Глава №4 реформа уголовного права и создание пенитенциарной системы

XVIII век стал временем еще одной немаловажной реформы — реформы уголовного законодательства и выработки проблем исправительных наказаний. С кон­ца XVII в. облик преступности постепенно менялся: на смену убийствам и физически агрессивному поведе­нию приходят правонарушения против собственности; на место телесных повреждений — кража и мошенни­чество. Преступность беднейших классов, не имевшая четких границ, спорадическая, но весьма распростра­ненная, сменилась преступностью ограниченной и «искусной». Если в XVII в. преступники — «люди из­нуренные, голодные, живущие одним моментом, раз­гневанные: преступники временные», то уже в XVIII в. это «изворотливые, хитрые, расчетливые продувные бестии, маргиналы».

Изменилась и сама внутренняя структура преступ­ности: сплоченные и сильные банды «злодеев» (граби­тели, действовавшие небольшими вооруженными от­рядами, шайки контрабандистов, отставные солдаты или дезертиры, бродяжничавшие группами) начинают распадаться; преследование их становится более ус­пешным. Чтобы стать незаметнее, они разбиваются на более мелкие группы, действуя меньшими силами и с меньшим риском кровопролития. Общее движение уводит криминал от нападения на человека к более или менее прямому расхищению имущества и от массовой преступности — к преступности, являющейся делом профессионалов.

Смягчение характера преступлений опережает смягчение законов. Но эту перемену невозможно от­делить от нескольких процессов, лежавших в ее осно­ве. Первым из них стало воздействие экономических

[413]

факторов, общий подъем уровня жизни, значительный демографический рост, увеличение богатства и соб­ственности и вытекавшая отсюда потребность в безо­пасности. Вторым стало ужесточение правосудия на протяжении всего XVIII в. Так, в Англии в начале XIX в. смертным приговором каралось 233 преступления, и 156 из них были добавлены в течение предыдущего столетия; во Франции законодательство о бродяжни­честве неоднократно обновлялось и ужесточалось: с 1775 по 1790 гг. за кражу продуктов питания были приговорены к каторжным работам 15% осужденных (в 1750-1755 гг. — лишь 5%).

Хотя заметно было уменьшение числа организован­ных преступных банд, тем не менее современники отмечали растущую угрозу с их стороны. Так, совет­ник орлеанского уголовного суда Г. Ф. Ле Трон отме­чал в 1764 г.: «Это прожорливые насекомые, которые изо дня в день уничтожают припасы земледельцев. Это самые настоящие вражеские войска, разбредшиеся по всей территории, живущие в свое удовольствие, слов­но в завоеванной стране, и устанавливающие оброки под именем "милостыни"». Не менее явственной ока­зывалась и причина роста преступности: в обращении Турнельской палаты к королю Людовику XV в августе 1768 г. говорилось: «Нищета народа и падение нравов умножили число преступлений и преступников».

Отношение к преступности на протяжении XVII — XVIII вв. постепенно менялось. Вплоть до начала ХуШ в. заметна двусмысленность народного отношения к пре­ступникам. С одной стороны, преступник — особенно контрабандист или крестьянин, сбежавший от помещи-ка-лихоимца,— вызывал к себе искреннюю симпатию: его насильственные действия рассматривались как прямое продолжение старых классовых битв. Ярким примером тому могут стать английские легенды о Ро­бине Гуде — заступнике обиженных и угнетенных; сюда же примыкает образ французского бандита Кар­туша (Луи Доминика), представленный Анн и Серж Голон в романах о похождениях Анжелики. Наконец, показательна история Луи Мандрэна (1725—1757), дезертировавшего из армии и ставшего главарем кон-

[414]

трабандистов. Мандрэн сколотил дисциплинированную банду, совершавшую дерзкие нападения исключитель­но на налоговые управления и сборщиков налогов, чем снискал большую популярность в народе.

С другой стороны, человек, который под прикры­тием допускаемой народом возможности нарушать закон совершал преступления, наносившие ущерб тому же народу (например, нищенствующий бродяга, гра­битель или убийца), легко становился предметом осо­бой ненависти: ведь он делал объектом преступления самых обездоленных. Таким образом, вокруг преступ­ника сосуществовали и прославление, и порицание. Поддержка преступника со стороны низов общества зачастую находила сочувствие и в других слоях обще­ства: землевладельцы не всегда осуждали нежелание крестьян платить государственные или церковные подати, предприниматели часто приветствовали отказ ремесленников соблюдать фабричные правила; широ­кой поддержкой пользовалась контрабанда. Терпи­мость к преступлениям тем самым их поощряла. Тем более, что неопределенным представлялся и облик преступника, неясно было, кого считать нарушителем закона.

Не меньшую роль здесь играла и система наказа­ний, зачастую представлявшая из себя своеобразную «личную месть» власть предержащего человеку, дерз­нувшему совершить преступление. Публичные пытки и казни вплоть до конца XVIII в. имели широкое рас­пространение и трактовались как орудия нравствен­ного воспитания, предупреждающие возможные нару­шения закона.

Примером тому может послужить судьба Р.-Ф. Да-мьена (1715— 1757), нанесшего удар ножом француз­скому королю Людовику XV. 2 марта 1757 г. Дамьен был приговорен к «публичному покаянию» перед цен­тральными воротами Парижского собора: его надле­жало «привезти туда в телеге, в одной рубашке, с го­рящей свечой весом в два фунта в руках», затем «в той же телеге доставить на Гревскую площадь и после раздирания раскаленными щипцами сосцов, рук, бе­дер и икр возвести на сооруженную там плаху, причем

[415]

в правой руке он должен держать нож, коим намере­вался совершить цареубийство; руку сию следует об­жечь горящей серой, а в места, разодранные щипцами, плеснуть варево из жидкого свинца, кипящего масла, смолы, расплавленного воска и расплавленной же серы, затем разодрать и расчленить его тело четырьмя лошадь­ми, туловище и оторванные конечности предать огню, сжечь дотла, а пепел развеять по ветру».

Идеальным наказанием для цареубийцы, посягав­шим на сам принцип монаршей власти в лице государя, представлялся набор всех возможных пыток. Считалось, что процесс мщения преступнику должен быть макси­мально растянут по времени. Показательной в этой связи может стать казнь убийцы принца Вильгельма Оранского в 1584 г.: «В первый день его привели на площадь, где стоял котел с кипящей водой, куда погру­зили его правую руку, коей было совершено преступле­ние. Назавтра руку отрубили, она упала ему под ноги, и он постоянно натыкался на нее. На третий день раска­ленными щипцами раздирали сосцы и руку спереди. На четвертый день раздирали руку сзади и ягодицы. Так непрерывно терзали его восемнадцать дней». В послед­ний день убийцу распластали на колесе и давили. Шесть часов спустя он еще просил пить, но ему отказали. «Наконец королевского судью по уголовным делам просили, чтобы он отдал приказ задушить убийцу, дабы душа его не впала в отчаяние и не погибла».

Мучительным пыткам и казням подвергались так­же и люди, совершившие менее тяжкие преступления. Так, в 1762 г. тулузский торговец Жан Калас, скрыв­ший факт самоубийства своего старшего сына и лож­но обвиненный в убийстве сына, был приговорен к колесованию и казнен. Французский дворянин Жан-Франсуа Лефевр, в 1766 г. обвиненный в том, что не снял шляпу перед церковной процессией и искалечил распятие, был приговорен к отрубанию головы и к последующему сожжению.

Однако уже со второй половины XVIII в. процесс начал менять свое направление. В связи с общим воз­растанием богатства главной мишенью становится имущество, а мелкое воровство и кражи сменяют кон-

[416]

трабанду и вооруженную борьбу против сборщиков налогов. Основными жертвами при этом становятся крестьяне, фермеры и ремесленники. Так, во второй половине XVIII в. только в порту Лондона ежегодно похищали товаров на сумму до 500 тыс. фунтов при активном пособничестве служащих и рабочих порта. По мнению английского исследователя П. Колькхауна (1807), была создана целая организация незаконной торговли, начинавшаяся от портовых доков и проходив­шая через скупщиков краденого к перекупщикам и , разносчикам, доставлявшим краденое (медные болты и гвозди, куски чугуна, одежду и т. п.) по далеким селам. Кроме того, в Англии в то время постоянно работали от 40 до 50 фабрик, чеканившие фальшивые деньги.

Иными словами — возникает проблема соизмери­мости преступления и наказания. Однако и здесь чув­ствуется влияние века Просвещения, представившего в качестве главной ценности человеческую личность. Примечательна в этой связи эволюция взглядов того же Ле Трона. В 1764 г. он опубликовал исследование о бродяжничестве как рассаднике воров и убийц, требуя к бродягам наиболее суровых наказаний, чтобы они как бесполезные и опасные люди «были приструнены го­сударством и принадлежали ему, как рабы хозяевам». При необходимости следовало даже устраивать массо­вые облавы в лесах и выкуривать бродяг из их логови­ща, причем всякий, кто поймает бродягу, должен полу­чить вознаграждение. «Убившему волка платят 10 лив­ров, а бродяга много более опасен для общества», — заключал Ле Трон, призывая едва ли не к самосуду.

Минуло 13 лет и в 1777 г. тот же Ле Трон в сочи­нении «Взгляды на уголовное правосудие» уже требо­вал, чтобы прерогативы стороны обвинения были со­кращены, обвиняемые считались невиновными вплоть до возможного осуждения, судья был справедливым арбитром в споре между ними и обществом, «инстру­ментом закона», законы были «незыблемыми, постоян­ными и как можно более четко определенными», под­данные знали, «за что их наказывают».

Теория естественных прав, положенная в основу философии Просвещения, выдвигает проблему «гуман-

[417]

ности» наказании, даже применяя которые, следует уважать человека как личность. В то же время гражда­нину предлагалось принять раз и навсегда вместе с законами общества и тот закон, в соответствии с кото­рым он может быть наказан. Само же право наказы­вать во второй половине XVIII в. превратилось из ме­сти правителя в защиту общества. «Всякий злоумыш­ленник, посягая на законы общественного состояния, — писал французский философ Ж.-Ж. Руссо, — становит­ся, по причине своих преступлений, мятежником и предателем родины».

Здесь вставала проблема «меры» наказаний, при­чем «гуманность» последних выводилась не из глубин­ной человеческой природы, сокрытой в преступнике, а из необходимости самосохранения и регулирования общественной жизни. Гуманность необходима не чело­веку, совершившему преступление, а в первую очередь самому обществу: публичные казни оказывались бес­смысленны, так как своим следствием имели ожесто­чение, действие порождало противодействие. Отсут­ствие наказания еще более губительно, так как уверен­ность в безнаказанности разрушает общество изнутри. Вред, причиняемый преступлением, заключается в вызываемом им беспорядке: в провоцируемом возму­щении, подаваемом примере, желании повторить его, если оно не наказано, в возможности его широкого распространения.

Отсюда вытекал вывод, что наказание преследует две основные цели: отбить у правонарушителя охоту повторить преступление и исключить возможность появления подражателей. Тем самым наказание пре­вращалось в искусство последствий: нет никакого смысла противополагать чрезмерность наказания чрез­мерности преступления — наказание должно быть направлено в будущее, служа цели профилактики пре­ступлений. Наказание тем самым представлялось сво­еобразным «лечением», объектом которого становился преступник — человек, противопоставивший себя об­ществу и нарушивший его законы и порядок.

Для того, чтобы стать действенным и принести пользу обществу, «лечение» должно удовлетворять

[418]

целому ряду условий, сформулированных итальянс­ким юристом Чезаре Беккариа (1738— 1794) и фран­цузскими юристами-реформаторами (Ф.М. Вермеем, П.Л. де Лакретелем, Л. М. Ле Петелье и др.) во второй -половине XVIII в., которые настаивали на необходимо­сти соразмерности проступка и наказания:

1. Наказания должны быть как можно менее про­извольными, хотя, конечно, само общество определяет, что должно считаться преступлением и как должно наказываться то или иное преступление. Идеальное наказание, по мнению Ч. Беккариа, должно отражать преступление, за которое оно карает; таким образом, для каждого помышляющего о преступлении тотчас предстанет знак наказания. Реформаторы уголовного права второй половины XVIII в. представили целую коллекцию наказаний, по форме напоминавших со­став преступления. Так, например, один из прожекте­ров Ф. М. Вермей считал, что следует установить гра­дацию наказаний: тех, кто посягает на свободу обще­ства, надо лишать личной свободы; злоупотребляющие своим служебным положением должны быть лишены гражданских прав; взяточничество и ростовщичество должно караться штрафом; кража — конфискацией имущества; «тщеславие» — позором; убийство — смер­тью; поджог — сожжением; отравителю следовало поднести чашу с «напитком в вечность».

2. Наказание должно уменьшать «привлекатель­ность» преступления, делать его «невыгодным» и усили­вать основания бояться наказания. Средством здесь яв­ляется уничтожение побудительных мотивов, толкающих на преступление (например, за порожденными бродяж­ничеством правонарушениями стоит лень — с нею и надо бороться). Французский юрист П. Л. де Лакретель писал: «Не следует ли выводить все наказания из этого принци­па, который столь прост, столь уместен и уже хорошо известен, — выбирать их из того, что наилучшим обра­зом подавляет намерение, приведшее к совершенному преступлению». Иными словами: следовало повернуть силу, побуждающую к преступлению, против нее самой с тем, чтобы наказание стало внушать страх, сдерживая сильнее, чем прельщает преступление.

[419]

3. Само наказание должно быть растянуто во вре­мени, хотя и не должно стать бесконечным. Об этом говорилось в уголовном кодексе Франции 1791 г., пре­дусматривавшем смертную казнь для изменников и убийц; что же касается остальных преступников, то наказания их должны были ограничиваться тюремным сроком (но не более 20 лет). Один из «отцов» кодекса Ле Петелье замечал: «Продолжительная последова­тельность болезненных лишений, избавляющая чело­вечество от ужаса пытки, воздействует на виновного гораздо сильнее, чем преходящее мгновение боли... Оно постоянно напоминает людям, на чьих глазах длит­ся, о законах мщения и оживляет в каждом мгновения целительного страха». В этой связи недейственны как краткосрочные наказания, на протяжении которых преступник попросту не успевает исправиться, так и пожизненное заключение, при котором отсутствуют всякие стимулы к исправлению.

Тот же Ле Петелье предложил систему убывающей строгости наказания: приговоренный к самому тяже­лому наказанию должен находиться в карцере (с цепя­ми на ногах и руках, в темноте и одиночестве, на хлебе и воде) только на первой стадии заключения; ему дол­жно быть позволено работать сначала два, а потом три дня в неделю. По отбытии двух третей предписанного срока можно перевести его на режим «стесненности» (освещенная клеть, цепь на поясе, работа в течение пяти дней в полном одиночестве, остальные два дня — вместе с другими заключенными; работа должна опла­чиваться, чтобы узник мог улучшить свой ежедневный рацион). Приближаясь к концу срока, заключенный может перейти на тюремный режим: «Он каждый день встречается с другими заключенными для совместной работы, а если хочет— то работает в одиночестве. Рацион зависит от труда».

4. Осужденный — лишь одна из мишеней наказа­ния, ведь оно направлено главным образом на других, на всех потенциально виновных. В связи с этим беспо­лезны как зрелищные, публичные наказания, так и тайные. Наказание должно рассматриваться как некое вознаграждение, которое виновный выплачивает со-

[420]

гражданам за преступление, нанесшее вред обществу. В идеале осужденный становится своего рода «обще­ственной собственностью»: рабом на службе у всех. По мнению прожектеров Французской революции, нет смысла в лишении жизни преступника, полезнее зас­тавить его «служить государству, отбывая рабство, более или менее длительное в зависимости от характе­ра преступления».

Одним из лучших средств наказания почти всегда считались общественные работы, соединявшие коллек­тивную заинтересованность в наказании осужденного и зримый, контролируемый характер наказания. Осуж­денный, занятый на общественных работах, вдвойне полезен: он выполняет необходимую обществу работу (строительство зданий, ремонт дорог и т. п.) и внедряет в сознание сограждан мысль о неотвратимости нака­зания за совершенное преступление.

5. Наказание должно преследовать еще одну важ­ную задачу — заглушить сомнительную славу преступ­ников и положить конец эпопее «великих» преступни­ков, прославляемых народными легендами и бульвар­ной прессой как герои. В связи с этой задачей век Просвещения породил множество прожектов, предло­женных юристами-реформаторами.

Ж.-П. Бриссо де Варвиль, например, предлагал создать некий «сад законов», или «музей порядка», куда следовало поместить осужденных преступников и куда по воскресеньям на экскурсию будут приходить роди­тели с детьми. «Я хотел бы,— писал Бриссо,— чтобы время от времени, предварительно подготовив умы разумной речью о сохранении общественного поряд­ка, о полезности наказания, юношей, да и взрослых водили на рудники, на каторжные работы, где они видели бы ужасную судьбу каторжников. Такие палом­ничества были бы полезнее тех, что турки совершают в Мекку». Ему вторил Ле Петелье, считая, что «присут­ствие людей должно навлекать позор на головы винов­ных... служить полезным назиданием для человеческих душ».

Несколько иной проект представил Ж. М. Серван, который предлагал создать целый «город наказаний»,

[421]

где на перекрестках, в садах, в мастерских, на обочи­нах ремонтируемых дорог и на возводимых мостах, в рудниках появятся тысячи маленьких «театров» нака­заний. За каждое преступление — свое наказание, причем на осужденных должны быть надеты колпаки с надписями, а на одежде помещены тексты со стать­ями из уголовного кодекса, по которым преступник был осужден. Тем самым, каждый такой театр будет симво­лизировать все несчастье порока, выполняя важную задачу морального воспитания. Модель Сервана пыта­лись внедрить на практике (в Австрии, Швейцарии и в некоторых американских штатах), но уже в начале XIX в. в США был сделан вывод о ее неэффективности, поскольку «прямо на улицах или больших дорогах ка­торжники в железных ошейниках, пестрой одежде и кандалах обменивались с толпой выкриками, ругатель­ствами, насмешками, пинками, злобными жестами или знаками солидарности».

Таковы основные условия «лечения». Иное дело — место содержания осужденных. Тюремное заключе­ние, по мнению юристов второй половины XVIII в., не могло расцениваться как наказание, так как роль тюрь­мы сводилась к удержанию человека, становясь мес­том либо временного содержания, либо изоляции не­желательных элементов правящей элиты. Кроме того, именно с тюрьмой отождествлялась внесудебная прак­тика, запятнанная злоупотреблениями власти. Не слу­чайно поэтому одним из важнейших актов французс­кой революции стал штурм и разрушение Бастилии — тюрьмы, ставшей символом беззакония и тайных при­говоров. Неоднократно требовали ликвидации домов заключения и депутаты Национального собрания, счи­тая тюрьму несовместимой с выполнением условий наказания.

Тюрьма также отсутствовала в ряду карательных практик. Так, французский ордонанс 1670 г. установил следующие меры наказания: смертная казнь, пытка, каторга, пожизненная отправка на галеры, пожизнен­ное изгнание, временная отправка на галеры, позор­ный столб и временное изгнание. Наибольшее же распространение получили каторга и отправка на галеры.

[422]

Ключевыми элементами, определяющими повседнев­ную жизнь на каторге, являлись нары и бараки. Так, к примеру, каторга близ Бреста на западе Франции, рассчитанная на 2 тыс. человек, приняла в 1751 г. бо­лее 3,5 тысяч; на каторге Рошфора заключенные раз­мещались в двух бараках по 500 человек каждая. Еще тяжелее была ситуация на галерах (гребных торговых и военных судах), где до 300 каторжан проводили по 6 — 9 месяцев в году на палубе размером 45 м в длину и менее 10 м в ширину, будучи прикованными цепями к скамьям (на каждой скамье размещалось по 3 — 6 человек). Тюрьма использовалась светскими властями лишь в виде исключения, когда отправка на галеры была невозможной — в отношении стариков, женщин, должников. Более того, заключенные должны были оплачивать свое содержание в тюрьме.

Иная практика наказаний получила распростране­ние в Великобритании: до 1776 г. осужденных отправ­ляли под конвоем в североамериканские колонии. За­тем ситуация изменилась и после провозглашения независимости Соединенных Штатов для содержания преступников приспособили вышедшие из строя полу­развалившиеся суда, стоявшие на якоре у берегов Темзы. Однако эти плавучие тюрьмы доставляли мно­жество хлопот, так как возникла угроза беспорядков и повальных болезней. Именно тогда родилась идея ссы­лать преступников на край земли — в Австралию. Австралийский писатель Роберт Хьюз рассказывал, как осужденных на каторжные работы доставляли в мор­ские порты для отправки в Австралию: «Преступников привозили в доки Плимута и Портсмута в огромных фургонах, под стражей; они были закованы в кандалы и дрожали под проливным дождем. Бледных, нечеса­ных, грязных, отощавших, как болотные птицы, на тюремных харчах каторжников загоняли на борт, где им предстояло несколько месяцев провести в трюмах; пока флотилия пребывала в открытом море, выходить на палубу запрещалось». Этот путь за столетие проде­лали 160 тыс. человек, причем смертность за время полуторагодичного пребывания в трюмах составляла до 20%. Лишь в 1837 г. английский парламент осудил

[423]

ссылку на каторжные работы как «неадекватное состо­яние, разлагающее осужденных», но только в 1868 г. ссылка в Австралию была окончательно отменена.

Однако прежде чем тюрьма стала инструментом наказания и перевоспитания преступников, она яви­лась инструментом изоляции, вначале прокаженных, затем зачумленных, венерических больных, безумцев и, наконец, нищих.

К началу XIX в. складываются три основных мо­дели карательного заключения, прообразом которых стал открытый еще в 1596 г. амстердамский Распхейс. Последний первоначально предназначался для нищих и малолетних злоумышленников. В основу его деятель­ности были положены следующие основные принци­пы: во-первых, срок наказаний варьировался в зави­симости от поведения заключенного и мог быть сокра­щен по усмотрению администрации тюрьмы; во-вторых, предусматривался обязательный труд: зак­люченные работали совместно, а за выполненную ра­боту получали вознаграждение; в-третьих, строгий рас­порядок дня, система запретов и обязанностей, непре­рывный надзор, духовное чтение удерживали заключенных в определенных рамках. Именно пример Распхейса дал во второй половине XVIII в. жизнь трем классическим моделям тюрьмы: фламандской, англий­ской и американской.

I. Фламандская модель-Образцом для фламандской модели считается ра­ботный дом в Генте, где принудительный труд был организован главным образом на экономических прин­ципах. В основе лежало утверждение, что праздность — основная причина большинства преступлений. Отсю­да вытекала и основная идея дома, цель которого со­стояла в применении универсальной трудовой педаго­гики к тем, кто уклоняется от работы. Такой подход давал целый ряд преимуществ: во-первых, сокращалось число уголовных преступлений, направленных против собственности; во-вторых, государство избавлялось от необходимости компенсировать ущерб пострадавшим вследствие преступлений; в-третьих, создавалась мас-424 са новых работников, что способствовало снижению

[424]

стоимости рабочей силы; в-четвертых, у бедняков по­являлась возможность получать максимальную благо­творительную помощь.

Эта полезная «трудовая» педагогика должна была оживить в лентяе тягу к труду, вернуть его в систему интересов, где работа предпочтительнее лени, образо­вать вокруг него компактное принудительное сообще­ство, где действует ясное и понятное правило: «Хочешь жить — трудись».

О том же говорит и отчет о состоянии работного дома за 1773 г.: «Человеку, который не имеет средств к существованию, необходимо внушить желание до­быть их с помощью работы, сначала в условиях поли­цейского надзора и дисциплины. В некотором смысле его заставляют работать. Потом его привлекают зара­ботком. Нравы его улучшаются, возникает привычка к труду, ему не приходится думать о еде, и он прибере­гает к выходу на свободу небольшую сумму, он также учится ремеслу, которое позволит ему не беспокоиться о средствах к существованию».

Следует заметить, что применение данной трудо­вой педагогики исключало как слишком краткие, так и слишком долгие наказания: первые не позволили бы заключенному приобрести навык и вкус к труду, а вторые сделали бы обучение ремеслу бессмысленным, так как пожизненное заключение «ввергает в отчая­ние». Тем самым, наказание имеет смысл лишь в том случае, если в течении срока заключения возможно перевоспитание и экономическое использование ис­правившегося преступника. Предусматривалась также возможность сокращения наказания при условии хо­рошего поведения и выполнения работ преступником.

П. Английская модель.

К принципу принудительного труда данная модель добавила изоляцию заключенных друг от друга как главное условие исправления. Еще в середине XVIII в. романист Генри Филдинг, бывший тогда мировым су­дьей в графстве Миддлсекс, предложил ввести «оди­ночное заключение в новых исправительных домах с системой изолированных камер». В 1770-е гг. крупней­ший реформатор пенитенциарной системы Джон Го-

[425]

вард, возмущенный запущенностью и переполненнос­тью английских тюрем, обосновал новую «гигиеничес­кую» тюремную систему с одиночными камерами для заключенных. Наконец, философ И.Бентам разработал идеальную модель круглой тюрьмы («паноптикум»), состоявшую из двух окружностей: внутренней, где располагались тюремные службы, и внешней — с оди­ночными камерами. По мысли И.Бентама, с одной точ­ки одному надзирателю будут постоянно видны все заключенные, и инспектор сможет наблюдать и за охраной, и за узниками.

Схему новой модели набросал в 1775 г. английс­кий юрист Дж. Хенуэй, обосновавший ее прежде всего отрицательными доводами: скученность в тюрьме спо­собствует распространению дурных примеров и созда­ет возможность побега и сообщничества, да и тюрьма будет слишком похожа на мануфактуру, если позволить заключенным работать вместе. Далее следовали поло­жительные соображения: изоляция «поможет» заклю­ченному углубиться в себя и вновь услышать в недрах своего сознания «голос добра»; работа в одиночестве будет перестраивать одновременно и экономическое, и религиозное сознание индивида, возвращая государ­ству исправившегося человека.

Предложения Дж. Хенуэя были положены в осно­ву парламентского Билля 1779 г., согласно которому тюремное заключение играло тройную роль: как уст­рашающий пример, как инструмент для обращения индивида к нравственной жизни и как условие для обучения ремеслу. Отмечалось, что подвергнутые «оди­ночному заключению, регулярному труду и влиянию религиозного наставления» смогут «не только вселить страх в тех, кто захотел бы последовать их примеру, но и исправиться и приобрести привычку к труду».

Было решено построить две исправительные тюрь­мы, для мужчин и для женщин, где изолированные друг от друга заключенные должны были выполнять «самые рабские работы»: полировать мрамор, трепать пеньку, кромсать ветошь, изготовлять веревки и мешки и т. п. В действительности же была построена только одна исправительная тюрьма, в Глочестере, но и она лишь

[426]

отчасти соответствовала первоначальному плану, пре­доставляя возможность подвергать одиночному заклю­чению только самых опасных преступников, для осталь­ных же предусматривалась совместная работа днем и изоляция ночью.

III. Американская («филадельфийская») модель.

Образцом для американской модели стала тюрьма Уолнат Стрит, открытая в 1790 г. в Филадельфии и построенная по модели Гента и Глочестера. Здесь пре­дусматривались обязательная работа в цехах, постоян­ная занятость заключенных, финансирование тюрьмы за счет их труда и выплата вознаграждения за труд как средство, обеспечивавшее накопление заключенным некоторой суммы к моменту окончания срока.

Жизнь в тюрьме была расписана по часам: «Все заключенные встают на рассвете и, застелив койки, умывшись и справив прочие потребности, обычно на­чинают работу с восходом солнца. С этого момента никто не может войти в помещения в другие места, за исключением цехов и мест, отведенных для работы. С наступлением сумерек звонит колокол. Заключенным дается полчаса, чтобы приготовить постели, после чего не разрешаются громкие разговоры и малейший шум». Как и в Глочестере, одиночное заключение не являлось всеобщим: оно применялось лишь к отдельным заклю­ченным, которые бы в прежние времена получили смертный приговор, и также к тем, кто заслужил осо­бое наказание уже в тюрьме. Как в Генте, предусмат­ривалась возможность сокращения срока наказания и помилования заключенных, отличившихся хорошим поведением.

Однако в отличие от Глочестера и Гента тюрьма Уолнат Стрит имела ряд особенностей, характерных только для нее. Во-первых, действовал принцип нераз­глашения наказания. Понятно, что приговор и основа­ния для его вынесения должны быть известны широ­кой публике, но наказание должно осуществляться тайно и всякие уличные и публичные зрелища здесь должны быть исключены. Тем самым наказание стано­вилось процессом, развертывавшимся с участием зак­люченного и надзирателя. Перевоспитание же инди

[427]

вида вверялось тюремной администрации, где основ­ную роль играли тюремные инспектора (первоначаль­но — из числа наиболее видных граждан города), обя­занные время от времени «беседовать с преступника­ми об их долге перед людьми и обществом».

Во-вторых, важным следствием инспекторского контроля стало формирование знаний о преступниках. Одноременно с каждым новым заключенным админи­страция тюрьмы получала отчет о совершенном им преступлении и сопутствовавших обстоятельствах, резюме допроса обвиняемого, сведения о его поведе­нии до и после вынесения приговора и т. п. На протя­жении всего срока заключения преступник подвергал­ся наблюдению, а его поведение изо дня в день доку­ментально фиксировалось для составления мнения о том, заслуживает ли правонарушитель ходатайства о снисхождении или нет. Постоянно совершенствуемое знание о преступниках в тюрьме позволило разделить их не только по преступлениям, но и в соответствии с обнаруженными наклонностями. Тюрьма тем самым становилась своеобразной обсерваторией, дававшей возможность распределить различные пороки и сла­бости.

Так, начиная уже с 1797 г., все заключенные дели­лись на четыре класса: первый составили те, кто был приговорен к одиночному заключению или совершил серьезные правонарушения в тюрьме; ко второму при­надлежали «матерые» преступники, опасные и неус­тойчивые в своих склонностях, непредсказуемые в поступках; третий класс включал в себя тех, «чей ха­рактер и обстоятельства до и после осуждения застав­ляют заключить, что они не являются закоренелыми преступниками»; наконец, особое отделение — своего рода испытательный класс для тех, чей характер еще неизвестен. Иными словами, в тюрьме Уолнат Стрит организуется сбор сведений об индивиде, задачей ко­торого стало выявление потенциальной опасности, скрывающейся в человеке.

Таким образом, при сравнении трех моделей кара­тельного наказания заметны как черты их сходства, так и различия. Сходством заключается в том, что основ-

[428]

ной целью наказания являлось предупрежден иг пимтп рения преступлений, средством же становились попит ки «преобразовать» преступника. Различными стали процедуры подхода к индивиду, способы, с помощью которых карательная власть берет его под свой копт роль, наконец, технологии самого наказания.

Три различные модели тюрьмы сформировали семь универсальных принципов идеального пенитен­циарного состояния:

1. Принцип исправления и социальной реабилита­ции индивида в условиях тюремного заключения по­ средством изменения его поведения.

2. Принцип классификации заключенных с учетом правовой тяжести деяний, возраста, наклонностей, применяемых методов исправления и стадий перевос­питания.

3. Принцип модуляции наказаний в зависимости от индивидуальности заключенных, достигнутых резуль­татов, продвижения вперед или срывов, с возможностями сокращения сроков заключения или условного освобождения.

4. Принцип работы как обязанности и права в качестве одного из основных элементов преобразова­ния и постепенной социализации заключенного, при­ чем тюремный труд должен здесь расцениваться как смягчение наказания и средство к обучению ремеслу, а после освобождения — как потенциальный источник средств к существованию.

5. Принцип пенитенциарного воспитания, когда перевоспитание заключенного становится превентивной мерой со стороны государства для предупрежде­ния преступления, а исправительные меры направля­ются главным образом на общее и профессиональное обучение индивида.

6. Принцип технического обеспечения заключения, когда сам тюремный режим должен контролироваться и руководиться специальным персоналом, обеспечива­ющим правильное формирование индивидов.

7. Принцип вспомогательных институтов, когда заключение должно сопровождаться мерами контроля и содействия вплоть до полной реадаптации бывшего

[429]

заключенного, включая помощь и содействие после освобождения из тюрьмы.

Первая половина XIX в. явилась временем экспе­риментов, целью которых стали попытки максимально подчинить пенитенциарную систему целям перевоспи­тания осужденных. Особый акцент был сделан на ап­робации двух механизмов перевоспитания: 1) одиноч­ное заключение и 2) режим полного молчания. И у того, и у другого механизма находились как свои сторонни­ки, так и противники.

Так, к примеру, в начале 1830-х гг. британское правительство вновь решило вернуться к идее одиноч­ного заключения в тюрьмах, командировав государ­ственного тюремного инспектора Уильяма Кроуфорда для изучения опыта работы американских тюрем — Филадельфийской и Пенсильванской. У. Кроуфорд вернулся в Англию, убежденный в преимуществах оди­ночного заключения, записав в своем отчете: «Ум рас­крывается, для наилучших впечатлений и приготавли­вается к восприятию тех истин и утешений, каковые мо­жет дать только христианство». В то же время найти средства, необходимые для переоборудования всех ста­рых тюрем под тюрьмы с одиночным заключением, было невозможно в силу дороговизны такого мероприятия. Поэтому было принято компромиссное решение: заклю­ченным будет дозволено работать в общем помещении при условии соблюдения строжайшего молчания. В ре­зультате было построено сразу 3 тюрьмы «нового типа»; Паркхарст (1838), Пентонвилль и Перт (1842), в которых режим одиночного заключения был введен повсемест­но, но на протяжении первых полутора лет отбывания срока наказания заключенных помещали в камеры, где были верстак, койка и Библия.

Аналогичным образом поступили и во Франции: в 1836 г. появляется решение правительства, согласно которому все строящиеся тюрьмы должны возводить­ся с учетом норм одиночного заключения. Первой та­кой тюрьмой стала Петит Рокет, открытая в 1841 г. В тех же тюрьмах, где одиночное заключение было невоз­можно, местные администрации пытались в полной 430 мере реализовать «правило молчания». Так, в прави-

[430]

лах внутреннего распорядка тюрьмы города Ним от­мечалось, что «после запирания бараков заключенные обязаны соблюдать полную тишину».

Режим полного молчания внедрялся и в американ­ских тюрьмах: в тюрьме Оберн в Нью-Йорке наруши­телей режима нещадно пороли. Чтобы заключенные не могли общаться между собою, применялись нехитрые изобретения: на прогулки их выводили в специальных козырьках, позволявших смотреть только вниз, на ноги; в тюремной церкви сажали в отдельный маленький бокс, откуда был виден только священник, и т. п.

Однако, как уже отмечалось выше, у новой систе­мы перевоспитания нашлись не только горячие сторон­ники, но и не менее активные противники, одним из которых стал английский писатель Ч. Диккенс, посе­тивший в 1842 г. тюрьму в Филадельфии. Ч. Диккенс пришел в ужас от бесчеловечности режима одиночно­го заключения и правила полного молчания: «он [зак­люченный] ничего не знает о жене и детях, о доме и друзьях, о жизни или смерти какого-либо живого су­щества. К нему заходят лишь тюремщики... Он заживо погребен; его извлекут из могилы, когда годы медлен­но свершат свой круг, а до той поры он мертв для всего, кроме мучительных тревог и жуткого отчаяния».

Уже в 1840-е гг. все явственней слышатся голоса противников названной системы пенитенциарного воздействия, тем более что отсутствие необходимых средств и вытекавшие отсюда компромиссные вари­анты, сводившиеся, как в Англии, к полумерам, пока­зывали неэффективность одиночного заключения и реализации правила полного молчания. Во-первых, новую систему никак нельзя было назвать удачной, так как она приводила к душевным расстройствам: в 1850 г. из 10 тыс. узников, содержавшихся в Пентонвилле, 32 были освобождены по причине помешательства, в ре­зультате чего срок одиночного заключения был со­кращен с полутора лет до 9 месяцев. Во-вторых, орга­низация индивидуального труда в камерах оказалась экономически невыгодной в отличие от совместного труда в мастерских. Так, например, в одной из тюрем заключенных заставляли обслуживать некий загадоч-

[431]

ный механизм, представлявший собою огромный ба­рабан со множеством педалей. Обычно его крутили ногами до десяти часов в день (по двадцать минут беспрерывно с двадцатиминутными же перерывами); иногда машину.использовали для размола зерна, но большей частью работа была впустую — бессмыслен­ность и изнурительность здесь оказывалась одним из компонентов перевоспитания заключенного. В резуль­тате уже в 1853 г. правительство Франции отказалось от принципа индивидуального заключения, хотя попыт­ки вернуться к нему отмечались и позднее. Например, закон от 5 июня 1875 г. ознаменовал возврат к этому принципу, однако и много позже, в 1955 г. одиночное заключение имелось лишь в 25 из 163 французских тюрем.

Параллельно, в середине XIX в. во Франции про­должилась дискуссия вокруг целесообразности суще­ствования тюрем. В тот период насчитывалось около 108 тыс. человек, находившихся в заключении по при­говору суда; для их содержания имелось 3 каторги, 19 центральных тюрем, 86 домов правосудия при судах, 362 арестантских дома, 2800 кантональных тюрем, 2238 камер предварительного заключения в жандармских участках. Итоги дискуссии оказались неутешительны­ми для этого института:

1. Тюрьмы не снижают уровня преступности; их можно расширить, преобразовать, увеличить их ко­личество, но число преступлений и преступников остается стабильным или, хуже того, возрастает.

2. Тюремное заключение порождает рецидивизм, а у освободившихся из тюрьмы гораздо больше шан­сов туда вернуться, чем у тех, кто не сидел. Так, в 1830 г. 38% освободившихся из центральных тюрем были осуждены вновь, а в целом в 1828— 1834 гг. из почти 35 тыс. осужденных за преступления ок. 7,4 тыс. человек были рецидивистами (то есть 1 ре­цидивист на 4,7 осужденных).

3. Тюрьма не может не производить делинквентов (правонарушителей), делая это посредством обра­за жизни, который навязывается заключенным: сидят ли они в одиночных камерах или выполняют

[432]

бесполезную работу при грубом принуждении, не приводящем ни к чему, кроме озлобления. Эксплу­атация же через принуждение к труду не может носить воспитательного характера.

4. Тюрьма делает возможной и даже поощряет орга­низацию среды делинквентов, солидарных между собою и признающих определенную иерархию и готовых к сообщничеству в любом будущем пре­ступлении. Участники дискуссии признавали, что «общество запрещает объединения, насчитываю­щие свыше 20 человек, а само образует союзы из 200, 500, 1200 заключенных в центральных тюрь­мах».

5. Условия, в которых оказываются освободившиеся узники, обрекают их на повторение преступления: они находятся под надзором полиции, им предпи­сывают место жительства и запрещают прожива­ние в определенных местах, они «выходят из тюрь­ мы с паспортом, который должны предъявлять повсюду и где фиксируется вынесенный им при­говор». Неприкаянность, невозможность найти работу и бродяжничество — наиболее частые факторы, приводящие к рецидиву.

6. Тюрьма косвенно производит делинквентов, ввер­ гая в нищету семью заключенного: «Тот самый приговор, что отправил главу семейства в тюрьму, ежедневно обрекает мать на лишения, детей — на заброшенность, всю семью — на бродяжничество и попрошайничество. Именно поэтому преступле­ние может иметь продолжение».

Участники дискуссии пришли к двум основным выводам: во-первых, тюрьма недостаточно" исправля­ет, во-вторых, сама пенитенциарная техника пребыва­ет в зачаточном состоянии. Таким образом, результата­ми дискуссий вокруг тюремного заключения стали семь принципов идеального тюремного заключения и шесть выводов о пагубности тюрьмы. Идеальные мо­дели и реальная карательная практика, когда для «ле­чения» от недостатков тюрьмы предлагается все та же тюрьма, — противоречие, преодолеть которое не уда­ется до сих пор.

[433]