5. Историческое мировоззрение т.Н. Грановского

Тимофей Николаевич Грановский родился 9 мая 1813 г. в г. Орле в семье советника соляного управления. Еще в детстве товарищи по учебе прозвали его «профессором» за отличные способности и великолепную память. Без всякой протекции поступив на юридический факультет Петербургского университета, Грановский окончил его в 1835 г. и был направлен попечителем Московского учебного округа С.Г. Строгановым в Берлин для усовершенствования в науках, с тем, чтобы по возвращении занять в Московском университете кафедру зарубежной истории. Стажировка длилась три года, после чего Грановский получил кафедру. Блестящий лектор, он конца жизни читал московским студентам историю средних веков, защитил магистерскую, а затем и докторскую диссертации. Незадолго до своей смерти в 1855 г. Грановский был избран деканом исторического факультета.

«Московский орловец» занимался не только медиевистикой. Круг интересов Грановского был необычайно широк, своей начитанностью и эрудицией профессор поражал студентов. Не растрачивая сил, анализируя в основном явления средневековой европейской цивилизации, Грановский, однако, не мог не подняться до обобщений более высокого уровня. В его научном наследии немало мыслей, касающихся назначения истории, ее смысла, закономерностей, движущих сил и этапов – тех вопросов, которые за поколение до Грановского Вольтер и Гердер выделили в особый раздел философии – философию истории.

Грановский первый среди русских историков разграничил понятия «всемирная история», «всеобщая история» и «философия истории»¹. Всемирная история, с его точки зрения, ориентирована на изучение простой суммы историй отдельных стран и народов мира, она не делает сколько-нибудь далеко идущих обобщений. Всеобщая же история «имеет своим предметом не весь род человеческий, а только общее, существенное в истории отдельных народов. Она есть история развития человечества»². Но при этом всеобщая история не превращается в арифметическую сумму частных, локальных и национальных историй. В курсе 1843-44 г. Грановский говорил, что «всеобщая история», в смысле органического развития есть не что иное, как «история некоторых благословенных народов, которым досталась высокая участь быть наставниками человечества и развивать исторические идеи, составляющие достоинство человечества³. Принцип отбора материала для всеобщей истории должен был, в соответствии с концепцией Грановского, состоять в вычленении «общего, существенного» в процессе развития человечества, развития, общего для всех народов⁴. Поэтому всеобщая история не ограничивается эмпирическим описанием материала, но должна восходить от отдельных явлений к общему, к исторической закономерности⁵. Отдавая должное Грановскому как ученому-просветителю, Н.И. Кареев основную его научную заслугу видел именно в том, что он «первый создал в нашей исторической литературе понятие о всеобщей истории не как о простой сумме частных историй, а как о едином всемирно-историческом целом, создал всемирно-историческую точку зрения»⁶.

Методологическое основание такого восхождения от частного к общему Грановский видел в философии истории. «Теперь философия стала необходимым пособием для истории, она дала ей направление к всеобщему, усилила ее средства и обогатила ее идеями, которые из самой истории не могли скоро развиться»⁷. В своей речи «О современном состоянии и значении всеобщей истории» Грановский утверждал: «Быть может, ни одна наука не подвергается в такой степени влиянию господствующих философских систем, как История. Влияние это обнаруживается часто против воли самих историков, упорно отстаивающих мнимую самостоятельность своей науки»⁸. По словам Н.И. Кареева, «Грановский…понимал историю-науку не иначе, как в связи прежде всего с философией. Как ни важны были общие исторические идеи, которым он был обязан своим западным учителям, никто из них не давал ему того, что он называл «единством науки», – цельного взгляда на историю человечества»¹.

Между тем учителей – и историков, и философов – у Грановского было много. Во вступлении в свой первый университетский курс он говорил о главных представителях философии истории в XVIII в., об Изелине и Кондорсе, о Гердере и о Канте и давал общую характеристику их идей. В учебнике истории Грановский кратко изложил историю философии истории, называя еще Боссюета, Вико, Боллингброка, Лессинга и др.². Из этого далеко не полного перечня видно, насколько тщательно основатель русской медиевистики знакомился с важнейшими явлениями в области философии истории.

Неоднократно подчеркивая значимость философии для истории, Грановский предостерегал против злоупотребления первой в ущерб второй. В самом общем виде философия истории представлялась мыслителю как определенная логическая схема, приложенная к истории человечества (как на яркий пример этого Грановский указывал на «Философию истории» Гегеля³, однако подлинным основателем философии истории он называл Шеллинга⁴).

Говоря о тесной взаимосвязи философии истории и всеобщей истории, ученый в то же время четко разграничивает их. Философия истории не может претендовать на законодательство в сфере живой истории: «С конца прошедшего столетия философия истории не переставала предъявлять прав своих на независимое от фактической истории значение. Успех не оправдал этих притязаний. Скажем более, философия истории едва ли может быть предметом особенного, отдельного от всеобщей истории изложения. Ей принадлежит по праву глава в феноменологии духа, но спускаясь в сферу частных явлений, нисходя до их оценки, она уклоняется от настоящего своего призвания, заключающегося в определении общих законов, которым подчинена земная жизнь человечества и неизбежных целей исторического развития»⁵. Непомерное преувеличение роли философии истории неизбежно придаст истории фатальный характер, «снимает с человека нравственную ответственность за его поступки, обращая его в слепое, почти бессознательное орудие роковых предопределений». С другой стороны, отказ от систематического мышления, к которому предрасполагает философия, низводит историю до уровня простого «летописательства».

Вопрос об источниках историософской концепции Грановского является спорным. В исследовательской литературе существует устоявшаяся точка зрения, согласно которой историк был верным последователем философско-исторической теории Г.В.Ф. Гегеля, в то время весьма популярной. Это и так, и не так. С одной стороны, влияние Гегеля на Грановского отрицать нельзя. «Гегелеву философию истории я прочел здесь всю от начала до конца и со вниманием», – писал Грановский из Вены во время своей профессорской стажировки¹. Вслед за Гегелем движущей силой исторического процесса он считал абсолютный дух; история есть процесс самопознания абсолютного духа через проявление его в реальности. В истории человечества абсолютный дух проявляется в виде народного духа, который и определяет бытие каждого народа в отдельности². Подобно любому живому существу, каждый народ проходит через последовательные стадии своего развития: младенчество, юность, возмужалость и старость. Они сменяют друг друга до тех пор, пока абсолют не истощит свои силы в конкретном народном духе, – и тогда народ умирает… Больше всего в философии истории Гегеля Грановскому импонировала диалектика, идея борьбы противоположностей, которая пронизывала все уровни истории человечества.

Но следует ли вслед за А.А. Левандовским считать гегельянство путеводной звездой Грановского? По мнению В.И. Приленского, хотя историк отдал дань гегелевскому рационализму и влияние идей Гегеля на его концепцию, несомненно, но гегельянцем в полном смысле этого слова он никогда не был³. Для Грановского был неприемлем жесткий схематизм философии истории Гегеля, зависимость исторической закономерности от умозрительной логической необходимости, полностью закрывавшей поле для творческой деятельности исторического субъекта, личности. Сам он не раз отмечал субъективность многих положений теории Гегеля, особенно резко возражая против полного отрицания философом «уроков истории», ее практической пользы. Грановский недоволен периодизацией истории, которую дал Гегель: по мнению историка, последний, «германский» период вовсе не исчерпывается одной лишь Германией. Грановского-медиевиста раздражала «несправедливая» позиция философа по отношению к средневековью. Позже он даст «Философии истории» совершенно убийственную характеристику: «Это произведение знаменитого мыслителя не удовлетворило самых горячих его почитателей, потому что оно есть не что иное, как отрывочное и не всегда в частностях верное изложение всеобщей истории, вставленной в раму произвольного построения»⁴. По мнению Н.И. Кареева, сравнивая взгляды Грановского, высказывавшиеся им в 1839 и 1852 гг., можно сказать, что то гегельянство, которое еще проявляется в нем в начале его деятельности, к концу ее совсем исчезает⁵.

Помимо идей Гегеля, концепция Грановского была генетически связана с воззрениями представителей немецкой исторической школы права (прежде всего Ф.-К. Савиньи), а также со взглядами естествоиспытателей (К. Риттер и К.М. Бэр). Интересно, что на работах последнего основывал свою критику дарвинизма Н.Я. Данилевский. Мастер компромиссов и сторонник «золотой середины», Грановский умел примирить в рамках одной теории диаметрально противоположные точки зрения. Из каждого направления он заимствовал то, что в нем было наиболее ценного, и вместе с тем то однородное, что заключали в себе все эти направления; ценно же было в них то, что делало историю наукой¹.

Так, у Савиньи Грановский позаимствовал идею «органической жизни». Он указывал на то, что самой плодотворной из идей, внесенных философией в историю, является «идея органической жизни». Эта идея «произвела в последние два или три десятилетия перемену в обрабатывании истории и других наук, как-то языкознания. Она сообщила внутреннее единство, существенное условие всеобщей истории»². «Смотря на историю разумно, – говорил Грановский в своем курсе 1843-44 гг., – увидим, что в ней господствует органическое развитие»³. В начале своей деятельности он понимал это историческое развитие по аналогии с индивидуальным, причем прилагал идею организма к целому человечеству. «Народ, – отмечал Грановский, – не есть скопление внешне соединенных лиц, но живое единство, система многообразных сил, над которыми владычествует одна основная сила… [эта сила] есть народный дух, который… отражается во всем и, несмотря на разнородность частных целей, удерживает одно общее направление. Народ не составляется атомистически вследствие произвола, соглашения или гнета обстоятельств, так же как язык его непроизвольно сочиняется. При всем могуществе внешних влияний, которого отрицать невозможно, внутренняя сущность народа, его особенность выходит не из них. Дух его – живая, деятельная сила, а не страдательная масса; он усваивает себе все происходящее извне и кладет на него свою печать, как господин и хозяин»⁴. Здесь, несомненно, видно сильное влияние на Грановского идей Савиньи.

Одновременно, видя ограниченность истории в том, что она долгое время использовала лишь методы гуманитарных наук, Грановский связывал ее дальнейшее развитие с выходом «на обширное поприще наук естественных». Их влияние на историю виделось ученому, прежде всего, в ориентации на факты, а также в учете культурно-антропологических, географических, политико-экономических факторов и статистических данных, философски осмысленных в связи с исторической жизнью народа⁵. В 1852 г. в речи «О современном состоянии и значении всеобщей истории» Грановский формулирует весьма пессимистический взгляд на результаты, достигнутые к тому времени исторической наукой. Она была чрезмерно занята художественным описанием, констатированием фактов и регистрацией их, но в ней не было строгого метода, и она неясно сознавала свою цель. Чтобы стать наукой, история, по мнению Грановского, должна пойти в школу естествоведения. Ей следует, прежде всего, заимствовать у естественных наук знакомство с «той группой незыблемых явлений, в которую врастают все корни человеческого общежития». Но этого мало: историки должны признать, что культурное развитие человечества есть само по себе продолжение органической жизни природы, и то, что дано физическими условиями, составляет не просто обстановку общественных движений: это их первоначальный и основной движитель.

С большим ударением историк приводит слова К.М. Бэра: «…когда земная ось получила свое наклонение, вода отделилась от суши, поднялись хребты гор и отделили друг от друга страны, судьба человеческого рода была определена уже наперед и… всемирная история есть не что иное, как осуществление этой предопределенной участи». Грановский считал, что история может и должна сделаться «опытной наукой». Хотя в ней и проявляется «свободное творчество человеческого духа», но свобода существует только в поступках отдельных людей; в целом в их соединении сказываются повторения, обнаруживается строгая закономерность. История должна сблизиться со статистикой, которая уже отмечает правильный пульс общественных организмов; «пока она не усвоит себе надлежащего метода, ее нельзя будет назвать опытной наукой».

С точки зрения Грановского, исторический процесс един, основан на высшем, объективном законе, а наука история «подчинена общему требованию, закону единства; она должна все разнообразие  богатства  своего  материала  привести к единству; в ней должна быть общая точка зрения, одна историческая идея». Интересен принцип, в соответствии с которым Грановский выделял факты, составляющие существенное содержание истории. В истории это – «великие люди, цвет народа, которого дух в них является в наибольшей красоте; между событиями – великие перевороты, которыми начинаются новые круги развития; между положениями – те, в которых развитие достигает полноты своей; наконец, между формами – великие общества, в которых народная жизнь просторнее движется и чище выражается: церковь и государство».

По мнению Н.И. Кареева, Грановский, говоря об исторических законах, как и большинство его современников, использует выражение «закон» в слишком неопределенном смысле. «В одном месте, например, он понимает закон в смысле этического идеала, к которому должно стремиться человечество, – смешивая таким образом совершенно различные вещи. Так, именно, он утверждает, что «над всеми открытыми наукой законами исторического развития царит один верховный, то есть нравственный закон, в осуществлении которого состоит конечная цель человечества на земле». В другом месте под законом понимается общий характер истории того или другого народа¹. История Востока, говорит Грановский, «подчинена другим законам и развивается под другими условиями, нежели европейская»².

Главные законы развития человеческой истории Грановский уподобляет естественным законам, однако, с важной оговоркой. «Закон неодинаково осуществляется в этих двух сферах. Явления природы совершаются гораздо однообразнее и правильнее, чем явления истории. Растение цветет и дает плод в данную, нам заранее известную пору; животное не может ни растянуть, ни сократить возрастов своей жизни. Такого правильного, определенного развития нет в истории. Ей дан закон, которого исполнение неизбежно, но срок исполнения не сказан…»³

Задача истории, согласно Грановскому, – «нравственная, просвещенная, независимая от роковых определений личность и сообразное требованиям этой личности общество».

Хотя почти все труды Грановского, так или иначе, посвящены западноевропейскому средневековью, он много размышлял по поводу места России во всеобщей истории. Позиция Грановского-патриота особенно ярко вырисовывается в его полемике как западника со славянофилами, не раз и не два необоснованно обвинявших историка в излишней симпатии к изучаемому им западному миру.

Между тем у Грановского можно встретить немало критических замечаний в адрес, допустим, немцев или австрийцев. Что же касается России, то он не мыслил всеобщей истории без нее. Принятие Киевской Русью христианства, отмечал Грановский, приобщило ее к мировой цивилизации, которую тогда олицетворяла собой Европа. Однако их пути к одной цели, разошлись в силу ряда причин исторического и геополитического характера (например, монголо-татарского нашествия и многолетней изоляции России от Запада). Своеобразие этих путей привело к образованию различных социальных структур. Основные органические элементы средневекового европейского общества, определившие пути его дальнейшего развития, Грановский сводит к следующему: феодализм, породивший аристократию как высшее сословие; церковь, стоящая над политическими организациями и образующая духовное сословие; город – самостоятельная городская община, ставшая зародышем третьего сословия. Далее он замечает, что таких явлений, как феодализм, у нас не было вовсе, а церковь и город носили совсем другой характер⁴. Другая особенность российской истории состоит в том, что на всем ее протяжении, начиная с великих князей московских, формообразующим началом по отношению к личности выступало государство, тогда как в Европе «личность стоит бесконечно выше государства». Различие исторических путей европейских и славянских народов объясняется, согласно Грановскому, и различным культурным наследием¹.

«Большая часть благ древнего мира досталась в удел германским племенам; славяне пришли позже и не нашли на почве, занятой ими, тех поучительных развалин, которые достались германскому племени: что же досталось в удел им? Цивилизацию свою они должны были выждать и выстрадать; но и для них был источник образования, другой – Византия»². В другом месте он пишет: «Мы приняли от Царьграда лучшую часть народного достояния нашего, т.е. религиозные верования и начатки образования. Восточная империя ввела молодую Русь в среду христианских народов. Но кроме этих отношений нас связывает с судьбою Византии уже то, что мы славяне»³.

Россию, по мнению Грановского, несмотря ни на что, ожидает великое будущее: «…Мне кажется, что нам принадлежит будущее, а от прошедшего мы должны отказаться в пользу других. Мы не в убытке при этом разделе. Как ни говори, а все-таки история германцев теперь важнее славянской, в связи с всеобщей. Чрез два-три столетия – другое дело»⁴.

Однако грядущее возвышение России не обернется для ее обидчиков мщением. «Бывшие властители наши должны в свою очередь испытать русское влияние. Но Россия платит им не гнетом за гнет. Христианское государство вносит в юрты дикарей истинную веру и неразлучные с ней образованность и гражданственность. Нашему отечеству предстоит облагородить и употребить в пользу человечества силы, которые до сих пор действовали только разрушительно»⁵. Некогда бывшая отсталой и варварской, Россия приобщилась к цивилизации благодаря просвещенному Западу и теперь должна нести полученные знания на все еще дикий Восток, ею колонизуемый. Миссия культуртрегерства – долг культурной России. Грановский отмечает, что своей нынешней образованностью Россия «обязана была реформе Петра: всякое просветительное дело в России представлялось историку, как исполнение заветов великого преобразователя»⁶.

И, наконец, о перспективах истории как науки. За два года до смерти Грановский говорил в своей университетской публичной речи: «Уяснение исторических законов…положит конец несбыточным теориям и стремлениям, нарушающим правильный ход общественной жизни... История сделается в высшем и обширнейшем смысле, чем у древних, наставницей народов и отдельных лиц и явится нам не как отрезанное от нас прошедшее, но как цельный организм жизни, в котором прошедшее, настоящее и будущее находятся в постоянном между собой взаимодействии»¹.

Ровно через три года исполнится 200 лет со дня рождения Грановского. Насколько значимы его идеи сегодня, в контексте современной культуры и истории? Оглядываясь назад, можно заметить, многое из того, о чем писал историк в середине XIX в., так или иначе, сбылось. История перестала быть исключительно «наукой о духе» – Маркс подвел под исторические факты экономический фундамент, а историки-марксисты интерпретировали в соответствующем ключе события как всемирной истории, так и истории России. История первобытного общества, во времена Грановского почти неизвестная, в настоящее время активно изучается в рамках относительно молодых наук – палеоантропологии, палеогеографии, археозоологии и археоботаники. Знания в области физики и химии применяются при датировке исторических событий (метод радиоуглеродного анализа, калий-аргоновый метод, археомагнитный и термолюминесцентный методы)². Не забыта и математика – академик И.Д. Ковальченко, председатель Комиссии по применению математических методов и ЭВМ в исторических исследованиях при Институте истории АН СССР, образно говоря, «посадил историка за компьютер», положил начало создания математических моделей исторических процессов³. А родная Грановскому медиевистика? Работы французского историка Фернана Броделя, предложившего учитывать экономические и географические факторы при анализе исторического процесса, произвели подлинную революцию в исторической науке. Да и сама «Школа Анналов», к которой принадлежал Бродель, своим сотрудничеством с социологией, этнографией и географией словно бы следует идеям русского мыслителя. Философия истории, дающая цельное понимание исторических процессов, формирующая мировоззрение исследователя, со времен Грановского прошла долгий и плодотворный путь. Она обогатилась работами Данилевского, Шпенглера, Тойнби, Ясперса, Шубарта, Валлерстайна и многих других мыслителей прошлого и настоящего. Что же касается будущего, то здесь нас не может не волновать идея грядущего возвышения России, милостивой к побежденным ею германцам и несущей свет всему миру. До Грановского о великой миссии России писал Чаадаев, после него – Данилевский. На наш взгляд, не стоит искать в XX в. того, о чем говорил Т.Н. Грановский, ибо вряд ли СССР можно считать христианским государством, а политику Сталина – продолжением петровской европеизации России. К тому же историк писал о «двух-трех столетиях», отделяющих его эпоху от времени торжества славян. Быть может, наше время еще не наступило?..