Ноябрь 20

На общем собрании Союза режиссеров.

Архив К. С. (раздел «Руководство»).

Ноябрь 21

Возобновление спектаклей МХТ. Утром идет «Синяя птица». Вечером «Три сестры» с С. в роли Вершинина. «Публика все еще находится в состоянии напуганности. Слухи, возбуждающие паническое настроение, не прекращаются. Охраны улиц совсем нет. Трамваи к тому же ходят только до 9 часов.

Мы начали со спектаклей, проданных до революции. Билеты были тогда все проданы. Публике было предоставлено право получить деньги обратно. Однако сегодня и утром, и вечером (“Синяя птица” и “Три сестры”) сборы совсем полные».

Запись Вл. И. Немировича-Данченко в Дневнике дежурств членов Товарищества МХТ. Музей МХАТ, № 210.

«Театр получил новую миссию: он должен был открыть свои двери для самых широких слоев зрителей, для тех миллионов людей, которые до того времени не имели возможности пользоваться культурными удовольствиями.

… Мы очутились в беспомощном состоянии при виде нахлынувшей на театр громады. Но сердце билось тревожно и радостно при сознании огромной по важности миссии, выпавшей на нашу долю».

Собр. соч., т. 1, стр. 371 – 372.

После Октябрьской революции «иначе зазвучала вся пьеса» «Три сестры»: «… почувствовалось, что это были не просто мечты, а какие-то предчувствия и что действительно “надвинулась на нас всех громада”, сильная буря сдула “с нашего общества лень, равнодушие, предубеждение к труду, гнилую скуку”…»

Из воспоминаний О. Л. Книппер-Чеховой. — Сб. «Чехов в воспоминаниях современников», ГИХЛ, 1954, стр. 607.

Ноябрь 22

Труппа Малого театра пришла в Художественный театр, чтобы договориться о совместной творческой деятельности. С. в своем выступлении сказал, что «первый практический шаг объединения сил может быть сделан немедленно: оба театра выразили готовность {82} играть для трудовых масс в районных театрах; следует завести общую студию и в ней готовить спектакли для районных театров при участии Малой труппы и Художественного театра».

«Русские ведомости», 23/XI.

Ноябрь 24

Играет роль Крутицкого.

Ноябрь 26

Первый раз после возобновления спектаклей играет роль Гаева.

Записывает в Дневнике спектаклей:

«Необходимо сделать обращение ко всем участвующим в “Вишневом саде” (а может быть, и других пьесах?!). Все въигрались в пьесу и роли. Всем уютно, хорошо, и они начинают жить для себя, своей личной жизнью. Многое в этом уюте ценно и хорошо. Но, живя для себя, они забывают о пьесе, о Чехове, его мыслях и чувствах, которые передают другим, забывают о сквозном действии и идут не по его начертанному пути. Вот и получается: в то время как один артист ведет важную сцену, говорит важную мысль — другие разыгравшиеся артисты очень хорошо и жизненно пестрят деталями, мелочами, вновь введенной mise en scène. Одно убивает другое. Получается общая пестрота, правдивая, жизненная, как в жизни нагроможденная, а не ярко и просто выявленная жизнь духа, очищенная от лишнего, как должно быть в искусстве. Надо избегать наигрывания, надо помнить главные вехи пьесы и сквозное действие».

Собр. соч., т. 7, стр. 773.

Ноябрь, конец

Выступает в чайной на Таганской площади после собрания «легковых и ломовых извозчиков».

«Это было в последних числах ноября 1917 года. Я, Соня Голидей и Маша Александрова занимались у Константина Сергеевича на квартире. Вдруг раздался звонок и неожиданный гость прервал наши занятия. Слегка заикаясь, незнакомец просил Константина Сергеевича выступить после собрания на концерте. Выяснилось, что это собрание легковых и ломовых извозчиков в чайной на Таганской площади. Делегат, приехавший за нами, объяснил, что его уполномочили пригласить “наибольшего” актера. … Хотя было сравнительно поздно, он все же согласился ехать, объяснив, что приедет вместе с нами, чтобы концерт был полнее. По дороге Константин Сергеевич сильно волновался, говорил, что к нам пришел сам народ, что это великая честь для нас, и, беспомощно разводя руками, недоумевал, что ему прочесть перед такой необычной аудиторией.

{83} В чайной было душно и сильно накурено. Площадка для выступления была буквально “пятачком”. Мы трое держали программу.

… Константин Сергеевич читал отрывок из “Горя от ума”. Зрители того времени — не зрители сегодняшнего дня: они не знали Грибоедова, и монолог Фамусова, блестяще прочитанный Константином Сергеевичем, не сразу дошел до них. … Заметил это со свойственной ему чуткостью и Константин Сергеевич. … “Надо над собой еще работать, работать и работать, чтобы народ меня понимал, — уныло повторял он. — Высшая награда для актера — это, когда он сможет захватить своими переживаниями любую аудиторию, а для этого нужна необычайная правдивость и искренность передачи, и если в чайной меня не поняли, то виноват я, что не сумел перекинуть духовный мостик между ними и мною”».

А. Зуева, Актер и народ. — «Горьковец», 1939, 7/XI.