» («слабость» семьи, то есть несоответствие между числом трудоспособных и едоков; семейные разделы и раздоры; смерть, болезни, отказы от поддержки со стороны членов семьи и т. п.).

[593]

Четыре группы причин, порождающих професси­ональное нищенство, выделил И. Мещанинов в своем докладе «О нищенстве в России и способах борьбы с этим явлением» на съезде деятелей по общественному и частному призрению (1910): экономические, этног­рафические, исторические и бытовые.

И. Мещанинов выделял и четыре разряда нищих: 1) впавшие в убожество от стечения несчастных обсто­ятельств (сиротство, старость, болезнь) и неспособные к труду; 2) впавшие в убожество по тем же обстоятель­ствам, но трудоспособные, лишь не имеющие возмож­ности найти работу; 3) способные к труду, не желаю­щие работать «по лености», превратившие нищенство в ремесло; 4) случайные или временные нищие, постра­давшие от непредвиденных несчастных обстоятельств (просрочившие по неграмотности паспорт и потому лишившиеся работы; находящиеся вдалеке от дома и лишившиеся почему-либо денег и т. п.).

Не менее любопытным представляется выделение Мещаниновым и так называемых «нищенских гнезд» в России. Среди последних выделялось, например, село Клепени Смоленской губернии (село было сожжено дот­ла французами в 1812 г. и все население пошло по миру, прося милостыню; промысел оказался настолько выгод­ным, что и спустя 100 лет поселяне все еще занимались тем же). В селе Шувалове Московской губернии нищен­ство было организовано еще более «правильно»: по окон­чании полевых работ «шувалики» поголовно отправля­лись на промысел. Последний проводился в три этапа: с 6 августа по 1 октября отправлялись в Тульскую и Воро­нежскую губернии, где просили «на неурожай и градо-битье»; с 15 ноября по начало марта— в Польшу, При­балтику и Финляндию, где просили «на погорелое»; с середины мая по конец июня — в Петербург и Москву под видом монахов и «странников», совершающих па­ломничество в Святую землю. В Пензенской губернии нищенством занималось сразу несколько деревень, из­вестных, под названием «колуны». Кроме того, что зани­мались нищенством сами (в надлежащих костюмах: мо­нашеских рясах, солдатских шинелях, рваных кафтанах), 584 «колуны» еще и нанимали на работу посторонних.

[594]

Несколько иначе к анализу русского нищенства подошел А. Бахтиаров в работе «Босяки: очерки с на­туры» (СПб., 1903). Отказавшись от попыток выделить «профессии» нищенства, автор описал несколько ус­тойчивых видов и приемов попрошайничества, приме­нявшихся по всей России:

1. «На паперти». Это был самый невинный и безо­ пасный способ, так как обычно полиция не трогала нищих у церквей и на кладбищах. Места эти всегда занимались самыми отпетыми старыми нищими, без­ жалостно изгонявшими конкурентов.

2. «Стойка» — пребывание на постоянном месте в городе при скоплении народа, но вдали от полицейс­ких глаз. Прием требовал знания человеческой психо­логии и наблюдательности, так как в зависимости от пола, возраста и внешнего вида прохожего приходи­лось импровизировать, прося то на ночлег, то на хлеб, то на лечение.

3. «Ход» — движение по городу или железнодорож­ным пригородным вагонам. «Ходоки» делились на «су­хих», презиравших брать не деньгами, и «савотейщиков», берущих хлебом. В последнем случае скромность просьбы — «кусок хлеба, Христа ради» — и внешне опрятный вид просившего приносили желаемый эф­фект. «Савотейщик» не имел облика ординарного ни­щего — убогого, в рубище и зловонного. Это подкупа­ло: видно было, что вполне порядочный человек вре­менно попал в затруднительное положение и нуждается в поддержке. Хитрость же заключалась в длинном пальто «савотейщика», имевшем огромные внутренние карманы, куда помещалось полтора пуда хлеба. По мере сбора он раздувался, как пузырь, а на улице его трудно было заподозрить в побирушестве. Собранную «пошлину» продавали в ночлежные столо­вые или хозяевам скота в пригородах.

4. «Сесть на якорь» — просить милостыню, сидя на голой земле, зимой на снегу, часто притворяясь калекой. Это требовало известного артистизма. Способ доходный, но опасный — можно было легко попасть в руки городового.

[595]

5. «Круговая» — сбор милостыни в субботу, когда нищие обходили лавки. «Суббота — праздник нищих», говорили они сами. И если в этот день лавочники по старорусскому обычаю не отказывали в подаянии, то в другие дни нищие могли услышать: «Бог подаст! У нас по субботам подают!».

6. «Стрелять по знакомым местам» — совершать планомерный обход домов состоятельных граждан, уже известных своей благотворительностью. Обычно «стре­ляли» вдвоем: один в «спецодежде» (без рубашки, в пиджаке в заплатах на голое тело, в рваных ботинках) входил в контакт с хозяином дома. Второй ждал где-нибудь за углом с мешком, в который набивалась добыча (обычно старая, но добротная одежда). Вечером одежда продавалась старьевщикам, специально для этой цели собиравшимся у дверей ночлежек.

По-иному подошел А. Бахтиаров и к типологии нищих, выделив, исходя из психологических мотивов нищенской деятельности, 6 разрядов, присоединив к ним и возможные практические меры уничтожения нищенства:

1. Лица «злой воли», «притворного лукавства», вполне сознающие безнравственность своей деятель­ности, но продолжавшие бы заниматься обманным промыслом даже при возможности жить честно (от трети до половины всего состава нищих). Меры про­филактики этой группы только карательные.

2. Лица, не вполне сознающие аморальность обма­на и занимавшиеся им «бессознательно» и доброволь­но. Они продолжали бы им заниматься при объектив­ной возможности жить иначе. Вполне вероятно, что мягкая система мер принудительного труда, мораль­ное воспитание, простое человеческое понимание спо­собны были вырвать их из нищенской среды.

3. Лица, не сознающие позора нищенства и обма­на, с ним связанного, вследствие своего «воспитания» улицей, нравственной деформации и физического вырождения. Часто это нищие во втором и третьем поколении, иногда калеки. Для этих людей, по мнению А. Бахтиарова, нужны не тюрьмы, а богоугодные заведения, приюты и лечебницы.

[596]

4. Лица, которые побирались по постороннему внешнему давлению как ситуационному (неудачи, дра­мы, скверные обстоятельства жизни), так и персональ­ному (например, когда глава семьи принуждал жену и детей собирать подаяние или подрядчик эксплуатиро­вал наемных нищих). Как правило, подобные люди болезненно сознавали пагубность своего положения. Им необходимо было помочь «встать на ноги» серией организационных мер — личных, общественных и го­сударственных.

5. Лица, руководствовавшиеся религиозными по­буждениями и оценивавшие сбор милостыни как дело, «угодное Богу». Часто среди них встречались палом­ники в святые места и бывшие состоятельные люди, решившие жить по правилу: «Раздай имущество свое и по Мне гряди». Нищенство по религиозным моти­вам, по мнению А. Бахтиарова, можно было уничтожить, только создав иные условия народной жизни и быта, подняв уровень общего образования и самосознания народа, распространения убеждения, что значение молитвы зависит не от места ее произнесения, а от искренности и силы.

6. Лица, глубоко убежденные в своем жизненном праве на подаяние, не замечавшие, что оно несообраз­но с человеческим достоинством. Обычно это глубокие старики и старушки, надеявшиеся под конец жизни получить своеобразный пансион и отдых от забот и труда. Такое нищенство становилось следствием неже­лания общества заниматься проблемами обеспечения старости. Средством к уничтожению такого рода ни­щенства могло стать создание сети богаделен и лечеб­ниц для престарелых.

Исследователи рубежа веков останавливались так­же и на факте уникальности русского нищенства, со­здавшем свою своеобразную субкультуру. Так, А. Бахтиаров приводил в пример откровения одного из ни­щих в ночлежке, мировоззренчески объяснявшем собственное бродяжничество и нищенство: «Счастья нет на земле, а есть покой и движение. Я избрал пос­леднее, а потому странствую по белу свету, пока ноги таскают... Все движется на свете, и солнце, и звезды, и

[597]

земля, на которой мы живем. А камень лежит на месте и обрастает мхом».

В то же время «вольность» нищих имела негатив­ный характер, была полной противоположностью сво­боде. Нищие были бесполезны не только для других, но и самим себе, ибо неспособны были на самопомощь, что прежде всего отражалось на их лицах, которые навсегда приобретали жалкий «просительный» харак­тер. Сотрудники комитетов нищеты обращали внима­ние на то, что подавляющая часть их клиентуры выде­лялась забитым видом, чрезмерной худобой и апатич­ным, безжизненным выражением лица, чему следовало и соответствующее прагматическое обоснование: «Чем человек безобразнее, тем больше господа подают».

Накопление сбережений нищими сводилось к обычному скопидомству, закреплявшемуся сведением всех своих личных потребностей к минимуму, хотя иногда в печати мелькали сообщения о скандально богатых свадьбах нищих. Однако, даже став матери­ально богаче подавляющего большинства подлинных нищих, скопидомы так и оставались на обочине жиз­ни, частью «дна». Мужчины, как правило, свои доходы пропивали, хотя и находили силы для некой солидар­ности, проявляя «дух товарищества», в силу которого они часто мстили за напрасно обиженного. Женщины, накопив деньжат, иногда давали их под проценты, постоянно увеличивая капитал. Мысли же о позитив­ном вкладе капитала в какое-либо «дело» или в воспи­тание собственных детей не возникало.

Обреченность и отчуждение нищих находили себе место в создании особого языка, понятного только им. Жаргон здесь выполнял двоякую функцию: создавал особую группу, превращая человека в «своего», и уси­ливал социальную изоляцию, проводя границу двух миров — официального и «дна». Их словесное творче­ство перекликалось с уголовным, часть терминов и песен были общими. Встречались и региональные ва­риации: московские нищие употребляли словечки, не известные киевским или ростовским, и наоборот. Но был и общепринятый жаргон, подавляющую часть которого составляли смысловые перевертыши (напри-

[598]

мер: городовой— «фараон», переодетый полицейс­кий — «паук», табак — «смолка» (отсюда курить — «смолить»), часы — «бочонок», ботинки — «коты», спич­ки— «зайчики», деньги— «сор», паспорт— «бирка», кошелек — «шмель», игра в карты — «чтение святцев», нары — «шхеры», сидеть в заключении — «париться», просить подаяние — «звонить», «стрелять» и т. д.).

Имелись и подлинные филологические изобрете­ния: так, «лататы задать» или «нарезать» означало скрыться от погони, «куклим» — купленный чужой паспорт, «напехтериться»— наесться, «этап ло­мать» — быть высланным к месту прописки, «шмон» — обыск, «гоп» — пребывание в ночлежке, «грызть окно» — просить подаяние. Говорили в любопытном ритме — быстро тараторя, проглатывая общеупотреби­тельные слова и медленно произнося изобретенные. Непосвященным вообще нельзя было понять о чем идет речь. Не случайно в качестве одной из мер по борьбе с нищенством предлагалось создать особые отряды полиции, знакомые с нищенским языком.

Не скупились обитатели «дна» и на самоаттеста­ции— «праздное сословие», «нищая братия», «босая команда», «золотая рота», «нищеброды», «работнички рукопротяжной фабрики». В Москве в начале XX в. своеобразным «культурным» клубом нищих и босяков стала дешевая столовая при ночлежке, открытой город­ской думой. Здесь можно было услышать популярные песни нищих: «Песнь бродяги», «Бродяга, судьбу про­клиная...». Известностью пользовался поэт-босяк Иван Бурда, ставший автором песен, расходившихся в руко­писных листках и исполнявшихся в ночлежках и «ма­линах»: «Песнь вора», «Серая свита», «Вяземские гро­милы», «Песнь арестанта», «О палатах графа Морков­кина» и др. В песнях сочетались, с одной стороны, бахвальство и завышенная оценка собственной хитро­сти и ловкости, а с другой — тоска по другой жизни и сентиментальная жалость к собственной судьбе.

К проблемам самоубийств на рубеже веков обра­тились такие исследователи, как А. Лихачев и В. Бех­терев. А.В. Лихачев в работе «Самоубийство в Запад­ной Европе и Европейской России» (СПб., 1882) попы-

[599]

тался выделить основные мотивы самоубийства, а именно: 1) душевные болезни; 2) пьянство; 3) матери­альные невзгоды (бедность, денежные потери, потеря места и т.п.); 4) «утомление жизнью» («жизнь в тя­гость», «тоска по родине»); 5) различные «страхи» — перед военной службой, взыскания по службе, прова­ла на экзамене и т. п.; 5) горе, жестокое обращение и обиды; 6) физические страдания; 7) стыд и страх нака­зания (страх перед судом, перед раскрытием преступ­ления и т. п.); 8) «любовь» (ревность, несчастная лю­бовь, внебрачная беременность).

Одновременно Лихачев отмечал, что «покушавши­еся на самоубийство редко выскажут истинный мо­тив своего поступка». Так, в 1871 г. московский кре­стьянин в нетрезвом виде бросился в реку и, будучи вытащен, привел мотив — потеря денег; по вытрезвле­нии же заявил, что ничего не помнит; в январе 1872 г. в пьяном виде повесился кучер; его успели вытащить, по вытрезвлении тот заявил, что ничего не помнит, а через три дня вновь повесился (уже насмерть). Надо заметить, что в начале 1880-х гг. по России прокатилась целая «эпидемия самоубийств» (при том, что са­моубийство отнесено христианством к ряду смертных грехов). Так, например, осенью 1881 г. в Оренбургс­ком учительском институте сразу два воспитанника попытались свести счеты с жизнью: первый — из-за «утомления жизнью»; второй — от «несчастной люб­ви».

В 1912 г. появилась работа В.О. Бехтерева «О при­чинах самоубийства и возможной борьбе с ними», где автор попытался связать сами факты суицида с таки­ми явлениями современной жизни, как резкое ухудше­ние условий жизни, финансовое разорение, оторван­ность от родного очага, расслоение в обществе, пьян­ство, влияние личных мотивов, политические события, религиозные мотивы, доступность яда, действие аф­фекта, наконец, предрасположенность к самоубийству (меланхолия, ипохондрия, неврастения и т. п.).

Еще одним направлением в исследованиях стало изучение такой проблемы, как проституция, вопросов ее возникновения и функционирования. В этой связи в

[600]

научной литературе рубежа веков образовались две основные школы — антропологическая и социологичес­кая.

Первая, антропологическая, школа, находясь под влиянием воззрений итальянского психиатра и крими­налиста Ч. Ломброзо, настаивала на существовании женщин, генетически обреченных на постоянное про­воцирование проституции. Одним из первых, кто об­ратился к этому вопросу, стал пионер российской на­учной венерологии В. Тарновский («Проституция и аболиционизм». СПб., 1888).

Именно на вопросе «биологических и физических признаков вырождения» проституток остановился В. Тарновский. Так, по его мнению, «главные размеры черепа, каковы переднезадний и большой попереч­ный, у проституток меньше, чем у сельских работниц и еще менее, чем у женщин, занимающихся умствен­ным трудом. Одновременно с этим, лицевые размеры, скулы и нижняя челюсть наоборот у проституток ока­зываются больше, чем у других категорий женщин. Преобладание лицевых размеров над головными ука­зывает на меньшее совершенство типа у людей одной и той же расы; между тем как меньшая величина раз­меров переднезаднего и большого поперечного дает возможность заключить и о меньшем объеме мозговых масс у сказанных лиц, — меньшем объеме, идущем в ущерб как умственному развитию, так и нравственной стороне проституток». Были выделены и так называе­мые «физические признаки вырождения», в том числе: неправильности зубных дут, атрофия резцов, аномалии ушей, асимметрия лица и т. п.

По мнению В. Тарновского, у «прирожденных» проституток отмечался целый набор общих признаков вырождения, как чисто биологических, так и психоло­гических, а именно: таз напоминал мужской, развитые лобные пазухи, тучность, волосатость по всему телу, преждевременная половая зрелость, неправильности менструаций, ничтожная плодовитость, аномалии реф­лексов, ничтожное умственное развитие, притупление органов чувств, бедный эмоциональный мир, наслед­ственный алкоголизм, погашенное материнское чув-

[601]

ство, отсутствие стыдливости и альтруизма, лживость,, тщеславие, нерасчетливость, моральная неразвитость и т. п.

Отсюда следовал и не менее любопытный вывод: «Тип проститутки, как тип прирожденно-порочного человека, существовал, существует везде и всюду, и везде по основным формам был одинаков». Основную массу таких проституток давал класс трудящихся де­ревенских женщин, где доля физических признаков вырождения равнялась 14%; у интеллигентных женщин она была равна 2%. Помимо «прирожденных прости­туток», с которыми уже ничего не поделаешь, имелись и «совращаемые в проституцию», за вызволение кото­рых и следовало обществу бороться.

Здесь следует оговориться, что подобные рассуж­дения и выводы не были редкостью для второй поло­вины XIX в., когда вполне серьезно доказывалась на основании объемов головного мозга меньшая предрасположенность женщины к умственному труду и к обу­чению. Исходя из положений антропологической шко­лы, социальные причины (экономические, бытовые и др.) лишь накладываются на антропологический фун­дамент, могут порождать к жизни «случайных» прости­туток, но никак в целом не влияют на основную массу проституции.

Вторая, социологическая, школа привлекла к себе внимание гораздо большего числа отечественных ис­следователей, считавших, что ничто так не способству­ет проституции, как безысходная материальная нужда и законодательная необеспеченность прав женщины на рынке труда.

Так, В.П. Окороков («Возвращение к честному тру­ду падших девушек». М., 1888) обратил свое внимание на проблемы организации проституции в России, ког­да она становится «настоящей отраслью промышлен­ности». В этих случаях имеются как «покупатели това­ра» (хозяева публичных домов), так и его «продавцы» (сутенеры — мужчины-«маккавеи» и женщины-«нянь-ки»). Попавшие в сети названных «ловцов» уже не могут вырваться из притонов («попадают в настоящую О02 тюрьму и делаются полными рабынями своего хозяи-

[602]

на»). Хотя исследователь и признавал в качестве од­ной из причин проституции «аномалии в строении отдельных органов тела и головы», однако ведущими все же он считал экономические (угроза вымирания рода, когда проститутка становилась единственной кормилицей многочисленной семьи) или бытовые (пьянство одного или обоих родителей) причины.

Проблемам истории проституции в России и со­временному ее состоянию были посвящены работы И. Приклонского («Проституция и ее организация». М., 1903) и Д. Бородина («Алкоголизм и проституция». СПб., 1910). И. Приклонский выделил три вида проституции: 1) «гостеприимная», оставшаяся в России как своего рода пережиток крепостного права, когда в ряде име­ний даже существовали помещичьи «гаремы» и устра­ивались «оргии»; 2) «религиозная» (например, у хлы­стов, а также как пережиток языческих верований — так называемые «вечерницы» на Украине или празд­ник Ивана Купалы); 3) гражданская (организованная в публичных домах и неорганизованная, уличная прости­туция).

Касаясь причин проституции, Д. Бородин выделил множество мотивов: «начала пьянствовать», «бедность и безработица», «по глупости», «оставленалюбовником без средств», «легче работать», «от стыда, лишившись невинности», «соблазнили», «собственное желание» и т. п. Однако главная причина, по мнению Бородина, одна — социальные и экономические тяготы жизни.

Наиболее фундаментальные исследования были проведены на рубеже веков известным русским иссле­дователем П.Е. Обозненко («Поднадзорная проституция Санкт-Петербурга по данным врачебно-полицейского комитета и Калинкинской больницы». СПб., 1896). Опросив несколько тысяч столичных проституток, П.Е. Обозненко сделал вывод, что основными причи­нами проституции являлись безработица, неимение средств для лечения, материальная нужда и т. п.

Другой исследователь, Б. Бентовин, в работе «Тор­гующие телом» (СПб., 1909) остановился на континген­те «домов терпимости», выделив четыре основные ка­тегории: 1) постоянные посетители; 2) мужчины, прида-

[603]

ющие большое значение врачебному контролю; 3) инер­тные мужчины, которым «нет охоты бродить по ули­цам и вступать в торг с женщинами»; 4) случайные посетители, чаще попадающие в публичный дом по пьянке.

Приверженцы социологической школы пришли к целому ряду важных для научного изучения проблем предотвращения проституции выводам, а именно:

1. проституция находится в обратном отношении к числу браков и увеличение числа проституток вызывается падением жизненного уровня населения;

2. социальные бедствия и экономические кризисы, массовый голод и неурожаи влекут за собою увеличение уровня проституции;

3. состав проституток постоянно обновляется, причем увеличение их числа часто связано с общим рос­ том мужского населения.

Итак, На рубеже XIX — XX вв. российские исследо­ватели обратились к изучению целого ряда проблем, связанных с вопросами социальной патологии и асо­циального поведения. Чертами специальных исследо­ваний стали: попытки комплексного анализа явлений социальной патологии через определение причин, мотивов и основных факторов, обусловливающих су­ществование данных явлений; стремление к более подробной классификации явлений социальной пато­логии и выявлению способов борьбы с ними; попытки использования в анализе достижений медицины, со­циальной психологии, психодиагностики, а также ме­тодов сравнительно-статистического анализа.

Обсуждал вопросы, связанные с борьбой с нищен­ством, пьянством, проституцией и т. п., и I съезд рус­ских деятелей по общественному и частному призре­нию в марте 1910 г. Основным выводом съезда стала констатация того факта, что явления социальной пато­логии суть явления не индивидуального, а социально­го порядка. Потому и исчезнуть они могли лишь при «коренном переустройстве современного социально-экономического порядка. Они — не болезнь, а лишь симптом болезни. Болезнь — в капиталистической орга­низации общества».

[604]

Основные итоги развития системы социальной помощи в России к началу XX века

1. В период государственной благотворительности социальная работа как вид социальной помощи насе­лению достигает новой ступени развития. Появляется и развивается законодательство, регулирующее взаи­моотношения государства и нуждающихся в помощи различных групп населения.

2. Государственная благотворительность в России в XVIII — начале XX вв. прошла два основных этапа. Первый — весь XVIII век и первая половина XIX в., когда господствует официальная государственная система призрения при общем недоверии как к общественной, так и к частной благотворительности. Второй – с середины XIX в. до начала 1900-х гг., когда государствен­ная система призрения переживает серьезные трудно­сти и кризис и заметно оживление интереса общества, частных лиц и церкви к вопросам попечения о нужда­ющихся. Однако тесного сближения и объединения усилий государственных, общественных и частных бла­готворительных учреждений не произошло.

Определенные итоги развития дела призрения в России во второй половине XIX в. были подведены и в статистическом справочнике «Благотворительные уч­реждения Российской империи». Этот четырехтомный труд был составлен на основе опроса, проведенного в 1896 г. на Всероссийской художественно-промышлен­ной выставке в Нижнем Новгороде комиссией по орга­низации и устройству выставочного отдела Ведомства Учреждений императрицы Марии, 18 августа 1896 г. этот сборник был благосклонно принят Николаем II, который дал указание подготовить новое издание с уче­том последних данных, которое увидело свет в 1900 г.

Четырехтомный труд был составлен под редакци­ей тайного советника А.А. Тулубьева, при участии чи­новников Мариинского ведомства Н.С. Постникова, И.И. Даниловского, A.M. Бегера, Н.И. Бурухина и Е.Е. Лисогорского. В подготовке и написании общих вы­водов принимал также участие преподаватель Алексан­дровского лицея В.В. Степанов, которым были состав­лены картограммы и диаграммы.

[605]

В первом томе сборника помещены общие выводы, сводные таблицы, список учреждений, графические материалы; во втором — данные о благотворительных учреждениях 48 губерний европейской части России; в третьем — об учреждениях Прибалтики, Польши, Финляндии и Кавказа; в четвертом— о благотворитель­ных обществах и заведениях сибирских и среднеази­атских губерний и областей.

Благотворительные заведения и общества были разделены на две категории: для детей и для взрослых. Заведения для детей также подразделялись на две группы:

1. Заведения для призрения и воспитания малолет­них и несовершеннолетних:

• дома воспитательные, сиротские и призрения де­тей;

• ясли и колыбельни;

• приюты исправительно-воспитательные;

• приюты для детей-калек, слабоумных и паралити­ков;

• убежища, детские сады.

2. Заведения дешевого и бесплатного обучения:

• школы и училища общеобразовательные (то есть элементарные, начальные, приходские, воскрес­ ные, народные, приготовительные и т. п.);

• школы и училища специальные (то есть ремеслен­ные, профессиональные, рукодельные, техничес­кие, рисовальные, врачебные для глухонемых и сле­пых и т. п.).

В группу учреждений для детей были внесены лишь те, которые являлись специально благотворитель­ными, то есть оказывали помощь бесплатно или за умеренную плату. В итоге на 1 января 1899 г. было зарегистрировано в Российской империи 14854 благо­творительных учреждения, в том числе 7349 обществ и 7505 заведений. Территориально они распределялись следующим образом: 10934 — в европейской России; 1359 — в Прибалтике; 914 — в Польше; 383 — в Сиби­ри; 274 — на Кавказе и 141 — в Средней Азии.

В европейской части России по количеству учреж­дений на каждые 100 тыс. жителей распределение было

[606]

неравномерным. На первом месте шли Санкт-Петер­бургская (62), Тульская (56), Московская (49) губернии. Уральские губернии занимали следующие места: Пермская — 11-е место (14 заведений на 100 тыс. че­ловек). Вятская — 27-е (7 заведений на 100 тыс. чело­век). Уфимская — 45-е (5 заведений на 100 тыс. чело­век) и Оренбургская — 47-е место (4 заведения на 100 тыс. человек). Из всего числа благотворительных учрежде­ний 35,5% находились в губернских и областных горо­дах, 64,5% — в уездных городах, заводских поселках и в сельской местности.

Министерства и ведомства, в ведении которых состояли благотворительные учреждения, делились на две группы: 1) ведомства, выполнявшие исключитель­но и преимущественно благотворительные задачи; 2) ведомства, не имевшие специального благотвори­тельного назначения. К числу первых, представлявших собою главные центры благотворительности в России, относились Ведомство Учреждений императрицы Ма­рии Федоровны, Российское общество Красного Кре­ста, Императорское Человеколюбивое общество, Попе­чительство о домах трудолюбия и работных домах императрицы Александры Федоровны.

Наибольшее количество учреждений второй груп­пы состояло в ведении Министерства внутренних дел, а именно 49% от общего их числа, в том числе 5596 частных обществ и заведений, 518 сословных учреж­дений, 510 городских и 147 земских. Ведомству право­славного исповедания принадлежало 24%; остальные учреждения находились в ведении министерств юсти­ции, финансов и др.

III. К началу XX в. в России складывается более или менее стройная структура обществ и благотворитель­ных учреждений различных типов:

1. Общества: Императорское Человеколюбивое обще­ство; общества попечения о тюрьмах, вспомоществования учащихся, посещения бедных, попече­ния о раненых и больных, дешевых и бесплатных квартир, в пользу славян и т. п.

2. Ведомства и попечительства: Ведомство Учрежде­ний императрицы Марии; Попечительство о домах

[607]

трудолюбия и работных домах; Алексеевский Глав­ный комитет и др.

3. Богадельни: богоугодные заведения различных наименований (собственно богадельни, особые во­енные богадельни, убогие дома, убежища и др.).

4. Детские учреждения: приюты, воспитательные дома, бесплатные школы, исправительные учебные заведения, приюты и училища для больных детей (слепых, глухонемых, увечных).

5. Приказы общественного призрения: сеть благотво­рительных и воспитательных заведений (богадель­ни, приюты, больницы, школы и т. п.).

6. Приюты: ночлежные приюты, приюты для служа­щих, магдаленские убежища, вдовьи дома.

7. Трудовая помощь: дома трудолюбия, работные дома, земледельческие и рабочие колонии, тюремные патронаты и др.

8. Общественное питание: народные кухни, народные (бесплатные или дешевые) столовые, пекарни.

9. Врачебная помощь: бесплатные и дешевые больни­цы, лечебницы для приходящих, бесплатные апте­ки.

IV. К началу XX в. в России начинает разрабаты­ваться методология подхода к социальной помощи. Появляются первые научные исследования по пробле­мам социальной патологии, формы организации и контроля нуждающихся в помощи по территориальному принципу, дифференцированный подход к категориям призреваемых и развитие принципа «трудовой помо­щи». Важной чертой данного периода стало зарожде­ние профессиональной помощи и появление профес­сиональных работников. Имелись различные курсы, ставшие началом обучения кадров для социальных служб (например, при «Обществе содействия физичес­кому развитию», которое организовывало игры и про­гулки детей в аллеях Александровского парка, функ­ционировали специальные курсы для подготовки руководителей игр и физических упражнений).

V. На рубеже веков появляется в России и такая форма социальной помощи, как «социокультурная ани­мация». В 1885 г. в Петербурге было основано «Обще-

[608]

ство устройства народных развлечений». Оно прово­дило «трезвые и дешевые» спектакли, народные гуля­ния, концерты, танцевальные вечера. За 20 лет своего существования в заведениях Общества (чайные, чи­тальни, танцевальные залы) отдохнуло около 850 тыс. человек. При этом, по полицейским сводкам, ни разу не возникло никаких происшествий, «требовавших энергичного вмешательства полиции».

Таким образом, к началу XX в. система государ­ственной, общественной и частной благотворительно­сти в России находилась на подъеме — на стадии по­степенного законодательного оформления, централи­зации деятельности и дальнейшей специализации в работе различных благотворительных заведений.

Контрольные вопросы к разделу:

1. Какие черты были присущи функционированию приказов общественного призрения в первой по­ловине XIX в.? Почему приказы были не в состо­янии обеспечивать потребности развития благотво­рительности?

2. В чем значение Земского и Городового положений для реформирования системы государственной благотворительности?

3. Каковы основные сферы земской благотворитель­ности?

4. Какие решения были приняты на съездах по об­щественному призрению в начале XX в.?

5. Каковы основные тенденции в развитии обще­ственной благотворительности в XIX в.?

6. Какие виды частной благотворительности можно выделить? В чем значение деятельности П.П. Помиан-Пезаровиуса, Ф.П. Гааза и В.Ф. Одоевско­го?

7. Каковы основные сферы частной благотворитель­ности во второй половине XIX в.? Какое место в общественном и частном призрении заняли рус­ские женщины?

8. Какие черты были характерны для церковной бла­готворительности во второй половине XIX в.? По-

[609]

чему приходские попечительства не способствова­ли делу активизации церковного призрения в Рос­сии?

9. В чем отличительные особенности домов трудолю­бия?

10. Какие черты присущи первым исследованиям по проблемам социальной патологии в России?

11. Каковы основные итоги периода государственной благотворительности?

[610]