{254} Октябрь 8

Первое представление «Ревизора».

Режиссер К. С. Станиславский. Художник К. Ф. Юон.

«Театру продолжает быть трудно, хотя мы открылись эффектно, словно по-старому: премьерой (“Ревизором”) с большим успехом, в помещении чистом, теплом, даже украшенном новыми коврами».

Письмо Вл. И. Немировича-Данченко к В. И. Качалову от 13/X. Архив Н.‑Д.

«В этом “Ревизоре” больше гофмановской жути, чем в “Брамбилле” Камерного театра¹⁵⁵. Пошлость, всесильная и бессмертная, смотрит на вас бесчисленными глазами, кажет язык, меняет свой образ, выскакивает из всех углов, прячется и снова появляется, хохочет. Мир превращается в призрак.

… И Станиславскому не нужно было для этого ни длинных носов, ни каких-то особых ритмических движений, ни стилизованных, подчеркнутых костюмов. Все просто, “натурально”, как было в лучшие годы жизни этого театра. Городничий, без мундира, в домашней обстановке, этот “сосулька” Хлестаков, все, вплоть до жандарма, так обыкновенны, так естественны. Так правдиво передано незначительное происшествие, случившееся в захолустном городке.

Но смысл этого происшествия расширяется до мировых пределов. Дьявол шутит не только над группой чиновников. В их лице он издевается над прошлым и будущим, над городничими и почтмейстерами столичных гостиных, королевских дворцов, дипломатических кабинетов. Это современная комедия — самая злободневная и революционная сатира, могучее действие которой будет длиться, пока не развалится старый мир, не отойдут в историю люди — призраки, в жутком фантастическом хороводе несущиеся вокруг болотных огней.

… В этой постановке, снова, во всем своем художественном значении, развернулся гений Станиславского и явился актер, каких давно уже не видала русская сцена».

П. С. Коган, «Ревизор», — «Экран», № 2., стр. 5.

«К высокому мастерству актеров прибавлялись и многие совершенно новые для МХАТ сценические моменты. Один из них, наиболее смелый, возбудил самые противоположные мнения критиков. Это — выход И. М. Москвина к суфлерской будке с последним монологом городничего. До этого на сцене, в соответствии с ходом последней картины, постепенно убавлялся свет и как бы сгущалась тьма. А когда городничий-Москвин в порыве почти трагическом выходил {255} вперед и даже наступал ногой на суфлерскую будку, в зрительном зале вдруг вспыхивал свет. Монолог городничего был этим смело подчеркнут и воспринимался зрителями как никогда раньше.

… Если Чехов своей игрой увлекал партнеров, зажигал их своими импровизациями, то и партнеры много давали Михаилу Александровичу своей полнейшей верой в Хлестакова, как в важную персону. Эту веру многие из исполнителей доводили до острого, подлинно гоголевского гротеска, и физиономии чиновников превращались моментами в сатирические маски, в “свиные рыла”».

В. Громов, Михаил Чехов, М., «Искусство», 1970, стр. 97 – 98.

«Спектакль МХТ представляет собою, мне кажется, на опыте использования новых приемов постановочного искусства (хотя бы в соединении со старым) — бессистемное метание между различными методами и стилями, какой-то лихорадочный танец самых противоположных замыслов и манер. Именно в этом смысле названных — постановка МХТ есть последнее и окончательное свидетельство-полного разложения театра. Это раз. А второе вот что: игра Чехова — Хлестакова есть самое неприятное зрелище, какое встречалось мне на европейской сцене последних 8 – 10 лет».

Оск. Блюм. Письмо в редакцию. — «Театральная Москва», 10/XI, № 47.

«Некоторые обвиняли Чехова в шарже, даже в патологии. … Я никак не могу с этим согласиться. Чехов играл Гоголя, со всей свойственной Гоголю яркостью, неожиданностью и гиперболическим юмором. И творчество Чехова было в этой роли здоровым, так же как творчество Гоголя времен “Ревизора”».

М. Кнебель, Вся жизнь, стр. 101.