Глава №5 дальнейшая борьба с нищенством. Создание системы работных домов. Благотворительные школы

В условиях, когда церковь перестает заниматься благотворительностью, уступив свое место городам (общинам) и государству, для целей благотворительно­сти были установлены специальные налоги, собира­лись пожертвования, поощрялись дарения, появлялись призывы отказывать средства по завещанию. Так, на­пример, в Любеке было даже принято решение о том, что всякое сколько-нибудь значительное завещание должно содержать пункт в пользу лиц, находившихся на попечении города.

Распространение также получила чеканка особых благотворительных денег, получивших обобщенное название «альмозенгельд», для подаяния бедным и неимущим. Например, в Нюрнберге в 1529 г. это мед­ная монета с надписью на оборотной стороне «Хлеб бедных», в Англии в XVI — XVII вв. так называемые «чет­верговые деньги» в виде серебряных пенни) которые раздавались нищим в Великий четверг и т. п.

В то же время появление налогов, направленных на призрение, и рост числа пожертвований ничего общего уже не имело с милосердием как таковым. Возникло убеждение, что убогий и нищий — суть ре­зультаты царящего в обществе беспорядка и одновре­менно помехи, не позволяющие восстановить порядок. Отсюда вывод — не может быть и речи о том, чтобы возвеличивать нищету, протягивая ей руку помощи, ее следует попросту уничтожить.

Поначалу дело свелось даже к физическому унич­тожению нищих и бродяг. Так, в Англии, на протяже­нии XIV— XVII вв. шло оформление уголовного законо­дательства. Сложилось деление всех преступлений на

[286]

три группы: измена, фелония и мисдиминор. В число относимых к измене преступлений входили: наруше­ние долга верности королю («великая измена») или долга верности подчиненного человека своему госпо­дину, сопряженное с убийством («малая измена»). Сюда же относились преступления против государ­ственной безопасности (подстрекательство к мятежу, переход на сторону врага, создание незаконных сбо­рищ с целью учинения беспорядков и др.). К числу фелоний относились такие преступления, как тяжкое и простое умышленное убийство, проникновение в чужой дом с целью совершения убийства, похищение имущества, поджог и насильственное проникновение в чужой дом. Мисдиминор развился из правонаруше­ний, влекших лишь взыскание причиненного ущерба в административном порядке (обман при сделке, мо­шенничество и др.).

На рубеже XVI — XVII вв. принимаются жесточай­шие меры по борьбе с нищенством и бродяжничеством в так называемом «кровавом законодательстве» коро­левы Елизаветы I (1558 — 1603). К бродягам относились безработные (пребывающие в таком качестве в тече­ние месяца), слуги, самовольно ушедшие от своих хо­зяев, просящие милостыню мужчины (за исключением калек, неспособных к труду, а также студентов, если они получили специальные разрешения канцлера сво­его университета).

Бродяжничество относилось к числу фелоний и наказывалось смертной казнью (путем сожжения, ко­лесования, четвертования, вырывания внутренностей из живого тела, поставленного у позорного столба, бичевания и т. п.), тюремным заключением, обращени­ем в рабство, поркой или клеймением. Следует вспом­нить и то, что смертью каралась любая кража имуще­ства на сумму больше 12 пенсов. При обвинении в бро­дяжничестве преступника перед осуждением подвергали пытке — клали на железную плиту и мори­ли голодом. Крайняя жестокость законодательства при­водила к тому, что зачастую присяжные либо оправды­вали преступника, либо заведомо занижали сумму по­хищенного.

[287]

Аналогичные мероприятия, направленные наликви-дацию открытой системы призрения и запрещавшие про­сить милостыню, проводились и во Франции. В 1606 г. нищие, просившие милостыню в Париже, подверга­лись публичной порке, затем им обривали голову и выжигали клеймо на плече, изгоняя из города, чтобы они не вернулись назад. В 1607 г. особым королевским ордонансом у всех столичных городских ворот были размещены отряды лучников, при необходимости об­стреливавшие приближавшихся к городу нищих.

В 1656 г. появился новый королевский эдикт: «Ре­шительнейшим образом воспрещаем и возбраняем всем лицам обоего пола, всякого возраста и происхождения, любого звания и состояния, каковы бы они ни были, здоровые либо увечные, больные либо выздоравлива­ющие, излечимые либо неизлечимые, просить ми­лостыню в городе Париже и в предместьях оного, в церквах, на паперти, у дверей домов и на улицах и в любом ином месте, явно и тайно, днем и ночью... Те же, кто нарушит сие воспрещение, для первого раза биты будут кнутом, для второго же, буде окажутся это муж­чины и мальчики, то сосланы на галеры, буде женщи­ны и девушки, то изгнаны из города».

В том же эдикте содержалось и своеобразное пре­дупреждение частным благотворителям: «Разврат ни­щих, вызванный пагубной их склонностью ко всячес­ким преступлениям, достиг ныне предела и, буде оста­ются они безнаказанными, то навлекает он проклятие Божье на целые государства. Лицам, участвующим в различных благотворительных начинаниях, по опыту известно, что многие из бедняков, как мужского, так и женского пола, сожительствуют, не вступая в брак, что многие дети их не получили крещения и почти все они живут, не ведая религии, пренебрегая святыми таин­ствами и в приверженности ко всякого рода порокам, сделавшейся у них привычкой».

Надо заметить, что, наряду с применением кара­тельных мер, направленных против бродяг, на протя­жении XVI— XVII вв. сохраняется попрошайничество, освященное, так сказать, традицией и официально за­коном разрешенное. Особое место занимает попрошай-

[288]

ничество студентов и школяров, достигшее в XVI в. огромного размаха.

В Буранской рукописи (XIII вв.) сохранилась так называемая «Малая попрошайня» — широко распрос­траненная песня, имевшая множество вариаций: Пожалейте, добрые: клирик я бродячий, От жестокой скудости дни и ночи плачу. Я хотел осиливать мудрые науки, А теперь от бедности нет и книги в руки. Одежонка тощая тело прикрывает, И зимой холодною зябко мне бывает. Стыдно показаться мне в церкви у обедни, Только лишь и слышу я, что псалом последний. Господин, прославленный щедростию многой, Подаянья доброго ждет от вас убогий. Вспомните Мартиново благостное дело И оденьте страннику страждущее тело. Бог за это примет вас в царствие небесно, Вам за дело доброе отплатив чудесно. Немецкий гуманист и педагог первой половины XVI в. Томас Платтер вспоминал, что банда школяров, бродивших от города к городу, где были и вакханты, и «желторотые» (ученики старшего и младшего клас­сов), добывала себе пропитание в сельской местности воровством, а в городах попрошайничеством — вак­ханты заставляли желторотых петь на улицах или в тавернах.

Т. Платтер писал: «Когда я входил в таверну, лю­дям нравилось слушать мой валлийский выговор и они охотно подавали мне что-нибудь. Желторотые, умев­шие петь, ходили по улицам; я же просил милостыню. Часто мне приходилось за один вечер по несколько раз относить то, что удалось насобирать. Иногда весной и летом, после ужина, мы отправлялись в пивоварни клянчить пиво». К детскому попрошайничеству отно­сились терпимо, более того, оно не противоречило морали. Школяры, собравшись в группы, эксплуатиро­вали, как могли, подобные настроения, самые молодые специализировались на собственно попрошайничестве, те, что постарше,— на воровстве. Нашествия попро­шаек оказывалось настолько распространенным явле-

[289]

нием, что в некоторых городах Германии предприни­мали превентивные меры, направленные против бродяжничавших школяров. Так, по воспоминаниям Т. Платтера, когда его компания подошла к городу Ней-марку, с городской стены по ним открыли огонь, едва лишь они развели костер.

Традиции попрошайничества школяров оказались очень живучими. Еще в середине XIX в. в Германии в день святого Блеза дети выпрашивали у прохожих хлеб и соль. В Англии в Итоне в день приема новеньких и посвящения в школяры ученики группами разбреда­лись по дорогам, останавливали прохожих и заставля­ли купить по довольно высокой цене щепотку соли — солью посыпали новичков. Уже сейчас в США в нояб­ре есть день, когда дети ходят от дома к дому и полу­чают подарки и сласти — пережитки старых обычаев, которые когда-то отвечали потребностям детей, жив­ших далеко от родителей.

Однако следует вернуться к борьбе с профессио­нальными нищими: становилось ясным, что одно лишь применение репрессивных мер по отношению к бро­дягам не дает значительного эффекта. Более того, про­цессы пауперизации населения лишь плодили нищету за счет обездоленных крестьян, согнанных со своей земли. Именно поэтому уже на рубеже XVI —XVII вв. появляются иные проекты искоренения бедности и бродяжничества, одним из вторых стала практика вы­сылки нищих из страны.

Наиболее эффективным данный проект оказался в Англии: вернуться обратно ввиду островного ее поло­жения было трудно. Так, в 1618— 1619 гг. на Виргинс­кие острова были отправлены 99 детей в возрасте от 9 до 16 лет. Отправка нищих осуществлялась на Бермуд­ские острова и Барбадос. Данная практика преследо­вала и еще одну немаловажную цель — постепенное заселение колоний Британской империи.

В 1622 г. появился памфлет Деккера, в котором, в частности, говорилось: «Невзирая на то, что число бедных увеличивается каждый день, все, что может облегчить участь их, оборачивается к худшему; многие приходы понуждают своих бедняков и неувечных ра-

[290]

бочих, не желающих трудиться, попрошайничать, мо­шенничать или воровать, добывая себе хлеб насущный, и оттого вся страна пребывает в нищете и опустоше­нии». Для того, чтобы избавить страну от наплыва нищих, автор сочинения предлагал их «отправлять в изгнание и препровождать под конвоем во вновь от­крытые земли в Восточной и Западной Индиях».

Практика изгнания нищих применялась в ряде государств Фландрии на протяжении почти двух сто­летий, однако уже в 1770-е гг. был сделан вывод, что «наказания изгнанием, применяемые к нищим, не приносят результата, поскольку государства отсылают друг к другу тех, кого считают вредными на собствен­ной территории. В итоге гоняемый с места на место нищий попадет на виселицу...»

Но все же главным стал проект создания системы работных домов для здоровых нищих. Первенствующая роль здесь принадлежит работному дому Бридвел в Лондоне, создание которого стало результатом экспе­риментов английской социальной политики, пришед­шей к выводу, что труд под страхом наказания явится наиболее эффективным путем искоренения нищенства. В 1552 г. специальная комиссия, созванная Эдуардом VI и лондонским епископом Николасом Ридли сформули­ровала цели политики помощи в Лондоне: бродяги, бездельники и «паразиты» должны быть помещены в poorhouses, где будет введен строжайший трудовой режим. К 1557 г. такой дом был открыт в Бридвеле, бывшей резиденции Генриха VIII.

В 1575 г. в одном из английских законодательных актов, в котором речь шла «о наказании бродяг и об­легчении бремени бедняков», предусматривалось стро­ительство так называемых houses of correction (испра­вительных домов), из расчета по одному на графство. Название их стало ассоциироваться с идеей работных домов и стало синонимом их; вскоре в Англии появи­лись до 200 работных домов под этим названием. Че­рез несколько лет было принято решение о поддержке частной инициативы: отныне, чтобы открыть исправи­тельный дом или «госпиталь», не требовалось офици­ального разрешения.

[291]

Лондонский Бридвел представлял из себя хорошо охраняемые мастерские, находившиеся под постоян­ным надзором и отличавшиеся тюремной дисциплиной. Мастерские были под контролем ремесленных гиль­дий, а питание заключенных зависело от результатов их труда. Бездельничавших бродяг направляли на ра­боты на рудники и пекарни, где работа была тяжелой и требовала не квалификации, а лишь физической силы.

Бридвел вскоре столкнулся с непреодолимыми трудностями: безработица в Лондоне была настолько велика, что он не в состоянии был обеспечить работой всех направляемых туда бродяг, отчего роль дома как карательного заведения тут же понизилась. Управляю­щий одного из лондонских госпиталей замечал в 1587 г., что «весь Лондон подобен госпиталю», так как громад­ное число людей просят помощи, а Бридвел попросту не выполняет своих функций, так как слуги, ветераны войн и неиспорченные юноши работают вместе с за­коренелыми бродягами и нищими, что убивает в первых всякие инстинкты добра и размывает в их сознании границы между добром и злом, а само слово «Бридвел» вызывает ненависть у людей.

В результате идея Бридвела в плане приучения бродяг к честному труду провалилась, что прояснило, однако, важную вещь: проблема предоставления рабо­ты всегда тесно связана с состоянием рынка рабочей силы. Имея в начале XVII в. на попечении до тысячи человек, Бридвел не был в состоянии обеспечивать их работой. Регистраторы же дома отмечали, что процент рецидивистов, то есть побывавших в стенах дома не один раз, был очень велик: в 1602 г. — 22%, в 1631 г. — 29%. Один из бродяг 20 лет от роду к 1602 г. успел побывать там 9 или 10 раз.

В начале XVII в. была предпринята тотальная ре­организация: с каждого мирового судьи, который не устроит подобного заведения во вверенном ему окру­ге, взимался штраф в 5 фунтов. При исправительных домах и госпиталях были обязательны ремесленные мастерские и мануфактуры (мельницы, прядильни, ткацкое производство), приносящие дополнительные средства для их содержания и дающие работу тем, кого

[292]

там содержали. Право решать, кто заслуживает поме­щения туда, возлагалось на мирового судью. Однако данные мероприятия успеха не имели: исправитель­ные заведения вскоре слились с тюрьмами, а в Шот­ландии их вообще внедрить не удалось.

Англия в период создания первых исправительных домов переживала экономический спад. В Акте 1610 г. предполагалось иметь при них мельницы, ткацкие и чесальные мастерские, дабы не оставить пансионеров без дела. В 1630 г. по указу британского короля была создана специальная комиссия для контроля за неукос­нительным соблюдением законов о бедных. В том же году появился целый ряд распоряжений комиссии: в частности, предписывалось привлекать к ответствен­ности попрошаек и бродяг, а также всех тех, «кто кос­неет в праздности и не желает трудиться за разумную плату либо расточает все деньги свои в кабаках». Всех их следовало отправлять в исправительные дома.

Уже в середине XVII в. начался подъем, требовав­ший возможно большего привлечения рабочей силы, желательно дешевой, что стало мощным стимулом в организации работных (исправительных) домов. Так, один из организаторов работных домов в Англии сэр Мэтью Хейл писал в начале 1660-х гг., что помогать искоренению нищеты есть «для нас, англичан, задача в высшей степени необходимая и наш первейший христианский долг»; обязанность же эта должна быть возложена на судейских чиновников, которые поделят каждое графство на части, объединят соседние прихо­ды и организуют дома для принудительных работ. «Тог­да никто не станет просить подаяния и не найдется человека столь ничтожного и общественной пагубы жаждущего, чтобы подавать нищим милостыню и по­ощрять их».

Несколько иначе понималась идея создания работ­ных домов в других протестантских странах континен­тальной Европы. Так, в 1587 г. голландский гуманист Дирк Вокертс Коорнхерт опубликовал трактат, в кото­ром отмечалось, что новая социальная политика долж­на сочетать в себе элементы как наказания и принуди­тельного труда, так и минимума свободы. Вскоре в

[293]

Амстердаме появились два работных дома: для муж­чин —Распхейс, где основным занятием стала обра­ботка бразильского дерева, и для женщин и детей — Спинхейс, где последние занимались прядением и шили одежду. Работа в голландских работных домах велась по группам, а труд оплачивался. Кроме Того, особое время отводилось для молитв и чтения религи­озных книг, а пребывание было ограничено 8—12 го­дами.

В то же время нарушителей режима ожидали же­стокие наказания: в том же Распхейсе они содержа­лись в отдельных камерах, постоянно наполнявшихся водой. В камере имелась помпа, и заключенный непре­рывно был занят работой, откачивая воду.

Голландский образец стал показательным для уст­ройства работных домов в Германии. В 1610-е гг. такие заведения появились в Бремене и Любеке, а затем и в ряде других городов: в Гамбурге (1620), Базеле (1667), Бреслау (1668), Франкфурте (1684), Шпандау (1684), Кенигсберге (1691), Лейпциге (1701), Халле (1717), Касселе (1720), Бриге и Оснабрюке (1756), Торгау (1771).

Здесь были сделаны попытки ввести в функциони­рование домов некоторые рациональные начала: так, в уставе гамбургского работного дома отмечалось, что стоимость произведенной работы четко высчитывается, а призреваемые получают лишь четвертую ее часть. Восемь управляющих составляли общий план работ. Мастер давал задание каждому и в конце недели про­верял, как оно выполнено. В Германии у каждого из изоляторов возникла своя специализация: пряли в ос­новном в Бремене, Брауншвейге, Мюнхене, Бреслау, Берлине; ткали — в Ганновере. В Бремене и Гамбурге мужчины зачищали доски; в Нюрнберге — шлифовали оптические линзы; в Майнце — мололи муку.

Традиционно считается, что как идея создания работных домов, так и наилучшая реализация этого проекта принадлежит протестантским странам (Англии или Голландии), однако факты говорят о другом: попыт­ки папского престола создать подобие изолятора для нищих и бродяг в Риме сыграли важную роль в эволю-

[294]

ции социальной доктрины католицизма. Различные формы, которые принимала политика изоляции, нака­зания и «перевоспитания через труд», зависели от социального и культурного контекста. И здесь наибо­лее яркий пример продемонстрировала католическая Франция, где внедрение новой трудовой этики также оказало существенное влияние на дальнейшее разви­тие страны.

Первые попытки изолировать бедноту в Париже предпринимаются еще в начале XVII в., в правление Марии Медичи, когда для этой цели создается три госпиталя. Осенью 1611г. специальным декретом зап­рещалось просить милостыню в Париже, а нищим предписывалось немедленно найти себе работу или явиться на работы в один из госпиталей. Улицы Пари­жа оказались под постоянным наблюдением полиции и, в конце концов, голод погнал нищих в госпитали. Через 6 недель там оказалось около 800 человек, а к 1616 г. — 2200 человек. Женщины, продолжавшие просить подаяние, подвергались публичной порке и бритью головы, мужчины заключались в тюрьму; по­давать милостыню запрещалось под угрозой строгого наказания.

Было создано три госпиталя: для мужчин, для жен­щин и детей, достигших восьмилетнего возраста, и для серьезно больных. В первых двух заключенные долж­ны были работать с рассвета до сумерек, начиная с 5 часов утра летом и с 6 часов утра зимой. Мужчины были заняты на рудниках, в пивоварении, на лесопилках и в «других местах тяжелого труда», в то время как жен­щины и дети шили и пряли, выделывали обувь и пуго­вицы и т. п. Не выполнявшие определенную надзира­телями трудовую норму наказывались: их дневной пищевой рацион сокращался, а при постоянных нару­шениях труда они выселялись из госпиталя и подвер­гались заключению в темнице. Нищим, работавшим в этих госпиталях, выплачивалась лишь четверть зара­ботка, остальное шло в пользу госпиталя. Параллельно были созданы специальные отряды стражи для борь­бы с уличным нищенством с введением особого воз­награждения за поимку бродяг.

[295]

В глазах властей и посторонней публики эти гос­питали стали при всех их противоречиях институтами благотворительности. Помещение туда виделось как своего рода привилегия для парижских бедняков, так как «чужим» нищим грозило только изгнание. Первый параграф статута о госпиталях проводил четкую грань между теми нищими, которые были уроженцами Па­рижа и должны были быть помещены в госпитали, и всеми остальными, подлежащими наказанию и изгна­нию. В то же время выселение из госпиталя означало перемещение из одной тюрьмы в другую, худшую — в тюрьму Шатле.

Под необходимость организации госпиталей под­водилось и соответствующее идеологическое обосно­вание. В частности, утверждалось, что они предназна­чены для того, чтобы, с одной стороны, предоставить бедноте возможность трудиться, а с другой — дать не­обходимое религиозное наставление. Тем самым поли­цейское принуждение и репрессии^ оправдывались чувствами христианской благотворительности, тем, что они помогут беднякам научиться жить честно.

В 1620 — 1630-е гг. ведущую роль в создании госпи­талей во Франции, получивших название «общих», стала играть тайная религиозно-политическая органи­зация Общество Святого Причастия. Опыт Парижа вскоре был распространен и на другие города. Так, в 1647 г. появился план создания общего госпиталя в Тулузе, куда помещались все без исключения нищие, включая маленьких детей, и где все обязаны были трудиться; просить же милостыню было запрещено. Эффект от нововведений оказался крайне противоре­чивым: с одной стороны, повысилась эффективность оказывавшейся помощи при снижении размеров по­даваемой милостыни, а с другой стороны, выросла опасность бунтов бедноты во времена выступлений политической оппозиции (так называемой фронды).

И все же наивысшим достижением стало созда­ние Общего госпиталя в Париже. 4 мая 1656 г. был подписан специальный декрет об его образовании. При этом учитывались как предыдущий опыт создания та­ких госпиталей, так и ситуация, сложившаяся к тому

[296]

времени во французской столице. Так, парижский хронист Генри Саваль утверждал, что число бедняков в Париже достигло 40 тысяч человек. В этих условиях Общество Святого Причастия" организовало раздачу милостыни и обязало местные католические братства и благотворительные организации оказывать постоян­ную помощь бедноте в своих приходах. Параллельно была создана специальная полиция, арестовывавшая нищих и бродяг. Нищенство запрещалось под угрозой порки и отправки на галеры.

Парижский «Общий госпиталь» стал единым ор­ганом управления для нескольких уже существовавших учреждений, в том числе в состав госпиталя вошли «дом и госпиталь Сострадания, большой и малый, с богадель­нею, Дом и госпиталь Сципиона, дом мыловаренного завода, со всеми владениями, садами, домами и пост­ройками к ним прилегающими». Сюда же были вклю­чены приют для инвалидов войны, госпитали Сальпет-риер и Бисетр и др. Все эти заведения отводились для бедняков Парижа «обоего пола, всякого возраста и происхождения, любого звания и состояния, каковы бы они ни были, здоровые либо увечный, больные либо выздоравливающие, излечимые либо неизлечимые».

Каждый госпиталь получил свою специализацию. Так госпиталь Петье, в котором помещалась и цент­ральная администрация Общего госпиталя, содержал в основном детей и девушек, из которых 236 были неизлечимо больны, 687 привлекались к работе в мас­терских и 351 девочка и 120 мальчиков обучались в школе. Госпиталь Сальпетриер, размещенный в здании бывшего арсенала, построенном еще в правление Людовика XIII, вместил в себя 628 женщин при нали­чии 463 кроватей. Ежегодно число заведений росло, появился исправительный дом для проституток, в 1666 г. в нем находилось более 2300 человек, а к 1679 г. их число выросло до 4 тыс. Госпиталь Бисетр, построен­ный первоначально для ветеранов войн, стал приютом для мужчин: число заключенных в нем постоянно ко­лебалось— от 400 до 1 тыс. человек. Наконец, госпи­таль Савоньер был преобразован в приют для мальчи­ков школьного возраста, а так называемый Дом Сци-

[297]

пиона предназначался для подростков и женщин, жду­щих ребенка, которые были обязаны прясть и вязать. Одежду заключенных в заведениях Общего госпиталя составляла серая роба с капюшоном, на каждом име­лась эмблема госпиталя и номер.

В Общий госпиталь надлежало принимать всех, кто приходил добровольно или направлялся по решению королевской либо судебной власти. Обязанности по обеспечению пропитания и общего надзора за призре­ваемыми возлагались на управляющих, которые назна­чались пожизненно и власть которых распространя­лась не только на заведения госпиталя, но и на все беднейшее население столицы. В королевском декре­те, в частности, говорилось: «Они (управляющие) на­деляются всей полнотой власти в управлении, руковод­стве, отправке на работы, поддержании правопорядка, судопроизводстве, назначении исправительных мер и наказаний в отношении всех бедняков парижских, как внутри Общего госпиталя, так и за пределами оного».

Любопытно то, что главными управляющими гос­питаля стали президент парламента, генеральный про­курор, президент палаты податей и налогов, глава по­лиции, прево (выборный глава) торговцев и парижс­кий архиепископ.

Обращает на себя внимание один немаловажный факт: госпиталь не являлся медицинским учреждени­ем, это была чисто административная структура, ко­торая существовала наряду с прежними органами власти и которая имела право, не прибегая к помощи суда, сама выносить решения и приговоры и сама же исполнять их.

«Для целей сих будут в распоряжении управляю­щих: столбы, железные ошейники, камеры и подзем­ные темницы в сказанном Общем госпитале и во всех местах, ему приданных, дабы они использовали их по своему усмотрению, и предписания, данные ими внут­ри сказанного Госпиталя, не подлежат обжалованию; что же до предписаний, каковые сделаны будут вне Госпиталя, то они по форме своей и по содержанию должны исполняться неукоснительно, невзирая ни на какое сопротивление либо обжалование, воспоследо-

[298]

вавшее или могущее воспоследовать, и не принимая оных во внимание, однако же меры защитительные либо обвинительные должны быть в соответствии с ними безотлагательно приняты в судебном порядке». В це­лом, заведения Общего госпиталя, хотя и не способ­ные вместить всю бедноту Парижа, наводили ужас на окружающее население: за малейшее нарушение по­рядка следовала порка, приковывание к позорному столбу и заключение в карцер.

Таким образом, независимость и всесилие Общего госпиталя были почти абсолютны, его суд не подлежал обжалованию, а решения оказывались выше любого права. Кроме того, общий госпиталь был непосред­ственно подчинен королю и неподвластен церкви. «Главная служба подаяний королевства», которая в то время была ведущим благотворительным учреждени­ем страны, неожиданно оказалась не у дел.

Король по этому поводу повелевал: «Сим полагаем мы себя блюстителем и покровителем сказанного Об­щего госпиталя, ибо мы основали его, и нам угодно, чтобы он ни в каком отношении не зависел от нашей Службы подаяний и от кого-либо из высших наших государственных чиновников, но чтобы был он цели­ком избавлен от распоряжений, посещений и суда высших чиновников из службы общего переустройства и иных, из Службы подаяний, равно как и любых дру­гих, коим воспрещаем мы знакомство с делами его и совершение суда в каком бы то ни было виде и любым способом».

Лишь в конце XVIII в. публике, в том числе и госу­дарственным чиновникам, было позволено знакомить­ся с парижскими госпиталями. Журналист так описы­вал увиденных им девушек, заключенных в Сальпет-риере: «Печальна жизнь, которую влачат здесь эти несчастные создания. Все время в школе, в постоян­ном страхе перед палкой матрон, осужденные к вечно­му безбрачию и к вонючей, отвратительной пище, их единственная надежда в том, что кто-нибудь сможет взять их в качестве служанок или подмастерьев... Но даже тогда, что это за жизнь! За малейшую жалобу со стороны несправедливого мастера ее могут отослать

[299]

обратно в госпиталь и подвергнуть наказанию. Они — деградировавшие, униженные создания, и если даже им представится счастливый шанс вернуться обратно в общество, они всегда займут самую худшую пози­цию».

Установившийся порядок в стенах Госпиталя был описан и одним из чиновников, допущенных для ос­мотра парижского госпиталя в начале XIX в. Он писал о его обитателях: «Они предстали предо мной нагими, оборванными, не имеющими ничего, кроме соломен­ной подстилки, чтобы защититься от холода и сырости каменного пола, на котором они простерты. Их кормят грубой пищей, они лишены воздуха, чтобы дышать, воды, чтобы утолить жажду, и самых необходимых для жизни вещей. Они отданы во власть настоящих тюрем­щиков и не находят спасения от их свирепого надзора. Они предстали предо мной, теснясь в узких, грязных, пропитанных заразой каморках, душных и темных; их запирают в пещерах, куда не решились бы посадить диких зверей, каковых по прихоти роскошествующих властителей с большими издержками содержат в сто­лицах».

В апреле 1684 г. особым ордонансом было создано отделение для юношей и девушек моложе 25 лет; в ордонансе указывалось, что труд должен занимать большую часть их времени и сопровождаться «чтени­ем каких-либо благочестивых книг». В то же время не предусматривалось никакой заботы о производитель­ности самого труда: «Должно заставлять их работать так долго и на работах столь тяжелых, как только по­зволяют их силы и те места, где будут они находиться». Только после этого следовало обучить их какому-либо ремеслу, «соответственному их полу и наклонностям», если они желают исправиться. Любой проступок дол­жен был караться «уменьшением пайка, увеличением трудового урока, тюрьмой и иными взысканиями в сказанных госпиталях, принятыми по благоусмотре­нию управляющих».

Уже через 4 года в стенах заведений парижского Общего госпиталя содержалось от 5 до 6 тыс. человек (один процент населения столицы). Так, в Сальпетри-

[300]

обитало 1460 женщин и маленьких детей; в Состра­дании — 98 мальчиков и 897 девочек в возрасте от 7 до 17 лет и 95 женщин; в Бисетре— 1615 взрослых; в Мыловарне — 305 мальчиков 8— 13-летнего возраста; в Доме Сципиона—около 530 женщин, беременных и кормящих. К концу XVII в. общее число бедняков, по­мещенных й заведения Общего госпиталя, достигло уже 10 тыс. человек.

Вскоре эта структура покрыла своей сетью всю Францию: по королевскому эдикту от 16 июня 1676 г. предписывалось устроить «общий госпиталь в каждом из городов королевства». Во второй половине XVIII в. их насчитывалось уже 32.

К процессу организации государственной систе­мы призрения активно подключилась и французская католическая церковь, поначалу отстраненная от дел. Так, Винцент де Поль реорганизовал крупнейший из лепрозориев Парижа — Сен-Лазар, а в январе 1662 г. был создан приют, куда принимались «лица, задержан­ные по приказу Его Величества». Орден Добрых Сыно­вей открыл Общие госпитали на севере Франции; Орден св. Иоанна Божьего открыл Общие госпитали в Сен-Жермене (близ Парижа), Шарантоне и Санлисе. В 1699 г. лазаристы основали госпиталь св. Петра в Марселе. В XVIII в. появляются Общие госпитали Ар-мантьер (1712), Маревиль (1714), Господа Спасителя в Кане (1735), Сен-Мейнс в Ренне.

Определить характер религиозных госпиталей очень сложно; содержание заключенных в них было, по всей видимости, более мягким по сравнению с государ­ственными госпиталями. Обитатели их вели почти мо­настырскую жизнь, с чтением Писания, мессами, мо­литвами, размышлениями. Католическая церковь, каса­ясь внутреннего распорядка функционирования госпиталей, предписывала: «Утром и вечером все соби­раются в дортуарах для общей молитвы; и на дню в известные часы все предаются благочестивым заняти­ям, молитвам и чтению духовных сочинений». Тем самым богадельни выполняли одновременно и репрес­сивную, и благотворительную функции. Здесь содер­жались бедняки, но почти во всех имелись специаль-

[301]

ные камеры или целые тюремные отделения, куда помещали «пансионеров» —дворян-оппозиционеров, отстраненных от общественно-политической жизни, содержание которых оплачивал король или королевс­кая семья.

Итак, огромные богадельни-тюрьмы и работные дома становятся во второй половине XVII в. символом новой эпохи и находят повсеместное распростране­ние. Актом от 1670 г. идея работных домов была вновь реанимирована в Англии в виде создания так называ­емых workhouses — работных домов. В 1697 г. первый работный дом появился в Бристоле, в 1703 г.— в Вус­тере и Дублине, затем аналогичные дома появились в Плимуте, Норидже, Гулле, Эксетере. К началу XVIII в. их число уже достигло 126, а в середине века было 200 работных домов. Большую часть продукции домов составило текстильное производство, в основном пря­дение шерсти. Так, в уставе бристольского работного дома было записано: «Бедняки обоего пола и любого возраста могут трепать пеньку, прясть и аппретиро­вать лен, чесать и прясть шерсть». В Вустере возник­ла мастерская для детей, где изготовляли ткань и одежду. Наконец, специальный закон 1723 г. разре­шил местным приходам ограничивать помощь тем беднякам, которые отказываются работать в таких домах.

В целом, при всем многообразии моделей работ­ных домов, нашедших свое применение в разных стра­нах Западной Европы, эти исправительные заведения выполняли две важнейшие функции: а) изъятия из общества праздношатающихся и профилактики волне­ний и бунтов с целью поддержания социального мира и равновесия; б) использования дешевой рабочей силы через предоставление работы людям, которых держат под замком и заставляют трудиться «на благо всех».

Определенные итоги господства «трудового нача­ла» в сфере призрения были подведены во второй половине XVIII в., когда силу набирала эра Просвеще­ния, а человек вновь возвращал себе свою ценность. С функциональной точки зрения создание домов-изоляторов оказалось мерой неудачной.

[302]

Во-первых, появление работных домов в штыки было встречено предпринимателями, владельцами мануфактур. Так, Даниель Дефо писал, что работные дома, используя дешевую рабочую силу, лишь плодили бедняков в своем окружении. «Это значит отдать одно­му хлеб, отобранный у другого, посадить бродягу на место честного человека и заставить последнего подыс­кивать себе другую работу, чтобы прокормить се­мью», — отмечал Д. Дефо.

Принимая безработных и нищих, работные дома лишь маскировали растущие проблемы и в некоторой степени позволяли избежать политических волнений! Распределяя безработных по принудительным мастер­ским, эти дома способствовали росту безработицы в прилегающих регионах или в соответствующих отрас­лях экономики. Не смогли влиять работные дома и на понижение рыночных цен, так как последняя учитыва­ла и затраты на содержание пансионеров. Попытки же реформирования работных домов в обычные мануфак­туры не увенчались успехом.

Во-вторых, труд заключенных в работных домах был непроизводителен. Об этом свидетельствовал доклад специальной комиссии, созданной в Париже в 1781 г., когда группы заключенных Общего госпиталя стали использоваться для подъема воды (вместо лошадей): «Что за причина понудила найти для них столь стран­ное занятие? Только ли экономия, или то была един­ственно необходимость хоть чем-то занять узников? Если то была лишь необходимость занять людей каким-либо делом, то уместнее было бы приставить их к ра­боте более полезной и для них самих, и для госпиталя. Если же причина кроется в экономии, то ни малейшей экономии мы в том не усматриваем».

В 1790 г. в отчете Дома Сострадания отмечалось, что были перепробованы «все виды мануфактур, какие только может предложить столица. В конце концов, почти уже отчаявшись, остановились на плетении сил­ков как на занятии менее разорительном».

В-третьих, в числе обитателей работных домов оказывались люди различных категорий призревае­мых. Так, в 1737 г. в Бисетре попытались провести

[303]

рациональное распределение подопечных по пяти службам: 1) смирительный дом, темницы и тюремные камеры для тех, кто был задержан по тайному королев­скому повелению (то есть королевские «пансионеры»); 2) помещения для «хороших» бедняков; 3) помещения для взрослых паралитиков; 4) помещения для сумас­шедших и безумцев; 5) помещения для венерических больных, выздоравливающих и детей, родившихся в исправительном доме.

В регистрационных списках германских работных домов выделялись следующие категории: «развратник», «слабоумный», «мот», «калека», «помешанный в уме», «вольнодумец», «неблагодарный сын» (?), «отец-расто­читель», «проститутка», «умалишенный». И никакого намека, чем одна категория отличается от другой. Налицо полнейшее единообразие, а главное условие содержания в доме — изоляция от общества.

Так, в числе обитателей Общего госпиталя находи­лись и больные, страдавшие венерическими заболева­ниями. Камеры с ними были переполнены: в Бисетре в 1781 г. на 138 мужчин приходилось 60 коек; в Состра­дании на 224 женщины — 125 коек. Помещали в сми­рительные дома и сумасшедших, но в отношении их никакого лечения не предусматривалось. Так, врач Оден Рувьер в конце XVIII в. отмечал: «Мальчик деся-ти-двенадцати лет, каковой попадает в заведение это из-за нервических припадков, сочтенных эпилептичес­кими, находясь среди настоящих эпилептиков, пере­нимает болезнь, которой прежде у него не было, и не имеет на долгом жизненном пути иной надежды на излечение, кроме той, какую доставляют ему усилия собственного его естества, далеко не всегда достаточ­ные».

Немаловажным здесь становилось и то, что отсут­ствовала связь между репрессиями и благотворитель­ностью, практиковавшихся в госпиталях, а именно стиралась грань между профессиональным нищен­ством, подлежавшим наказанию, и остальной беднотой, которой должна оказываться помощь или быть предо­ставлена работа. Беднякам должна быть предоставлена свобода обучаться честному труду, а принудитель

[304]

ный труд в госпитале должен был занять резервное место в качестве орудия наказания.

Итак, борьба с показной бедностью, ленью и амо­ральностью посредством полицейских и администра­тивных мер привела в XVII в. к созданию системы работных домов.

Но не следует оценивать значение создания ра­ботных домов лишь с точки зрения их функциониро­вания. Не случайно на воротах гамбургского работно­го дома был начертан своеобразный девиз: «Labore nutrior, labore plector» («Трудясь, я получаю пищу, трудясь, я наказываю себя»). В 1667 г. на дверях Спин-хейса в Амстердаме было написано: «Не бойся! Я не мщу безнравственным; я вынуждаю доброту. Моя рука тяжела, но мое сердце полно любви». Эти девизы отразили новую реальность, характерную для стран, вступивших на путь раннебуржуазного развития. Концентрация и изоляция бедноты в работных домах стали реальным проявлением трудовой этики и новой карательной доктрины: минимум свободы и максимум работы, совмещенные с политикой перевоспитания через труд.

Политика изоляции в целом имела большое влия­ние на эволюцию современного общества в Европе. Сочетание благотворительности и политики репрессий оформило трудовую этику. Труд как протестантские, так и католические, как аграрные, так и сравнительно экономически развитые страны толкнул на путь инду­стриальной революции, стал формой социального обу­чения путем адаптации людей к новым структурам экономической жизни. Сочетание же тюрьмы и ману­фактуры создало базу для функционирования совре­менной фабрики, с ее дисциплиной, строгими прави­лами и организацией работы.

В то же время данный процесс оказался не прямо­линейным: в религиозных кругах Англии и Франции развивалось убеждение, что необходимо распростра­нить на детей бедноты духовное воспитание с одно­временным обучением их письму и счету. Так можно было получить набожных и серьезных работников там, где обычно были лишь одни неприятности.

[305]

В Англии один из реформаторов и создателей благотворительных школ Ф. Уотсон в 1560 г. писал: «В нашем приходе очень много бедного люда... Мы же хотим преподать им основы христианской религии, научить читать, писать и считать, чтобы они смогли поступить в подмастерья». Во второй половине XVII в. возникло «Общество распространения христианского знания», создавшее в Англии сеть таких школ, где детей бедноты учили не только христианской практике и доктрине, но и «некоторым другим вещам, полезным людям их положения» (чтению, письму, иногда ариф­метике, какому-нибудь ремеслу, шитью или сапожно­му делу).

Аналогичным образом развивались события и во Франции. В 1543 г. совет города Руана решил относи­тельно бедных: «Чтобы с малого возраста приучить детей к нравственному поведению и научить их читать и писать, сделав их таким образом более пригодными к службе, собирать детей бедноты, как девочек, так и мальчиков, с пяти лет и научить их принципам нрав­ственной жизни, а также писать и читать».

В течение всего XVII в. слышатся все более много­численные призывы создавать «благотворительные школы» или «бесплатные школы для бедных». Во Фран­ции во второй половине века такие школы были откры­ты в Мулене и Лионе Шарлем Дермиа, придавшем им характер военных: «Лекторам следует встать смирно... каллиграфам поднять и показать свои перья». В Отэне подобное желание двигало тремя священниками, отме­чавшими, что «каждый день мы встречаем на улице множество бродяг и бездельников, умеющих лишь пить, есть и плодить нищету — именно из-за них у нас столько надоедливых нищих, нас осаждающих... Хри­стианские школы положат конец этим беспорядкам».

В Париже бесплатные школы были созданы в боль­шинстве католических приходов благодаря широкому притоку частных пожертвований, причем в некоторых таких школах обучали также и профессии. Так, в шко­лах Сен-Сюльпис в 1680 г. вязанию обучалось около 200 учеников. Не были забыты и девочки, длительное время находившиеся в стороне от образования. В 1646 г. Луи-

[306]

за Белланж собрала у себя 40 дочерей бедняков из при­хода Сен-Эсташ. Посвятили себя той же миссии и новые монашеские объединения: орден урсулинок «содержал школы для девочек с пансионом и без». В 1685 г. Баре создал институт Младенца Иисуса, известный под именем сестер Сен-Мор, послуживший моделью для орденов, занимавшихся преподавательской деятельно­стью, в том числе и самого знаменитого из них — Брат­ства христианских школ.

В конце XVII в. кюре из Сен-Сюльписа де Ла Шетарди представил проект открытия церковной шко­лы для взрослых бедняков, которые, занятые «всю неделю трудом ради хлеба насущного... могли учиться лишь по воскресеньям и праздникам». Такая школа под названием Христианская академия была создана в 1699 г.: в ней, кроме чтения, письма и счета, изучали геометрию, рисунок и архитектуру. Академия оказалась единственной в своем роде.

Во французских деревнях епископы предписыва­ли своим священникам идти тем же путем; так, напри­мер, епископ из Шалона в Синодальных инструкциях 1662 г. писал: «Каждый год удерживайте из церковно­го дохода определенную сумму на помощь местному школьному учителю, ввиду бедности жителей. Способ­ствуйте сами, если можете, собирайте пожертвования от тех, кто бескорыстен. Одним словом, не пренебре­гайте ничем, что помогло бы пребыванию учителя в вашем приходе — это самый верный способ воспитать молодежь в страхе Божьем и в осознании собственных способностей...»

Создание благотворительных школ для бедняков стало целью известных религиозных реформаторов, таких, как Ж.-Б. де Ла Саль, организовавший в Пари­же Братство, содержавшее бесплатные училища, а также готовившее и посылавшее учителей для работы в школах местных церковных приходов.

Надо заметить, что большую роль в создании бла­готворительных школ во Франции сыграли вклады в монастыри по завещаниям умирающих. К примеру, в одном из таких завещаний, составленном вблизи Па­рижа в 1667 г., говорилось: «Я даю и завещаю навечно

[307]

церкви Сен-Мартэн ренту в 100 ливров ежегодно, дабы ее выплачивали женщине или девушке, способной учить девиц деревни Пюто читать и понимать катехи­зис, каковых женщин или девушек будет выбирать мой душеприказчик в течение всей своей жизни, а после его смерти будут выбирать викарии и виднейшие жители деревни».

При этом завещателей зачастую преследовал страх, что церковные власти не исполнят их распоря­жений в точности. Поэтому они добивались публично­го оглашения в церкви всех условий контракта. Как правило, в церквах вывешивали металлические, обыч­но медные «фундационные» таблички, где указывали имя и титул завещателя, день и год его кончины и цели посмертного пожертвования.

И тем не менее бесплатные школы так и не стали учебными заведениями, предназначенными для самых низших слоев народа. С самого их основания туда по­тянулась довольно обеспеченная публика: дети ремес­ленников, торговцев, буржуа, не попавшие в традици­онные школы. Кантор Клод Жоли, имевший право инспектировать все школы парижских приходов, в конце XVII в. замечал, что ни в одной из бесплатных школ не обнаружил «нищих детей в грязных лохмоть­ях», хотя местные священники утверждали, что имен­но из детей нищеты и состоят их классы. Нет лохмоть­ев, как нет и грязи: инспектируя благотворительную школы для девочек в предместье Сен-Жермен, Клод Жоли «встретил только чистоту, в чем он упрекнул хозяйку, и та ему ответила, что он не знает истинного материального положения учениц».

Более того, там, где создавались бесплатные шко­лы, пустовали платные, что породило пословицу — «туда, где что-то делается бесплатно, бежит и бедный, и богатый». Благотворительные школы привлекали как детей бедноты, так и детей буржуа и ремесленников. Так, уже в начале XVIII в. Братство де Ла Саля прини­мало в свои школы «не только бедных прихожан, ради которых они и создали свое братство, у них учатся и дети буржуа, торговцев и ремесленников», хотя последних они «сажали отдельно от бедняков». С другой

[308]

стороны, тот же де Ла Саль в своей книге «Поведение в христианских школах» (1720) замечал, что дети бед­няков особенно плохо воспитаны, потому что они «де­лают лишь то, что им хочется, будучи предоставлены сами себе...»

Таким образом, благотворительные школы, появив­шиеся в XVI — XVII вв. не достигли заявленной церков­ными реформаторами цели, однако здесь следует учи­тывать тот факт, что всякое явление общественной жизни зачастую становится многозначным по своим последствиям. Так и школы для детей бедноты, привлек­шие в свои стены средние слои населения, в дальней­шем, уже в XVIII в., привели к появлению во Франции и Англии массы читающей публики, восприимчивой к идеям философов-просветителей. Не случайно в 1778 г. Л.-С. Мерсье записал: «Влияние писателей сегодня таково, что они могут в полный голос заявить о своей силе и более не скрывать ту законную власть над ума­ми людей, которой они обладают».

Итак, в XVI — XVIII вв. в Западной Европе склады­вается система государственной благотворительности в форме исправительных домов — изоляторов. Светс­кое начало становится господствующим; церковное и частное призрение либо сходит на нет, либо подчиня­ется контролю со стороны государственных институ­тов. Наличие бедняков признается основной причиной экономических бедствий, а избавление от них видится своеобразной панацеей для излечения всего общества. Попытки создания благотворительных школ, предпри­нятые религиозными реформаторами в Англии и во Франции, дали незначительный эффект.

Контрольные вопросы к разделу:

1. Какие изменения произошли в жизни европейско­го общества в XVI в. и как они повлияли на изме­нение идеала истинно верующего?

2. В чем причины отстранения христианской церкви от дел призрения и необходимости создания госу­дарственной системы благотворительности?

[309]

3. Что лежало в основе кризиса общинного призре­ния в начале XVI в.?

4. Что спровоцировало «охоту на ведьм»? Как отно­силась церковь к этому явлению?

5. Каковы особенности процессов над ведьмами?

6. Как изменились функции лепрозориев после ис­чезновения эпидемии проказы в Европе?

7. Какие меры применялись для борьбы с эпидемией венерических заболеваний?

8. Как меняется отношение к безумию и безумцам на протяжении XVI — XVII вв. ?

9. Какие изменения наблюдаются в отношении к ни­щенству со стороны христианской церкви в XVI —XVII вв.?

10. В чем основные принципы новой социальной по­литики в XVI в.?

11. Какие меры применялись для борьбы с нищенством в XVII в. и в чем причины их неэффективности? Каковы особенности и значение системы работных домов ?

12. В чем виделось назначение благотворительных школ и в чем причины неудачи их организации?

[310]