Глава №2 архаическая благотворительность и ее особенности

При характеристике архаического периода благо­творительности (то есть до создания первых государ­ственных образований), соответствующего времени первобытнообщинного строя, обычно (например, М.В. Фирсов) выделяют три основные формы (или па­радигмы) помощи:

1. взаимопомощь между племенами;

1. филантропическая помощь со стороны, вождей и старейшин рода нижестоящим соплеменникам;

2. межличностная помощь.

Важнейшей особенностью архаического периода в истории социальной работы является отсутствие каких-либо письменных источников (до конца III — на­чала II тыс. до н. э.), что не позволяет правдоподобно судить о реальном состоянии взаимной помощи и бла­готворительности в период архаики.

Тем не менее известно, что человеческая цивили­зация развивалась крайне неравномерно: так, когда в V в. произошло крушение Западной Римской империи, пережившей этапы становления, расцвета и упадка, у племен, живших в районах Восточной Европы, еще только шел процесс разложения родового строя и формирования раннеклассовых отношений, а затем и государства.

Такая неравномерность в развитии позволяла ан­тичным историкам и путешественникам исследовать жизнь «отсталых» народов, таких, каковыми, например, Пыли восточные славяне в V —VIII вв. По их запискам можно выделить целый ряд черт, присущих славянам в древнейший период.

На чужеземцев выгодное впечатление производи­ла «простота нравов» восточных славян, что находило

[33]

свое проявление в их «природном» гостеприимстве, в их «ласковости» к чужеземцам, которых усердно про­вожали из одного места в другое. Рассказывали, что у славян считалось дозволенным даже красть для уго­щения странников. В этом случае кража не считалась таковой, ведь она преследовала благую цель — накор­мить чужеземца.

Византийский император Маврикий в своем трак­тате «Стратегикон» (конец VI—начало VII вв.) замечал, что «к прибывающим к ним [славянам] чужеземцам они относятся ласково и, оказывая им знаки своего расположения... охраняют [путешествующих] в случае надобности».

СМ. Соловьев в «Истории России с древнейших_ времен» писал: «Сличив известия современников-чу­жеземцев, мы находим, что вообще славяне своей нрав­ственностью производили на них выгодное впечатле­ние: простота нравов славянских находилась в проти­воположности с испорченными нравами тогдашних образованных или полуобразованных народов... Все писатели превозносят гостеприимство славян, их лас­ковость к иностранцам... и если случится, что странник потерпит какую-нибудь беду по нерадению своего хозяина, то сосед последнего вооружается против него, почитая священным долгом отомстить за странника».

О том же писал Н.М. Карамзин в «Истории госу­дарства Российского с древнейших времен»: «Всякий путешественник был для них как бы священным: встре­чали его с ласкою, угощали с радостью, провожали с благословением и сдавали друг другу на руки. Хозяин ответствовал народу за безопасность чужеземца, и кто не умел сберечь гостя от беды или неприятности, тому мстили соседи за сие оскорбление, как за собственное. Славянин, выходя из дому, оставлял дверь отворенную и пищу готовую для странника».

Можно выделить несколько причин, породивших такое гостеприимство:

1. Сострадание к путешественнику, сумевшему многое преодолеть, а потому и представлявшемуся существом необыкновенным, «героем», тем более, что путешествие в ту пору в стране, населенной дикими и

[34]

ноинственными племенами, было под силу лишь наи­более бесстрашным. «Чем затруднительнее странство-и.шие, чем с большими опасностями сопряжено оно,— писал известный русский историк,— тем сильнее на­род чувствует в себе обязанность гостеприимства; осо­бенно должны были чувствовать эту обязанность сла-вяне — народ, более других подвергавшийся враждеб­ным столкновениям и со своими, и с чужими, нападениям и изгнанию».

2. Сама удача в преодолении препятствий могла быть свидетельством особенной милости богов — по­кровителей путешественника. Таким образом, бояться одинокого странника было нечего, а вот оскорбить «любимца богов» было страшно.

3. Согласно языческим поверьям славян, каждое жилище было местопребыванием домашнего божества (домового); странник же, входивший в дом, отдавался под покровительство этого божества, таким образом, оскорбить странника значило оскорбить божество (соб­ственного покровителя). Странник же, хорошо приня­тый и угощенный, повсюду разносил добрую славу о гостеприимном хозяине и в целом о славянском роде.

В то же время СМ. Соловьев справедливо заме­чал, что простота нравов и «природное» гостеприим­ство не относятся к ряду черт, исключительно прису­щих одним лишь славянам («и теперь путешественни­ки удивляются гостеприимству дикарей Северной Америки»). Об этом, в частности, свидетельствуют многочисленные рассказы о путешествиях, заполонив­шие Европу в XVI —XVII вв. после открытия Нового Света. Так, Ж. Маке в 1555 г. замечал: «Тартары... соседствующие с королевством Катай... ведут жизнь самую простую, как в золотые времена, и не ищут мирских почестей и титулов». П. Бембо писал в 1556 г.: «Жители Кубы и близлежащих островов... в большин­стве своем живут в золотом веке». Наконец, М. Лес-карбо в 1609 г. добавлял, что «все дикари всегда и везде живут вместе... так жили в античном золотом веке».

Резюмируя впечатления тогдашних путешествен­ников, французский поэт П. Ронсар (1524— 1585) сло­жил такие строки:

[35]

...Что бродят по лесам Америки своей,

Нагие, дикие, не зная, есть на свете ль

Подобные слова «порок и добродетель,

Сенат и государь...».

Они из-за земли не ссорятся друг с другом,

Не докучают ей остролемешным плугом...

Все общее у них, как воздух и вода...

Живи, счастливый род, без горя и тревог,

Живи и радуйся! О, если б я так мог.

Другой вопрос, насколько внешняя «простота нра­вов» соотносима с примитивизмом первобытных наро­дов. Американский исследователь культуры и философ Дж.Фейблман отмечал, что «внешняя простота вводит в заблуждение, и исследование почти всегда показы­вает — то, что кажется простым, на самом деле очень сложно. Мы обнаруживаем это всякий раз, когда пы­таемся дать оценку чему-то примитивному. ...Прими­тивные общества не обладали составляющими циви­лизации, но у них была более совершенная социальная организация. Это означает, что то, что оно включает в себя, высоко организовано».

Однако на основании «природного» гостеприим­ства, присущего диким народам, утверждать наличие «взаимопомощи между первобытными племенами», значило бы рисовать идиллическую картину родового строя, создавать миф о реальном бытии доисторическо­го человека. Так, к примеру, византийский историк Прокопий Кесарийскии в «Истории войн Юстиниана» писал, говоря о славянах, что «по существу они не пло­хие и совсем не злобные». С.М. Соловьев замечал в связи с этим: «Доброта не исключала, впрочем, свире­пости и жестокости в известных случаях... так часто бывает у людей и целых народов, добрых по природе, но предоставленных влечениям одной только природы». Таким образом, возникает некое противоречие: практически все античные авторы отмечали, что «злые и лукавые» крайне редко встречаются у славян, но одновременно называли славян «жестокими и веролом­ными». С.М. Соловьев писал: «Это противоречие объяс­няется известием, что между славянами господствовали ли постоянно различные мнения; ни в чем они не были

[36]

между собою согласны, если одни в чем-нибудь согла­сятся, то другие тотчас же нарушают их решение, потому что все питают друг к другу вражду и ни один не хочет повиноваться другому».

Такое «вероломное» поведение вытекало из харак­терной для варварских, диких племен родовой разроз­ненности, когда не существовало какого-либо общего интереса, который был бы выше родового. Иными сло­вами, для славянина единственной ценностью и общ­ностью оказывался его род, то есть община, связанная близкородственными узами: именно здесь в полной мере находили свое воплощение «доброта» и «нелука­вость». Все то, что находилось вне рода, даже соседняя община, становилось враждебным окружением, и тог­да в силу вступали «жестокость» и «вероломство». «Такое поведение,— отмечал СМ. Соловьев,— проис­текало, естественно, из разрозненности, особности быта по родам, из отсутствия сознания об общем инте­ресе вне родового».

Античными писателями выделялось «доброе и мяг­кое» отношение восточных славян к пленным. Говори­ли, что пленные у славян не рабствовали целый век, как у других народов, а по истечении определенного срока могли либо вернуться к своим, заплатив выкуп, либо остаться жить между славянами, но уже в каче­стве «вольных и друзей». Обращаясь к СМ. Соловье­ву, находим, «что желание иметь рабов и удерживать их как можно долее в этом состоянии бывает сильно, во-первых, у народов, у которых хозяйственные и об­щественные отправления сложны, роскошь развита; во-вторых, рабы нужны народам, хотя и диким, но воин­ственным, которые считают занятия войною и ее подо­бием, охотою за зверями единственно приличными для свободного человека, а все хлопоты домашние слагают на женщин и рабов; наконец, как ко всякому явлению, так и к явлению рабства посреди себя народ должен привыкнуть, для этого народ должен быть или образо­ван и приобретать рабов посредством купли, или воинствен и приобретать их как добычу, или должен быть завоевателем в стране, прежние жители которой обра­тились в рабов».

[37]

Таким образом, причинами отсутствия постоянно­го рабства у восточных славян оказывались, с одной стороны, неразвитость хозяйственных отношений, с другой же — то, что «воинственность не была господ­ствующей чертою славянского народного характера... и славяне вовсе не гнушались земледельческими за­нятиями». В этих условиях рабы не могли иметь боль­шой ценности и зачастую оказывались обузой.

Тогда же, скорее всего, зарождаются и стихийные представления о милосердии, помощи убогим, старцам, калекам. Такая стихийная благотворительность не мог­ла быть отражена в письменных источниках, но нало­жила глубокий отпечаток на сознание и быт русского народа в дальнейшем, на сохранявшиеся в течение длительного времени (вплоть до начала XX в.) у русских крестьян общинные формы помощи и взаимопомощи.

Родовая, общинная организация стала первой фор­мой социальной взаимопомощи. Община («Mip») под­держивала своих сородичей, обеспечивая всех пропи­танием, одеждой, жильем, опекая стариков и малолет­них. Обычай кровной мести остерегал представителей чужих родов от физического насилия по отношению к членам своего рода.

Кровная месть просуществовала на Руси вплоть до XI в., и только принятие первого свода законов «Рус­ская Правда» ограничило кровную месть кругом бли­жайших родственников, а чуть позже «Правда Яросла-вичей» заменила отмщение за убийство денежным штрафом — вирой.

Корни сострадательного отношения к ближнему у восточных славян отмечены в трудах античных и вос­точных авторов. О том же писал и СМ. Соловьев, от­мечая, что в отличие от германцев и литовцев, избав­лявшихся от «лишних, слабых и увечных» сородичей, славяне были милостивы к старым и детям.

На формирование славянского менталитета боль­шое воздействие оказала окружающая природа. Не случайно известный русский историк В.О. Ключевский писал: «Начиная изучение истории какого-либо наро­да, встречаем силу, которая держит в своих руках ко­лыбель каждого народа, — природу его страны».

[38]

Наши далекие предки, осознавая свою сопричаст­ность с природой, обожествляли и одухотворяли ее животворящие силы. Они стремились найти в окружа­ющем их мире опору, защиту своего рода, своей се­мьи, себя лично. Отсюда культ Солнца (масленица с ее блинами), культ Земли — источника плодородия, культ медведя — владыки леса и т. п. Так возникал культ природы — поклонение земле и небу, полям и лесам, отдельным деревьям и святым источникам воды. На особом месте стояло поклонение предкам, их душам, которые постоянно находятся рядом с живущими, по­могают и защищают. Именно поэтому разорение и осквернение могил считалось несмываемым грехом, за которым следует неотвратимое возмездие.

Язычество подарило славянам ряд обычаев, которые унаследовало русское православие. Из них наиболее устойчивыми оказались обряды, связанные с помина­нием родителей. Среди них «радоница» на Фоминой неделе, Троица между 5 мая и 9 июня, родительская суббота 26 октября по старому стилю, когда после за­вершения всех сельскохозяйственных работ соверша­лось благодарение предкам за дарованные блага.

И.Н. Ионов в книге «Российская цивилизация» замечал, что «обычай посещать могилы покойных род­ственников — пережиток языческого праздника, при­ходившегося на время пахоты. Он был связан со стрем­лением крестьян добиться поддержки со стороны мер­твых предков в пробуждении плодоносных сил земли, обеспечении урожая... В это время на могилах катали вареные яйца, лили на них масло, вино, пиво. Все это были жертвы, которые должны были напомнить мертвым об их родственных связях и долге перед живыми. Такие жертвоприношения в течение весны и лета производились неоднократно».

У восточных славян были известны семейные обы­чаи поддержки людей пожилого возраста — «старцев». Из преданий известно об опеке над сиротами («прийма-ки», «мирские дети», «годованцы») и вдовами. Из глуби­ны веков шли добрые обычаи коллективной помощи.

Такова была помочь (толока, талака) — обычай взаимопомощи односельчан-общинников, заключав-

[39]

шийся в приглашении соседей на спешную работу, причем работающих обильно угощали по окончании работ. Помочь обычно устраивалась для сельскохо­зяйственных работ (уборка хлеба, молотьба, покос и пр.), а также для строительства жилища и т. п. По­мочь носила праздничный характер: «помочане» приходили в нарядной одежде; угощение, которое часто устраивалось на месте работы, сопровождалось пением, иногда плясками. Объектами помощи в та­ком случае становились вдовы, а также те, кого по­стигло несчастье или кто занемог в страдный пери­од. Помочь считалась неписаным законом и долгом общины.

Также существовал своеобразный институт даре­ния, связанный с появлением излишков продуктов. Поскольку в силу неразвитости хозяйственных отно­шений и сохранения первобытнообщинных традиций излишки не могли быть обращены в сокровища, то общественное мнение заставляло их собственников раздавать эти излишки соплеменникам. Поводом для этого могло быть строительство нового дома, рожде­ние, смерть, поминки и т. п.

Русская община, зародившись в глубокой древно­сти, сохраняла в себе различные формы помощи и взаимопомощи, распространенные среди односельчан. Известно, что основной причиной появления общины на Руси стали неблагоприятные природно-климатичес­кие условия, и общинное владение землей и череспо­лосица (то есть размещение крестьянского надела полосами, в различных рельефах местности) стали своеобразным механизмом приспособления земледель­цев к капризам погоды.

В 1860— 1880-е гг. в России активно проводились исследования крестьянского общинного быта создан­ными по реформе 1861 г. губернскими по крестьянс­ким делами присутствиями. В.Ф. Дерюжинский, обоб­щая собранный присутствиями материал, в работе «Общественное призрение у крестьян», вышедшей в Санкт-Петербурге в 1899 г., выделил три основные формы общинного призрения, характерные для русской деревни.

[40]

1. Поочередное кормление бедных односельчан поомам, поденно или понедельно, имевшее повсемест­ное распространение по России. Об этом свидетельство­ вали данные исследований, проведенных в 1890-е гг. в различных губерниях России. Так, по свидетельствам губернских присутствий, в Бессарабии «призреваемый проводит сутки на полном содержании домохозяина, переходя ежедневно из хаты в хату»; в Виленской гу­бернии «обязанность общественного призрения выпол­няется кормлением неспособных к труду поочередно в каждом дворе, в определенное приговорами сельских сходов время»; в Витебской губернии «призреваемые, по установившемуся обычаю, переходят из дома в дом и продовольствуются отдельными членами общества понедельно»; в Вятской губернии «призреваемых кор­мят все домохозяева поочередно, поденно или поне­дельно»; в Минской губернии «первым правилом, ко­торым руководствуются деревни, является поочеред­ное кормление нуждающихся каждым отдельным домохозяином с временным принятием в дом на жи­тельство».

2. Передача нуждающихся на постоянное содержа­ние одному из членов общества за какую-нибудь льго­ту (частичное освобождение от уплаты повинностей, увеличение надела, денежная приплата и т. п.).

3. Раздача милостыни, что было явлением настоль­ко обыденным, что сами исследователи крестьянского быта лишь мимоходом о ней упоминали как о само собой разумеющемся. Так, в Архангельской губернии «сирые, дряхлые и неимущие ходят по дворам и соби­рают милостыню, причем почти ни в одном доме им не отказывают»; в Нижегородской губернии «неимущие и неспособные к работе кормятся подаянием»; в Ря­занской губернии «неимущие, неспособные к работе и сироты ходят по миру» и т. п.

Вот что сообщало Самарское по крестьянским де­лам присутствие: «Народ не считает нищенство за позорное занятие, и не дать просящему кусок хлеба считается тяжким грехом. Не будь этого веками освя­щенного взгляда народа на обязательность помощи, в тяжелые 1891 — 1892 гг. (годы страшных неурожаев)

[41]

сотни и тысячи народа умерли бы голодной смертью. Члены совещания были очевидцами таких явлений, что в избу большой семьи, доедавшей свои последние ка­раваи испеченного с мякиной и лебедой хлеба, с утра до ночи входили нищие односельчане, и ни одного из них не отпускали, не отрезав ему куска хлеба».

В то же время надо учитывать по меньшей мере два обстоятельства: во-первых, помощь оказывалась своим же обнищавшим общинникам, причины бед­ственного положения которых были прекрасно одно­сельчанам известны; во-вторых, помощь в основном оказывалась продуктами, а не выражалась в денежной форме, тем более, что русское крестьянство в течение длительного времени было фактически исключено из сферы товарно-денежных отношений.

В то же время, организация в русских деревнях специальных богаделен для престарелых, домов при­зрения для калек и приютов для сирот не встречала у крестьян какого-либо сочувствия и поддержки. Так, во всей Вятской губернии имелось 17 богаделен; в Смо­ленской — 9; в Нижегородской и Харьковской — по две; в остальных — по одной или не было вовсе. Еще меньше в деревнях оказывалось приютов для сирот: в Саратовской губернии — 4 приюта; в Тульской и Ка­занской — по одному.

Ярко характеризовал отношение самих крестьян к такого рода заведениям, где, казалось бы, дело призре­ния будет организовано куда лучше, такой пример. В конце 1890-х гг. крестьяне села Борисоглебска Ново-узенского уезда, уговоренные местным земским на­чальником, построили хороший новый дом под приют для убогих, снабдили его всем необходимым, наняли прислугу и назначили денежное и продуктовое содер­жание дому. Тем не менее, «несмотря на то, что в во­лости немало совершенно дряхлых стариков и старух, в приют не пожелал поступить никто, и он остался совершенно пустым».

Такое отношение крестьян к богадельням и при­ютам подтверждали опять же сообщения из самых разных местностей. «Крестьянское население очень неохотно идет в богадельни, предпочитая или жить на

[42]

хлебах из милости у ближайших родственников, или же побираться Христовым именем» (Ярославская гу­берния); «каждый дряхлый старик и старуха согласят­ся лучше питаться коркой черствого хлеба с водой, чем жить хотя и в благоустроенном учреждении, но не на свободе» (Оренбургская губерния); «лицо, неспособное к труду в той мере, при которой труд этот мог бы дать средства к пропитанию себя, но в то же время не ли­шенное возможности делать кое-что и жить среди обыч­ной обстановки, предпочтет всегда ничтожное денеж­ное пособие помещению в богадельню... Возможность проживать среди обычной обстановки, иметь связи с семьей, в которой такое лицо проживает, помогая око­ло двора, плетя лапти, присматривая за домом и деть­ми, делает такое лицо членом семьи и счастливцем в глазах прочих нуждающихся в призрении» (Смоленс­кая губерния).

Отсюда, скорее всего, и происходило терпимое и благодушное отношение крестьян к многочисленным «дядюшкам и тетушкам», приживалкам и приживалам в крестьянских семьях.

Названные выше формы общинной помощи (кормление и милостыня) относятся к открытой систе­ме призрения и базируются на стихийном (и естествен­ном для человека) проявлении «любви к ближнему». Выделенные формы помощи во многом характерны и для архаического периода в истории социальной ра­боты.

[43]