Глава 80. Опровержение мнения хроматистов.

Современные хроматисты считают, что в кантиленах можно употреблять любые интервалы в пении, хотя бы они и не имели формы или соотношений одного из

488

гармонических чисел; при этом они исходят из того соображения, что, раз голос может образовать любой интервал и поскольку, произнося слово, необходимо подражать обыкновенной речи, подобно тому как это делают ораторы и как к тому же требует разум, нет ничего дурного в употреблении тех интервалов, кото­рые они при случае применяют, чтобы выразить мыс­ли, заключенные в словах, со всеми теми ударениями и прочими вещами, которые мы делаем, когда гово­рим с целью воздействовать на чувство слушающих. Им я отвечаю, что это весьма дурно, ибо одно дело — обыкновенная разговорная речь, а другое — музыкаль­ная речь или пение. И никогда я не слыхал, чтобы ораторы в своей речи употребляли те странные и ди­кие интервалы, которые употребляют они, а ведь они говорят, что следует подражать ораторам, чтобы музыка воздействовала на чувства. А если бы они и употребили их, то я не могу себе представить, как бы они смогли склонить и убедить судей поступить со­гласно их воле, а такова их цель, и думаю, что они достигли бы обратного, потому что если даже можно было такие звучания употреблять кстати в одном го­лосе кантилены и они бы производили хорошее впе­чатление, то в аккомпанементе слышались бы такие жуткие, убийственные звуки, что пришлось бы прямо заткнуть уши.

Никуда не годится также их рассуждение: голос может брать любой интервал, следовательно, можно и должно употреблять все интервалы, так как это все равно что сказать: раз человек в состоянии делать и добро и зло, то значит можно совершать всякие зло­действа и делать всякого рода непозволительные по­ступки против совести и справедливости и добрых нравов.

Конечно, древние не имели таких вредных мне­ний и не позволяли себе вольностей, столь дерзких, портящих все хорошее в музыке; напротив, они ста­рались улучшить нехорошее, увеличить хорошее и сделать его еще более прекрасным. Насколько они поощряли такие вольности, можно понять из того, что много раз писал «король музыки» тех времен —

489

Птоломей, — против Аристоксена, Дидима, Архита и Эратосфена, где он не только не хвалил их, а, напро­тив, порицал за неверное разделение некоторых из их тетрахордов, потому что интервалы этих тетрахордов не заключали в себе соотношений ряда superpartico­lare. И если они были так порицаемы и хулимы за модуляции простого тетрахорда, не образующего кон­трапункта (как мы бы теперь сказали), то как же они бы должны были бранить этих наших композиторов, если бы они увидели их кантилены, которые не толь­ко в одном голосе, а зачастую во всех голосах одно­временно содержат неудобоваримые и никак не соиз­меримые интервалы. Вот уж наверное, как человек большого авторитета и прекрасный учитель, он бы не стал тратить много лишних слов, а дал бы им такое наказание, которое было бы достойно их дерзости и нахальства.

Они также говорят, что следует употреблять все струны, имеющиеся у инструмента, так как они не на­прасно там поставлены. И в этом они правы, потому что если бы они не употреблялись, то наличие их было бы бессмысленным, но их следует употреблять со смыслом и кстати, так как употребление их без смыс­ла и некстати было бы плохо, а не хорошо. Но если бы следовало употреблять все те ин­тервалы, которые можно получить на одном инструменте и которые достигают иногда боль­шого числа, говоря, что таков их порядок, можно было то же самое утверждать, если бы эти интервалы были раздвоены на две части, а эти, в свою очередь, на две и так умножая до бесконечности порядок зву­ков, чтобы иметь, как они говорят, всевозможные от­тенки звуков, для того чтобы было возможно выра­зить всевозможные оттенки речи. Насколько это было бы смехотворно, предоставляю судить всем тем, кто хоть немного способен рассуждать. И хотя один ин­струмент может иметь много струн, образующих меж­ду собой множество различных интервалов, они не должны употребляться иначе, как со смыслом и кста­ти, когда того требуют кантилена и лад, потому что употребление чего-нибудь без надобности и некста-

490

ти — вещь совершенно ненужная и лишь обнаружи­вающая малое благоразумие, не говоря уж о том, что она вызывает тоскливое чувство у слушающего.

Правда, многие не чувствуют никакого неудоволь­ствия, лишь бы слышать новые и фантастические ве­щи — все равно, хорошие или плохие, — так как они обращают мало внимания на это. Но те, которые це­нят вещи редкостные и прекрасные, не могут перено­сить ничего дурного. Наконец, некоторые, введенные в заблуждение мнением многих и не имея достаточ­ного собственного суждения, повторяют слова тех, кто обладает большими познаниями и говорит: это — хо­рошо, а это — плохо. Но, если бы им показать прав­ду, они тотчас же бы изменили свое отношение и стали бы другого мнения. Их можно уподобить тем людям, которые не понимают толка в драгоценностях. Если им показать какой-либо поддельный или не на­стоящий, но красивый камень и сказать, что он очень хороший, они его оценят высоко, так как они ничего в нем не поймут, а вместе с тем слыхали, что драгоцен­ности стоят больших денег; а настоящий камень, но не такой красивый, они оценят низко. Но, если они узнают, что первый камень — фальшивый, а второй — настоящий, тотчас же изменят свое отношение и бу­дут иначе думать.

Я хотел все это сказать тем, которые делают из мухи слона, для того чтобы они могли услышать и увидеть, что следует считать хорошим только тот род, который мы употребляем, применяя в нем иногда и кстати, как это делаем мы, хроматические и энгармо­нические ступени; или уже вернуться к обычаю древ­них и вновь соединить вместе число, гармонию и речь, в которых бы было заключено все то, о чем мы гово­рили в седьмой главе второй части, потому что если бы можно было найти какой-нибудь хороший спо­соб употребления, кроме принятого у нас, то за время долгого существования музыки и после того, как столько лет прошло с того времени, когда перестали употребляться два последних рода, несомненно на­шелся бы какой-нибудь человек, одаренный талантом и умом, который ввел бы в употребление хотя бы

491

один из них. И в самом деле, есть люди, как слышал я от многих, которые вот уже несколько лет пытаются разрешить этот вопрос и тем не менее не могут найти ничего такого, что бы доставляло удовольствие. И по­истине музыка была бы несчастнейшей среди других наук и искусств, если бы лучшее и прекраснейшее у нее было бы оставлено в стороне, а сохранилось бы менее прекрасное. Но этому нельзя поверить, ибо, так же как и во всех других искусствах и науках высо­кого размышления и малой пользы, всегда сохраняется прекрасное, а другое, как бесполезное, утрачивается, то так же, я думаю, обстоит дело и в музыке, хотя я надеюсь дожить до того дня, когда я увижу эту науку, ставшей вследствие приложенных к ней трудов, столь совершенной, что нельзя будет желать ничего другого, кроме того, что в ней будет принято употреб­лять. И я говорю это потому, что не вижу ее на той ступени совершенства, какой она может достичь, и не могу ни сказать, ни выразить, как это меня огорчает, но то, что я говорил, произойдет, когда какой-нибудь благородный и светлый ум возьмется за ее изучение, причем конечной его целью будет не нажива — вещь низкая и недостойная, но честь и бессмертная слава, которых он достигнет, когда после долгих трудов эта наука возвысится до той высшей ступени, о которой я говорил.