2.5. Проблема культуры в русской религиозной философии XX века (на основе воззрений н.А. Бердяева и с.Н. Булгакова)

В рамках данной работы мы попытаемся осветить, как решалась проблема культуры в творчестве таких известных отечественных религиозных философов, как Н.А. Бердяев и С.Н. Булгаков. В размышлениях указанных авторов рассмотрим вопросы о сущности культуры и состоянии современной культуры. Следует при этом иметь в виду, что работы Бердяева и Булгакова, посвященные осмыслению культуры, в основном написаны в первой половине XX века. Это - примерно десятые-сороковые годы XX века, соответственно, культурная ситуация, в которой эти работы создавались и которую их авторы осмысливают как современную, есть культурная ситуация модерна.

Н.А. Бердяев, самый известный отечественный философ XX века, обращается к проблеме культуры в целом ряде своих работ. Так, в частности, в работе «Смысл творчества» (1916 г.) мыслитель определяет сущность культуры. Культура – это творчество, т.е. теургия, богодейство, совместное с Богом действие, порыв к трансцендентному, оригинальный акт личных субстанций мира, самораскрытие сил бытия. Однако этот «оригинальный акт личных субстанций», по Бердяеву, представляет собой «великую неудачу», неудачу творчества¹. В культурном творчестве рождаются антагонизмы: во-первых, антагонизм между творчеством и жизнью (бытием), во-вторых, антагонизм между созиданием человека, совершенствованием человеческой души и созиданием мира, его творческим преображением. Так, Бердяев пишет о существовании антагонизма «домостроительства ценностей культуры и домостроительства личного совершенства», о возникающей в культурном творчестве проблеме отношения самого творчества (культуры) к жизни (бытию)². Получается, на наш взгляд, что, по мысли Бердяева, культура антагонистична, проблематична и «неудачна» потому, что ее природа символична. Символизм культуры есть то, что является выражением ее отчуждения от высших оснований бытия. Будучи символическим творчеством, порождая мир символов, культура уходит от реальности. «Философия и наука есть неудача в творческом познании истины; искусство и литература – неудача в творчестве красоты; семья и половая жизнь – неудача в творчестве любви; мораль и право – неудача в творчестве человеческих отношений; хозяйство и техника – неудача в творческой власти человека над природой. Культура во всех ее проявлениях есть неудача творчества, есть невозможность достигнуть творческого преображения бытия»³. Культура как таковая есть расщепление единства бытия, объективация, расщепление субъекта и объекта, и именно в этом смысле есть «неудача».

Бердяев утверждает, что культура как творческая неудача, наконец, осозналась человечеством, неудовлетворенным ею. Современное состояние культуры Бердяев расценивает как ее кризис, когда все линии ее развития (указанный антагонизм, символизм) доходят до предельных концов. Мировой кризис культуры показывает, что «человек возжелал не символов истины, а самой истины, не символов красоты, а самой красоты, не символов любви, а самой любви, не символов силы, а самой силы, не символов богообщения, а самого богообщения». Кризис культуры, проявляющийся в ее секуляризации, в нигилизме и анархии, по Бердяеву, есть явление безусловно необходимое, так как, пройдя через кризис, пройдя через богооставленность, через расщепление субъекта и объекта, культура преодолеет себя как неудачу. Бердяев пишет, что сама «неудача культуры – священная неудача», и через эту неудачу лежит «путь к высшему бытию». Мировая культура придет к новой, подлинно религиозной жизни. И, как пишет Бердяев, «нельзя не допускать до Ницше, - нужно пережить и преодолеть Ницше изнутри»⁴.

Обратимся к работе Бердяева «Воля к жизни и воля к культуре» (1922), которая является приложением к его книге «Смысл истории». Здесь находят развитие идеи, выраженные в «Смысле творчества». Бердяев размышляет о культуре через сопоставление ее с цивилизацией. Философ пишет, что в нашу эпоху нет более острой темы и для познания, и для жизни, чем тема культуры, точнее, чем вопрос о культуре и цивилизации, об их различиях и взаимоотношениях. Размышлять на эту тему – значит, «размышлять об ожидающей нас судьбе». В данном размышлении Бердяев, несомненно, был вдохновлен идеями О. Шпенглера, книга которого «Закат Европы» вышла как раз в то же время. Бердяев также обращает внимание на то, что тема «гниения Запада» и до Шпенглера очень остро ставилась в русском сознании – в воззрениях славянофилов, К.Н. Леонтьева, Ф.М. Достоевского. Кроме того, и на самом Западе далеко не один только Шпенглер подошел к этой теме – так, тоска по культуре в эпоху цивилизации была свойственна западным романтикам, Т. Карлейлю, Леону Блуа, наконец, Ф. Ницше. Смысл всех этих рассуждений усвоил и по-своему выразил Бердяев. Речь идет о том, что культура несет в себе «семя смерти». В культуре «заключены начала, которые неотвратимо влекут ее к цивилизации». Цивилизация же и есть «смерть духа культуры»¹.

Бердяев утверждает (во многом вслед за К. Леонтьевым), что во всякой культуре, после расцвета, усложнения и утончения, начинается иссякание творческих сил, убыль духа, угашение духа. Культура направляется к практической организации жизни, тогда как цветение наук и искусств, углубленность и утонченность мысли, высшие подъемы художественного творчества, созерцание святых и гениев – все это перестает ощущаться как подлинная, реальная жизнь, все это уже не вдохновляет. Рождается напряженная воля к самой жизни, к наслаждению жизнью, к практике жизни, к господству над жизнью. Разлад между культурой и жизнью усугубляется. В человеческих массах распространяется жадность к жизни – такова эпоха культурного заката. Соответственно, эпоха культурного расцвета демонстрирует ограничение воли к жизни, ее жертвенное преодоление. Культурный расцвет – это время незаинтересованной (далекой от утилитарно-практических целей) созерцательности, духовная высота, аристократизм культуры. Закат культуры – время количества, а не качества, массы, а не духовной аристократии, время, когда цель полагается не в высшей духовной культуре, а в житейской практике, в ее силе и счастье. Культура «срывается и падает», пишет Бердяев, совершается переход от культуры к цивилизации. Воля к жизни побеждает волю к культуре, можно сказать, воля к выгоде, пользе, расчету побеждает волю к гениальности.

Бердяев вновь повторяет мысль о том, что культура есть неудача жизни. В русле приведенных размышлений эта мысль приобретает несколько иной смысловой оттенок, чем в предыдущей работе, вернее, смысловое дополнение. Речь идет о существовании противоположности между культурой и жизнью. Жизнь олицетворяется цивилизацией. Так, в цивилизованной Германии XX века, в могущественной капиталистической державе, не будет уже Гете, великих немецких философов-идеалистов, не будет великих романтиков и великого искусства. В могущественной империалистической Британии невозможен уже Шекспир и Байрон, в Италии невозможны Данте и Микеланджело. Все становится техническим, практическим. Технической, пишет Бердяев, будет и философская мысль (в гносеологических течениях)¹.

Процесс превращения культуры в цивилизацию, по Бердяеву, закономерен, так как, по его мысли, существует роковая диалектика культуры. На известной стадии развития культуры обнаруживаются начала, которые подрывают ее духовные основы. В определенный момент времени культура, вышедшая из религиозного культа, как бы начинает сомневаться в своих духовных основах и разлагать эти основы. Она сама готовит себе гибель, отделяясь от своих жизненных истоков. Культура проходит через процесс «просвещения», который порывает с религиозными истинами культуры и разлагает ее символику. Бердяев опять показывает, что культура символична, и в ее священной символике даны знаки и подобия иной, духовной действительности. Природа культуры всецело духовна. Когда культура духовно истощает себя, она переходит в стадию «критическую», а затем в свою противоположность – цивилизацию. В цивилизации господствует не отвлеченный, а прагматический разум. Цивилизация, в отличие от культуры, не символична, не аристократична, а реалистична, демократична. Цивилизация обезличивает. В цивилизации, как в капитализме, так и в социализме, коллективный труд вытесняет индивидуальное творчество. Цивилизация и ее воля к жизни уничтожает личность, уничтожает сам индивидуальный образ человека.

Тем не менее, по убеждению философа, внутри культуры может возгореться и иная воля к жизни, воля к преображению жизни. Есть и другой путь развития культуры, не только путь перехода культуры в цивилизацию. Этим другим путем является путь религиозного преображения жизни, путь достижения подлинного бытия. В основе этого пути лежит воля к чуду, верующая воля в чудо преображения жизни. Переход от культуры к состоянию религиозного преображения бытия – альтернатива перехода от культуры к цивилизации².

В мае 1931 года на съезде лидеров Мировой христианской федерации Н.А. Бердяев выступил с докладом «Духовное состояние современного мира», в котором, на наш взгляд, представил главные линии своих размышлений о культуре. Эти линии были намечены в работах философа начала XX века¹ и продолжены в более поздних сочинениях конца 30-х – 40-х годов². В указанном докладе Бердяев констатирует, что «все в современном мире находится под знаком кризиса, не только социального и экономического, но также и культурного, но и духовного кризиса, все стало проблематическим»³. Отождествляя культуру с духовностью, с духовными проявлениями человека, с насыщенной духовной жизнью, философ пишет о современной ему эпохе как «эпохе духовной анархии», пишет о «жидком состоянии» мира, когда утеряны «твердые» опоры его существования. Этими опорами являются не только христианская вера (хотя это, по Бердяеву, безусловно, опора наиважнейшая), но и все то, чем человек пытался ее заменить, а именно вера в прогресс, вера в гуманизм, вера в «спасительность науки», вера в «спасительность демократии», вера в капитализм и социализм. Кризис культуры, по Бердяеву, таким образом, имеет важный аксиологический аспект, поскольку «опрокидывает все ценности». Прежние гуманистические, социально-политические, экономические ценности исчезают, подменяясь своими противоположностями, о чем свидетельствует, на взгляд философа, современная культурно-историческая ситуация. Вместе с утратой веры в Бога человек утратил веру в самого себя, «устал от самого себя»⁴. В этой ситуации человек ищет опоры в «новых кумирах», на основании которых выстраивает культуру как специфический мир собственного бытия. Этими «новыми кумирами», «новыми идолами» являются социальный коллектив и техника, господство которых для Бердяева очевидно. В условиях господства в мире социального коллектива и техники унижается человек, подавляется личность, ослабляется духовность и происходит «материализация» жизни. Важно заметить, что кризис культуры для экзистенциалиста и персоналиста Бердяева есть кризис самого человека. Человек превращается в «машину». Он «машинизирует» мир, превращая его в рационально ориентированный механизм, в котором «машина» властвует над природой, над человеком, над жизнью.

Кризис культуры, по Бердяеву, имеет и другую существенную сторону, которой является «вступление в культуру огромных человеческих масс», «демократизация» культуры. Культура, представляемая философом как единство аристократического и демократического начал, в условиях кризиса демонстрирует потерю своей «органической целостности». Аристократическое начало исчезает, подавляясь демократическим, низшим в иерархическом отношении, началом. «Качество» культуры вытесняется «количеством», «высота» подавляется «широтой», духовность как основание бытия культуры подменяется вульгарным материализмом. Именно «демократические массы», по мысли Бердяева, приходят сейчас к культурному творчеству и определяют его черты – безличность, анонимность, массовость как стиль жизни, мифологический характер сознания, атеизм. Культура, создаваемая массами, фактически «отрицает личное сознание, личную совесть, личное суждение»¹. По словам Бердяева, культурно-гуманистические идеи массами не владеют и, соответственно, «процессы, происходящие в современной культуре, грозят личности гибелью»². Личность превращается в орудие технических и экономических процессов, а наука и искусство полагают «обслуживание производственного технического процесса».

С.Н. Булгаков, пожалуй, впервые в своем творчестве пытается определить сущность культуры в работе «Философия хозяйства» (1912). В смысловом отношении понятие «культура» философ соотносит с понятием «хозяйство». Хозяйство для него есть очеловечение природы, преобразование природы человеческим духом и человеческим трудом, при этом природа изначально, до очеловечения, есть «не-культурное или вне- или до-культурное, до-хозяйственное состояние жизни»³. Хозяйственная деятельность человека у Булгакова отождествляется с культурным творчеством, ибо в хозяйстве человек «создает как бы новый мир, новые блага, новые знания, новые чувства, новую красоту, - он творит культуру»⁴. Получается, иными словами, что в хозяйстве человек «окультуривает» природу, преобразует (в соответствии с божественным замыслом) естественный мир природы в своих целях и создает мир культуры, т.е. мир творений человека, «мир новых сил и новых ценностей».

Человек, человечество, по мысли Булгакова, есть трансцендентальный субъект хозяйства, а также, следуя логике его рассуждений, и трансцендентальный субъект культуры, «мировой хозяин или демиург». Он сам принадлежит к природному миру, имманентен ему и в то же время трансцендентен, ибо он имеет в себе «луч Божественной Софии», «софиен». Человек, с одной стороны, «повинен суете тления», т.е. природен, а с другой стороны, он несет в себе «светлый огонь жизни, зажженный не в этом мире», тем самым сверхприроден. В своем природном качестве человек – это Геракл, «светлый герой, полубог», очищающий Авгиевы конюшни; Прометей, поднимающий бунт против самой природы, Зигфрид, борющийся с темными силами мирового фатума. В своем же сверхприродном качестве человек имеет ключи от всех тайн природы, обладает способностью ее постижения, организует природу в хозяйственном процессе, превращает мир в художественное произведение, в котором из каждого продукта светит его идея. Тем самым человек, по Булгакову, есть творческое существо, и в его творчестве просвечивает София – Премудрость Божия как «разум, красота, как хозяйство и культура». Культура, т.е. человеческое творчество и его результат, онтологически причастны Софии. Задача человеческого творчества – победа культуры над природой, что в метафизическом отношении есть воссоздание софийных первообразов, осуществление единства природы творящей (Бога) и природы сотворенной (человека и мира).

Различные проявления культуры (например, философию, искусство, религию) Булгаков пытается осмыслить, исходя из своих метафизических умозрений. По Булгакову, «мир проницаем в своей софийности», и это проницание в разной степени осуществляется через феномены культуры. Религия есть откровение Софии в мифах и символах, философия – в виде интуиций философских гениев, искусство – в творениях художников.

Несмотря на весьма значительные различия между собственными философскими позициями и воззрениями Н.А. Бердяева, С.Н. Булгаков дает весьма сходную с бердяевской характеристику кризиса культуры. Автор «Философии хозяйства» и «Света Невечернего»(1917), осмысливая кризис культуры, начало которого он относит примерно к 60-80-м годам XIX века, заявляет об утрате человеком религиозной веры, о господстве «экономизма» и утилитаризма, о бездуховности и аморализме. Человек современной Булгакову эпохи подходит к жизни «социологическим» образом, то есть с позиции осуществления чисто внешних преобразований жизни, без внутреннего духовного совершенствования. Происходит так называемое «механизирование» жизни, сопровождаемое потерей гуманистического начала культуры, когда «теплота личных отношений вытесняется общественно-утилитарным рационализмом»¹. Кризис культуры в своей сущности – это кризис человека, потерявшего Бога и пытающегося самостоятельно, без Бога, «устроиться» в жизни. Ощущением кризиса культуры, по Булгакову, проникнуты «человекобожеские» образы Ф.М. Достоевского, «серые» и ничтожные типы А.П. Чехова, описания «дна» человеческой души в «человекозвере» Л.Н. Толстого.

В воззрениях Булгакова кризис культуры связан с господством атеизма, нигилизма и материализма, что привело в начале XX века к серьезным социальным потрясениям (войнам и революциям), к утверждению «идейных фантомов» как в России, так и в мире в целом. Культурное творчество человека перестало связываться с выполнением религиозно-нравственных задач, хозяйственная деятельность не является «общественным служением и исполнением нравственного долга»². Определяя культуру как хозяйство, Булгаков утверждает, что в центре культурного творчества стоит человеческая личность, обладающая своим сложным внутренним миром, со своим видением мира внешнего, со своими стремлениями и потребностями, причем не столько материальными, сколько прежде всего духовными. Человек, личность, совокупное человечество живет, хозяйствует, творит культуру и в этом процессе борется «с механизмом природы и общественных форм в целях приспособления их к потребностям человеческого духа»¹. Соответственно, культурную жизнь и культурное творчество нельзя сводить только к ее материальным аспектам, как это делает так называемое «экономическое» сознание, утвердившееся в данную эпоху. В культурном творчестве Булгаков видит единство материального и духовного при примате именно духовного, более того, отмечает, что материальные потребности и способы их удовлетворения зависят от уровня духовного развития человека и общества. Кризис культуры возникает именно при разделении духовного и материального начал человеческой жизни и, собственно, «болезнь» современной ему культуры Булгаков усматривает именно в приоритетном значении материальных потребностей и интересов.

Собственно, для Булгакова кризис культуры – это, прежде всего, нравственный кризис, выражающийся в игнорировании запросов и страданий индивидуального человека, в присущей современности «нечувствительности» к душевной боли своих ближних. Кризис нравственности заключается в порожденном безрелигиозным «человекобожеским» сознанием отрицании общечеловеческих ценностей и общеобязательных норм за пределами коллективного (в частности, классового) интереса. Более того, как образно замечает Булгаков, состояние кризиса культуры представляет собой «безвоздушную атмосферу», атмосферу «уныния и недоумения», когда «колеблется самая вера в жизнь и в человека, развивается равнодушие к жизни, переходящее в нигилистическое ухарство и какую-то страшную игру со смертью»².

При всех различиях индивидуального видения культуры можно, тем не менее, выделить некие моменты общего во взглядах Бердяева и Булгакова. Очевидно, что, с их точки зрения, культура есть теургическое творчество, в котором человек проявляет свои силы и соучаствует Богу в деле преображения мира, это движение человечества к трансцендентному началу (важно заметить, что в каждом случае весьма своеобразно трактуемое движение). Однако для Бердяева культура трагична как вариант объективации, поскольку в ней происходит субъект-объектное «расщепление» мира, ведущее к потере духовных оснований бытия. Для Булгакова же культура есть «ософиение» мира, его одухотворение в причастном Софии-Премудрости Божией человеческом творчестве.

Воззрения Н.А. Бердяева и С.Н. Булгакова по поводу преодоления культурного кризиса не являются, как думается, однозначно оптимистичными. Трактуя кризис культуры как кризис человека, Бердяев, например, не отвергает возможности гибели человека, если человек не сможет мобилизовать свою «волю к культуре». Условием такой мобилизации воли Бердяев полагает возвращение к вере как духовной основе человека и духовной основе культуры. Только религиозная вера даст человеку «волю к культуре», т.е. волю к творческому преображению жизни. Булгаков, в отличие от Бердяева, не рассматривает самой возможности гибели человека вследствие нарастания кризисных моментов в культуре. Тем не менее, он солидарен с Бердяевым в отношении значения религиозной веры в преодолении культурного кризиса. Булгаков говорит о «религиозном оздоровлении» сознания как основании выхода культуры из кризисного состояния. Религиозная вера наполнит жизнь человека нравственным смыслом, определит главный вектор культурного творчества – преображение мира ради конкретного живого человека, сущность которого духовно-материальна, но именно духовность стоит здесь на первом плане, обусловливая собой подлинное творчество культуры.