Глава 8. Каким образом гармония, мелодия и чи­сло могут трогать душу и располагать ее к различным действиям, и сообщать человеку различные обычаи и нравы.

Было бы не удивительно, если бы кому-нибудь показалось странным, что гармония, мелодия и ритм, каждые сами по себе, обладают силой располагать определенным образом душу, а что, вместе взятые, они могут вызвать различные душевные пережива­ния, так как они несомненно вещи внешние и мало или даже ничего общего не имеющие с человеческой природой; однако, в действительности, совершенно очевидно, что они такой силой обладают. При этом следует отметить, что поскольку душевные страсти на­ходят свое истинное проявление только в чувствен­ном, телесном и органическом устремлении, то каждая из них состоит из определенного соотношения горя­чего и холодного, влажного и сухого, определенным образом материально расположенных, как бы в чис­ленном соотношении, так что, когда эти страсти имеют место, всегда преобладает одно из упомянутых ка­честв в каждой из них.

455

Так, если в гневе господствует горячая влажность, являющаяся причиной его возбуждения, то в боязни господствует холодная сухость, которая вызывает стеснение духа. Подобно этому и другие страсти рож­даются также от преобладания одного из упомянутых качеств.

Все эти страсти, несомненно, считаются пагубными для человека нравственного. Но если такое избыточ­ное преобладание уменьшается и сводится к некото­рой средней величине, происходит некое среднее дей­ствие, которое не только может быть названо добро­детельным, но даже похвальным.

Такой же самой природой обладают и гармонии, так как говорят, что фригийская гармония по своей природе способна вызывать гнев и отличается возбуж­денностью, а миксолидийская делает человека более ограниченным и сосредоточенным, дорийская же бо­лее стойкая и весьма подходит людям, по своему нра­ву сильным и обузданным, ввиду того что она сред­няя между двумя вышеупомянутыми. Все это явствует из различных душевных изменений, происходящих от слушания этих гармоний.

По этой причине можно определенно считать, что те же самые соотношения, которые имеются у выше­описанных качеств, имеются также в гармониях, ибо у одного и того же результата не может не быть одной и той же причины; а эта причина у вышеназванных качеств и у гармонии — соразмерное соотношение (proporzione). Следовательно, можно сказать, что соотношение вышеназванных качеств, являющихся причиной гнева, страха или другой страсти, те же самые, что и в гармониях, вызывающих подобные же действия. А раз эти вещи содержат сходные соотно­шения, нет сомнения в том, что, поскольку страсти различны, различны также и соотношения их причин, ибо совершенно верно то, что разные вещи дают раз­ные последствия.

Итак, раз страсти, преобладающие в нашем теле, благодаря упомянутым качествам подобны телосло­жению (если можно так выразиться) гармоний, то мы легко можем узнать, каким образом гармонии могут

456

влиять на души и располагать их к различным страстям, так как, если кто-нибудь подвержен какой-нибудь страсти и он слышит гармонию, сходную с ней в соотношениях, эта страсть увеличивается; при­чина этого — сходство, которое для всякого, как го­ворит Боэций, приятно, тогда как различие ему про­тивно и ненавистно; если же он слышит гармонию, в соотношениях различную, эта страсть уменьшается и появляется ей противоположная. Тогда говорят, что та­кая гармония очищает от страсти того, кто ее слышит, через разложение страсти, а потом через рождение но­вой, ей противоположной. Это можно наблюдать у того, кто, удрученный какой-нибудь страстью, напол­няющей его печалью и воспламеняющей его кровь (как, например, гнев), слушает гармонию с противо­положным соотношением и содержащую в себе не­которую приятность, тогда гнев его прекращается, распадается и тотчас же появляется кротость. Это происходит также и при других страстях, ибо каждо­му, естественно, более нравится та гармония, которая наиболее сходна и соответствует его природе и сло­жению, а также его расположенности, чем та, которая ему чужда. Различные расположения у людей проис­ходят не от чего иного, как от различных движений духа — первого органа, как чувственных, так и дви­гательных свойств души. Эти движения производят иногда соединения, иногда кипение, а иногда расши­рение паров (spiriti) ; они рождаются не только от различия музыкальных гармоний, но также и от раз­личия только в метрах, что очевидно, потому что, когда мы внимательно слушаем чтение или произно­шение стихов, одни сохраняют известную сдержан­ность, некоторые движимы чувством удовольствия и великодушия, некоторые склоняются к вещам легко­мысленным и суетным, а другие приходят в сильное волнение.

Из всего этого можно понять, каким образом гар­мония и ритм с определенным соотношением могут различно влиять на изменение страстей и нравов.

Но хотя я и сказал, что каждому, естественно, бо­лее нравится та гармония, которая более сходна, под-

457

ходяща и соответствует его природе и т. д., однако необходимо заметить, что поскольку гармония и ритм — части мелодии, а гармония и ритм могут влиять на человека, то, несомненно, мелодия обла­дает большей силой изменять изнутри страсти и нра­вы души, чем каждая из этих частей в отдельности.

Однако здесь надо иметь в виду, что, согласно уче­нию философа, добродетели и пороки не рождаются вместе с нами, а приобретаются благодаря частому употреблению хороших или дурных навыков, так что тот, кто часто плохо играет на инструменте или плохо пишет, становится плохим музыкантом или писателем, и наоборот: много и хорошо упражняясь, делается хорошим и превосходным. Также тот, кто часто посту­пает несправедливо, становится несправедливым, и наоборот; тот же, кто страшится опасностей, стано­вится безумным, а пренебрегающий ими становится смелым.

Таким образом, каковы поступки, таковы и при­вычки: от хороших — хорошие, а от плохих — плохие.

Следовательно, раз гармонии и ритмы подобны страстям души, как утверждает Аристотель, можно сказать, что приучать себя к гармонии и ритмам — это не что иное, как приучать и располагать себя к раз­личным страстям и к различным нравственным навы­кам и обычаям, потому что те, кто слышит гармонии и числа, чувствуют, что они меняются и обращаются то к любви, то к гневу, то к смелости, а это происхо­дит не от чего другого, как от сходства, имеющегося между вышеназванными страстями и гармониями. И это можно наблюдать в жизни, ибо тот, кто чаще слышит какой-нибудь вид гармонии, тому она и боль­ше нравится, так как он уже приучил себя к ней.

Необходимо, однако, заметить (для большего по­нимания того, что сказано), что, хотя число или ритм понимается как множество, слагаемое из нескольких единиц (это мы видели в первой части), или как на­пев (aria), так сказать, какой-нибудь песни, однако в данном случае это не что иное, как определенное чис­ленное соотношение или мера двух или более движе­ний, сравниваемых вместе по меняющемуся времен-

458

ному признаку, называемому ритмом и узнаваемому по стопам метра или стиха, состоящим из нескольких ритмов или чисел, в определенном порядке и с огра­ниченным протяжением. Метр же и стих — это извест­ное сочетание и порядок стоп, найденный для услаж­дения слуха, или это соединение и распределение не­скольких голосов, ограниченных числом и ладом. Я мог бы указать теперь разницу, имеющуюся между метром и стихом, но для краткости оставляю это в стороне, а те, кто пожелает узнать эту разницу, если прочтут вторую главу третьей книги «Музыки» Авгу­стина, будут удовлетворены в каждом своем пожела­нии. Но только необходимо предупредить, что ритм отличается от метра и стиха вот в чем: метр и стих содержат в себе определенное и ограниченное про­странство, а ритм более общ и свободен и не опреде­лен в своих временных границах; поэтому он как бы род, а метр и стих, как менее общие, как бы виды, и в первом случае это количество или материя, а во вто­ром — качество или форма. Некоторые считают, что метр и стих — это закономерность без изменения, а ритм — изменение без закономерности. Однако как бы там ни было, а сказано уже достаточно по поводу этого.