Добавил:
Upload Опубликованный материал нарушает ваши авторские права? Сообщите нам.
Вуз: Предмет: Файл:
Музыкальная эстетика западноевропейского средне...doc
Скачиваний:
74
Добавлен:
25.08.2019
Размер:
3 Мб
Скачать
☆

Глава VII. О разнице между музыкантом и пев­цом.

Между музыкантом и певцом такая же разница, как между грамматиком и простым читателем, как между телесным воплощением художественного за­мысла и самим замыслом. Ведь телесное воплощение замысла — это как бы слуга, замысел же — господин. Если труд не будет оживляться замыслом, руки рабо­тающего будут делать напрасную работу. Ведь вся­кое искусство и наука естественным образом имеют замысел, более достойный уважения, чем [его] испол­нение, которое выполняется с помощью рук и труда. Ибо гораздо важнее знать, что делать, чем делать то, что известно. Поэтому получается, что теоретик не нуждается ни в каких практических действиях, в то время как нет пользы от работы, которой не руково­дит разум. Насколько велика слава музыкального искусства, видно из того, что прочие ремесленники получили название от инструментов: молотобоец — от молота, кифаред — от кифары и прочие, названные по инструментам труда. Но только музыкант, проду­мав умозаключения, пользуется наукой о музыке не на основании рабства в труде, а на силе размыш­ления. [...]

Поэтому разница между музыкантом и певцом, по-видимому, такая же, как между учителем и уче­ником. Например, что первый указывает ему в поэ­мах, тот только это и знает, и это лучше сможет по­нять тот, кто будет иметь хотя бы незначительное представление о теории музыки. И, как мы говорили раньше, существуют очень известные певцы, но таких музыкантов, которые были раньше, теперь, я пола­гаю, нет.

Aurelianus Reоmensis, Musica discipli­nae. — Gerbert, t. 1, S. 32—39.

Перевод Л. Годовиковой **

186

ОДО ИЗ КЛЮНИ (879—942 годы)

Композитор и музыкальный теоретик Одо родился во Фран­ции. В 901 году становится главным певцом в Туре, затем ректором монастырской школы в Бургундии, с 926 года он аббат монастыря в Клюни.

Одо является авторам нескольких сочинений о музыке, в которых главное внимание уделяется вопросам преподавания и обучения музыке. Он сам говорил, что его цель — изложение та­ких правил, «которые были бы понятны мальчикам [певчим] и обыкновенным людям и благодаря которым они могли бы до­стигнуть быстрого совершенства в пении». В этом отношении Одо выступил как предшественник Гвидо Аретинского — извест­ного музыкального педагога и реформатора.

Диалог о музыке

Возлюбленные братья, вы меня убедительно про­сили дать вам в руки некоторые правила о музыке, а именно такие, которые были бы понятны мальчикам [певчим] и обыкновенным людям и благодаря кото­рым они с божьей помощью могли бы достигнуть быстрого совершенства в пении. Вы это потребовали потому, что это сами слышали, видели и через не­сомненные доказательства узнавали, что это возмож­но. Будучи у вас, я с божьей помощью довел этим искусством нескольких мальчиков и юношей до того, что одни после трехдневных, другие — четырехднев­ных, третьи после недельных упражнений в этом ис­кусстве выучили очень много антифон, не слышавши их раньше ни от кого, но только основываясь на правилах письменных, изображенных, и в короткий срок очень уверенно их исполняли.

Несколько дней спустя они пели по невмам с пер­вого взгляда, без всякого приготовления, безошибоч­но, в то время как до сих пор обыкновенные певцы от этого отказывались, несмотря на то, что они 50 лет упражнялись и бесполезно изучали пение.

Озабоченно и тщательно исследуя, годится ли на­ше учение ко всякому пению, я с помощью одного брата, который в сравнении с другими певцами по­казался мне более пригодным, прошел тщательно антифона/рий св. Григория и нашел, что в нем почти

187

все подходит под эти правила. То немногое, что не­опытными певцами было испорчено, я исправил как по свидетельству других, так и соразмерно с правила­ми. В более же длинных песнопениях, возлюбленные, нашли мы высокому тону соответствующий голос и против правила чрезмерные повышения и понижения. Так как общепринятый обычай подтвердил это, мы не решались это поправить. Новые же некоторые песни мы отметили, чтобы не вводить в сомнение тех, которые постигли истины правил.

Odo. Dialogus de musica,— Gerbert, t. I, p. 260.

Учение о музыкальном искусстве

Следовать нужно правилам и тому, что соответст­вует обычной практике; то же, что очень редкое нахо­дит применение, не следует ни в каком искусстве считать правилом.

Полутон необходим после двух последовательно идущих друг за другом шагов целыми тонами, он смягчает скуку слишком частого повторения целого и предупреждает неблагозвучие широких скачков. Но два полутона подряд никогда не должны идти друг за другом: они существуют для смягчения и припра­вы мелодии и, если их дать больше, чем нужно, ока­жется та же самая горечь, какая бывает, если пере­ложить соли.

Во всяком случае, надо заметить, что всеми этими правилами [о сложении мелодий] надо так пользо­ваться, чтобы никоим образом не нарушить благозву­чия, так как все назначение этого искусства [музыки] состоит, по-видимому, в том, чтобы служить благо­звучию.

Все, что делится, легко понимается как по при­вычке, так и чувством; то, что неделимо, смущает умы и окружает тьмой непонимания. Вот почему и слоги, и части, и отделы [мелодий] изобретены и в музыке.

Gerbert, t. I, 280.

Кто желает изучать пение, пусть ежедневно пере­читывает эти формулы и их различия [т. е. формулы ладовых попевок].

Gerbert, t. I, p. 248.

Ошибочная, очень похотливая (maxime lasciviens)

188

и слишком изящная (delicata) музыка иногда хочет применения большего количества полутонов, чем мы указали. Этого надо избегать, а вовсе не подражать этому. Надо остерегаться, чтобы подобное не про­истекало от небрежности певца, когда он начинает и кончает напев не так, как он сочинен. Мы обозна­чаем пять таких полутонов, так как для избежания ошибки надо узнать, в чем она состоит... Из этих полутонов мы допускаем один, лежащий на октаву выше, остальных же увещеваем скорее остерегаться, чем ими пользоваться...

Если ты тщательно и с упорством обдумаешь то, о чем здесь сказано, то сможешь заострить способ­ность к пониманию многих других, еще более слож­ных звуковых отношений. Мы на этом остановимся, чтобы не казалось, что мы хотим возбуждать моло­дого читателя излишним« кушаньями, вместо того чтобы кормить его молоком.

Gerbert, t. I, p. 272.

Мы знаем, что один лад отличается от другого не более низко и более высоко лежащим звукорядом, как это думают глупейшие певцы. Ничто тебе не ме­шает спеть любой лад выше и ниже: разное положе­ние тонов и полутонов [из которых образуются и дру­гие консонансы], обусловливает различие отдельных ладов.

Gerbert, t. I, p. 262.

Перевод М. Иванова-Борецкого **

РЕГИНО ИЗ ПРЮМА (?—915 годы)

Ученый монах Регино был аббатам в монастыре в Прюме на территории Германии (отсюда он получил имя — Prümensis). Ему принадлежит трактат «Об изучении гармонии», в котором большой удельный вес занимают пифагорейские представления. Регин о из Прюма был одним из первых средневековых теоре­тиков, кто отказался от традиционного деления музыки на ми­ровую, человеческую и инструментальную. В противоположность этому он делил музыку на естественную и искусственную, чем

189

способствовал разрушению спекулятивной традиции, идущей от Боэция. В своем трактате Регино уделяет значительное внима­ние вопросу об эмоциональном значении музыки, трактуя его гораздо более широко, чем предшествующие ему писатели. По его мнению, музыка свойственна человеку по самой его природе, она доступна всем людям, независимо от пола и возраста. Трак­тат Регино оказал значительное влияние на дальнейшее разви­тие музыкальной эстетики средневековья.

Об изучении гармонии

Поскольку до сих пор говорилось о естественной и искусственной музыке, у менее опытного музыканта может возникнуть вопрос: какое различие существует между естественной и искусственной музыкой? На это можно ответить так: хотя во всяком гармоническом учении одна и та же модуляция получает свое суще­ствование в звуках консонансов, одно — музыка есте­ственная, другое — искусственная.

Естественная музыка та, которая не производится никаким музыкальным инструментом, никаким каса­нием пальцев, ударом или прикосновением, но, наве­янная божественным повелением, она модулирует сладостные мелодии с помощью природы: она произ­водится или движением неба, или человеческим голо­сом, или, как добавляют некоторые, звуком или голо­сом неразумного создания.

Пифагорейцы отмечают, что движению неба со­путствует музыка. Об этом они заключают на таком основании: каким образом может произойти, говорят они, чтобы столь быстро несущееся строение (machi­na) неба двигалось безмолвно и бесшумно? И если звук [этого движения] не достигает наших ушей, ни­коим образом, однако, не может произойти, чтобы столь стремительное движение было лишено звука, тем более когда пути светил находятся в такой связи и гармонии, что ничего нельзя помыслить до такой степени согласного и связанного. Одни из них дви­жутся расположенные более высоко, другие — более низко, но все они вращаются в равной стремительно­сти так, что несходных противоположностей в движе­нии устанавливается соразмерность, откуда следует, что в движении неба присутствует модуляция. Со-

190

звучие, которое управляет всей модуляцией, не может существовать без звука. Звук же не возникает без какого-нибудь толчка или удара. В свою очередь тол­чок не существует, если ему не предшествует дви­жение.

Из движений одни являются более быстрыми, дру­гие — более медленными: если движение будет мед­ленным и непостоянным, оно производит низкие зву­ки, если же быстрым и частым, то с необходимостью возникнут звуки высокие. В неподвижной вещи ни­когда не возникает никакого звука. По этой причине музыканты определяют звук таким образом: звук — это удар воздуха, который, не разрушаясь, доходит до слуха. Как высокий (acumen), так и низкий (gra­vitas) звуки состоят из многих движений.

К этому добавим одно: в [признании] этой небес­ной гармонии соглашались не только философы языч­ников, но и деятельные проповедники христианской веры [...].

Музыка естественным образом свойственна всем людям любого возраста и пола. Ни для кого, кто по­нимает самого себя, в этом нет сомнений. Какой возраст или какой пол не наслаждается музыкальны­ми мелодиями? Человеческой природе свойственно увеселять душу сладостными мелодиями и раздра­жаться от противоположных. Дети, юноши, а также старики естественным образом соединяются каким-то непроизвольным чувством с музыкальными модуля­циями, так что вообще нет никакого возраста, кото­рый был бы лишен способности наслаждаться сла­достной мелодией. И если есть такие, которые не мо­гут искусно и приятно петь для других, они, хотя и неблагозвучно, поют что-то приятное для себя.

Кроме этого, необходимо знать, что через музыку познаются нравы людей. Распущенная и сладостраст­ная душа наслаждается более игривыми мелодиями или, часто слушая их, ослабляется и изнеживается. И, наконец, ум более суровый и смелый радуется бо­лее суровым мелодиям и возбуждается ими. Не мо­жет произойти так, чтобы нежное связывалось с су­ровым, суровое — с нежным и взаимно радовались

191

друг другу,— напротив, любовь и наслаждение вызы­вают сходство нравов. Люди более грубые наслаж­даются более суровыми мелодиями; те же, которые кротки и мирны,— более нежными.

Одним словом, всеми видами нравов так управ­ляет музыка, что и на войне о наступлении и об от­ступлении возвещает звук трубы, возбуждающий или, напротив, ослабляющий мужество души. Пение приносит и уносит сны, вызывает печаль и волнения и отвлекает от них, оно разжигает гнев, призывает к милосердию, врачует телесные недуги. Общеизвестно, сколь часто песня подавляла гневные мысли, сколь много совершила чудес при муках телесных и душев­ных. Цицерон сообщает [о таком факте]. Когда пьяные юноши, возбужденные пением флейт, разбили дверь дома целомудренной женщины, чтобы нарушить ее целомудрие, Пифагор, узнав об этом, понял, что души юношей побудил к пороку звук фригийского лада. Он в это время изучал движение звезд; прибежав тотчас же, он убедил флейтиста переменить мелодию на спондеический размер. И когда флейтист сделал это, то медлительностью мелодий и суровостью исполняе­мого он тотчас же унял безумную дерзость юношей.

Но то, что мы узнаем из книг язычников, мы мо­жем подтвердить и из наших. Когда царя Саула пре­следовал нечистый дух, Давид хватал псалтерион и сладостными и приятными мелодиями укрощал не­обузданность его души. А что сказать о пророке Ели­сее? Спрошенный однажды царем, он понял, что в тот момент в нем не было духа пророчества, прика­зал привести к нему играющего на псалтерионе, и, когда тот перед ним заиграл, внезапно снизошел на Елисея дух, и он пророчествовал.

Как вполне ясно то, что на войне души сражаю­щихся воспламеняются пением труб, так нет никакого сомнения и в том, что более спокойная и более при­ятная мелодия песен может умерить душевное смяте­ние. Из всего этого явствует отчетливо и без сомне­ния, что музыка естественным образом связана с нами, что действует на нас независимо от того, хотим мы этого или нет. Поэтому должно быть возвышено

192

стремление мысли постигнуть наукой то, что естест­венным образом нам привито.

Теперь остается посмотреть на третий вид есте­ственной музыки, который, как мы упоминали выше, существует в неразумном создании. Об этом мнение философов таково. Не удивительно, говорят они, что музыка до такой степени господствует среди людей, если даже птицы — соловьи, лебеди и другие, им по­добные,— упражняются в пении, словно в какой-то науке музыкального искусства, откуда Вергилий гово­рит о лебедях, что они посредством шеи рождают мелодии и т. д. Некоторые наземные и водоплаваю­щие птицы, возбужденные пением, добровольно сбе­гаются в сети. Охотник может отметить также и то, что стадам приказывает пастись, передвигаться и от­дыхать пастушеская свирель. Говорят, что и в море живет сладостное пение сирен. Музыка по праву овладевает всем, что живет, ведь и мировая душа, ко­торая одушевляет все существующее, свое происхож­дение получает из музыки, как это представляется Платону и его последователям. Здесь мы слегка кос­нулись естественной музыки.

Остается коротко сказать о музыке искусственной. Искусственной называется та музыка, которая изо­бретена искусством и человеческим умом и которая осуществляется посредством каких-либо инструмен­тов [...].

Всякому желающему овладеть этим искусством нужно знать, что, хотя естественная музыка намного превосходит искусственную, однако силу естествен­ной музыки нельзя узнать иначе, как через искусст­венную.

Среди прочего надо знать, что не тот называется музыкантом, кто производит музыку только руками, но, истинно, тот, кто умеет рассуждать о музыке есте­ственным образом и убедительными доводами объ­яснять свои чувства. Ибо всякое искусство и всякая наука естественно в большем почете имеют разум, чем ремесло, которое выполняется рукой и трудом масте­ра. Гораздо лучше знать, чтобы каждый мог сделать это, чем сделать то, что он узнает от другого. Ибо

193

телесное ремесло словно раб в услужении, разум же словно господин-повелитель. Настолько славнее зна­ние музыки, познанной разумом, насколько мысль превосходит тело. Ведь разум не нуждается в дейст­вии, труды же рук, если они не руководятся разумом, ничего не значат. К этому можно добавить следую­щее: телесные мастера [т. е. музыканты-исполните­ли] получают свои названия не от разновидности му­зыкальной науки, а скорее от своих инструментов. Так кифарист называется от кифары, исполнитель на лире — от лиры, флейтист — от флейты и прочие ма­стера именуются от названий своих инструментов. Музыкант же получает имя не от какого-нибудь ин­струмента, а от самой музыки.

Музыкант тот, кто с помощью разума получает знание о звучании не через рабство действия, а властью созерцания. Таким образом, всякий, кто в совершенстве не знает смысла и значения гармониче­ского учения, напрасно присваивает себе имя певца, даже если и умеет превосходно петь. Ибо не тот, кто читает текст, а тот, кто объясняет прочитанное, назы­вается учителем. И хотя мальчики поют слова псалмов на память, они, однако, далеки от знания их, так как не умеют проникнуть в их тайный смысл. Поэтому, подобно тому как ученым мужам недостаточно смо­треть на цвета и формы, воспринимая их только гла­зами, без исследования их свойств, так недостаточно услаждать душу музыкальными кантиленами, не из­учив, какой пропорцией звуков и голосов связаны они между собой.

Пытаясь изложить учение о ладах, мы надолго зашли в обширный и глубокий лес музыкальной тео­рии, которая окружена столь большой темнотой, что не поддается человеческому познанию. Очень мало таких, кто как-то понимает природу и силу музыки, но те, что понимают, не могут показать деятельностью рук. И, обратно, очень много таких, руки которых музыкой занимаются или которые поют, но вовсе не понимают ее природы и силы. Если спросить кифаре­да, или играющего на лире, или другого инструмен­талиста, чтобы он дал какие-либо сведения, показал

194

бы консонансы, рассказал, в каком отношении нахо­дится один звук к другому, он ни на что не ответит, а скажет: я делаю та«, как меня учитель научил.

Итак, надо знать, что не тот музыкант, кто в му­зыке упражняется только руками, а тот, кто может естественно судить о ней.

Reginonis, De harmonica instituzione, MPL, t. 132, p. 491.

Перевод Н. Ревякиной **

ГВИДО ИЗ АРЕЦЦО (ок. 995—1050 годы)

Музыкальный теоретик и педагог Гвидо является реформа­тором церковного песнопения, изобретателем нотного стана и сольмизационных слогов. Образование он получил в бенедик­тинском монастыре в Помпозе (близ Феррары). Однако Гвидо вскоре выходит из монастыря, по-видимому, из-за того, что мо­нахи отвергли его метод обучения пению. Он переезжает в Ареццо, где становится руководителем и преподавателем певче­ской школы (позднее он получит здесь имя — Aretinus). Пы­таясь облегчить певцам запоминание звуков, он применил на­чальные слоги шести строчек популярного в то время гимна Иоанну для обозначения шести ступеней гаммы (гексахорда). Тем самым он заложил основы т. н. сольмизационной теории, господствовавшей затем в певческой практике до XVIII века. Гвидо первым начал применять в невменной нотации четыре раз­ноцветные черты с ключевым буквенным обозначением для каж­дой.

;В области музыкальной эстетики Гвидо был сторонником практического направления. Он выступил против отвлеченного и спекулятивного отношения к музыкальной теории, идущего от Боэция. «Книга Боэция,— заявил он,— полезна не певцам, а одним философам». В своем музыкальном трактате «Микролог» он излагает практические правила сочинения музыки, обосновы­вает связь мелодии с характером песнопения, соответствие му­зыки разнообразию настроений, характеров и национальности людей. Вместе с тем в его сочинении содержатся и традицион­ные положения об этическом значении тонов, о приоритете музы­канта-теоретика над певцом-практиком и т. д.

Гвидо Аретинский оказал большое влияние на развитие не только музыкальной практики, но и теории и эстетики, где он признавался одним из значительных авторитетов наряду с Боэ-

195

цием и Пифагором и пользовался широкой популярностью на протяжении всего средневековья.

Микролог