3. Размышление об основаниях бытия, понимаемого как вовлечение

Любая мировоззренческая позиция, любая мысль о мире рождается из некоей ситуации. Человек не просто высказывается о том, о чем высказывались и до него, он разрешает свою ситуацию; причем не частную, а общую. Эта ситуация является выражением его «экзистенциального опыта». Иными словами, у нас есть исходное понимание относительно положения человека в бытии. И это понимание определяет нашу мировоззренческую позицию, нашу мысль о мире, предшествуя ей. Философствуя, мы исходим не из ничего, а из так понятой общей для всех ситуации.

Например, Платон общую для всех ситуацию трактовал как незнание, как состояние пустоты в душе. И учение его представляло собой разрешение именно этой ситуации. Будда воспринимал общую для всех ситуацию как страдание. И учение его представляло собой разрешение уже другой ситуации. Камю воспринимал общую для всех ситуацию как абсурд. Ницше – как нигилизм. Швейцер – как упадок культуры. Маркс – как борьбу классов. Таким образом, одни мыслители воспринимали общую для всех ситуацию как обусловленную историей, другие – как стоящую вне истории.

Я предлагаю здесь рассмотреть человеческую ситуацию в бытии как вовлечение. Данная характеристика не является новой. Например, Хайдеггер говорит о современной технике как о том, что втягивает, вовлекает человека в нечто опасное, названное им «поставом» («Ge-stell»). Хабермас одной из своих работ дает броское название «Вовлечение другого». Я собираюсь выделить важные особенности данной характеристики общей для всех ситуации и вывести некоторые из нее следствия.

Что такое вовлечение? Чтобы понять это, представим себе на миг человека, который, идя по улице домой, вдруг оказывается в центре бегущей бог знает куда толпы. И толпа эта чем-то встревожена. Сбитый с толку, человек поддается воздействию толпы. В него тоже проникает тревога, и он вовлекается в бег, забыв о том, что шел домой. До того момента, как человек оказывается вовлеченным, его положение, можно сказать, имеет определенность: человек идет домой, и его воля, вне всяких сомнений, – это его воля, его мысли – это его мысли, его действия – это его действия. Человек владеет собой, он автономен, он словно находится «у себя». После вовлечения в бег положение человека перестает быть определенным: его воля – это, может быть, уже не его воля, его мысли и действия – это, может быть, уже не его мысли и действия. Человек словно находится «не у себя».

Однако не следует думать, что вовлеченный в какое-либо действие – непременно марионетка, т.е. движим не своим «я», не своей волей, а посторонними силами. В таком случае, положение человека вовлеченного выглядело бы вполне определенным, без каких-либо двусмысленностей, также как и положение не вовлеченного. Вся суть вовлечения – как раз в неопределенности. Возможно, человек становится марионеткой, возможно, он лишь кажется марионеткой, а на самом деле, он свободен и действует по своей воле. И всё же, угроза превратиться в марионетку в ситуации вовлечения почти всегда сохраняется. И почти всегда, о каком бы вовлечении ни шла речь, сохраняется неопределенность. Это очень важная черта вовлечения.

Разберем теперь другой аспект рассматриваемой ситуации. Пусть человек вовлекается в бег, как мы себе это представили. Здесь возникает вопрос: когда человек может остановиться? Когда он сможет одуматься? Как из ситуации «не у себя» он придет к себе и вспомнит, что должен идти домой?

Надо сказать, что по данному вопросу возможны разные варианты, и каждому варианту будет соответствовать своя степень вовлечения. В одном случае человек вовлекается в бег и забывается, потому что происходящее с ним требует от него внимания и ответного действия, и ничто не напоминает ему о том, что он забыл. Впрочем, случайно или в результате ослабления своего внимания человек может вспомнить, что ему нужно идти домой (как во время спектакля люди вдруг вспоминают, что забыли выключить утюг). Таким образом, для того чтобы одуматься и остановиться человеку здесь достаточно вспомнить. В другом случае человек вовлекается в бег и не забывает о том, что должен идти домой, но он откладывает это мероприятие. И при этом, может быть, думает: «Нет, пока не хочу» или: «Еще успею». Согласно этому варианту, чтобы прийти «к себе», человеку недостаточно вспомнить о первоначальном намерении, ему необходимо еще сделать над собой усилие, заставить себя. В еще одном случае человек вовлекается в бег и охота идти домой у него совсем пропадает. Такой случай, пожалуй, будет соответствовать наибольшей степени вовлечения. Человек здесь может остановиться, только если произойдет какое-нибудь чудо – вторжение трансцендентного начала, которое его изменит.

В первом из разобранных случаев вовлечение предстает как «забыться в чем-то»; оно будто усыпляет память. Во втором случае вовлечение предстает как «погрузиться во что-то»; оно будто усыпляет волю. В третьем же случае вовлечение предстает как «раствориться в чем-то»; оно будто усыпляет мысль или дает ей иное направление.

Из сказанного вполне ясно, что вовлеченный – это будто гонимый, движимый, влекомый. И в нашей жизни это не редкое явление. Люди произносят фразы: «он был втянут в нехорошие дела», «музыка его захватила», «им овладела страсть», «он был погружен в свою работу», «заигравшись, он забыл о времени». Эти фразы говорят, что тот, о ком здесь высказываются люди, оказался вовлеченным, втянутым во что-то. Однако я не хочу сказать, что человек временами или даже, может быть, постоянно во что-то вовлекается, втягивается, – то в одно, то в другое. Я утверждаю, что человек – это вовлеченный на более глубоком уровне. О человеке почти всегда – даже когда он кажется ни во что не вовлеченным – можно сказать: он вовлечен в свое бытие. Я утверждаю, что вовлечение – подходящая характеристика общей для всех ситуации.

О том, что человек вовлечен в свое бытие, свидетельствует, например, его спешка. Мы все торопимся. Мы всё время суетимся. «Быстрей, быстрей!» всюду нас торопят. В спешке мы чистим зубы и одеваемся ранним утром. В спешке учитель, отставая от учебного графика, проводит со школьниками урок. В спешке несутся по улицам автомобили. Нам нужно успеть сделать покупки пока действуют скидки, и мы спешим. А в выходные нужно успеть отдохнуть и сделать кое-какие накопившиеся за неделю домашние дела. Наш взгляд торопливо прыгает с одного предмета на другой. В спешке люди обмениваются друг с другом последними новостями. Нам бывает непросто за всем поспеть.

Человек все время пребывает в спешке. И это обнажает одну любопытную особенность его бытия (она присутствует и у неторопливого могильщика, живущего вдалеке от шума цивилизации): он куда-то движется, несется. Причем, он как будто желает поскорее достичь конечной цели. Однако можем ли мы сказать, что хорошо знаем, куда и зачем движемся, несемся? У нас нет на данный вопрос отчетливого ответа. (И откуда ему взяться?) И это явный знак того, что человек – вовлеченный; он вовлечен в свое бытие.

Я сказал, что когда человек вовлечен, его воля, может быть, не его воля, его мысли и действия, может быть, не его мысли и действия; я сказал, что человек словно находится «не у себя». Это описание больше соответствует положению человека в бытии, чем противоположное описание, когда человек автономен и словно находится «у себя». В самом деле, разве мы умеем обосновать, почему мы считаем, что лучше быть богатым, чем бедным, что лучше творить, а не прозябать, что лучше делать добро, чем зло? (Как часто мы думали над тем, что нами движет?) Разве мы отдаем себе отчет, почему думаем так, а не иначе, почему одно предпочитаем другому? Надо сказать, что многие ценности, которым подчиняются воля, мысли и действия человека, устанавливаются в нем без какого-либо критического анализа со стороны его разума. «Как все на свете, ты считаешь, что обряд погружения солнца в море очень красив. Почему ты так считаешь?» – спрашивает своего читателя А. де Сент-Экзюпери в произведении «Цитадель».

Таким образом, остается неясным, в какой мере наши желания, мысли, действия являются нашими. Неясно также, в какой мере жизненный выбор человека (допустим, выбор профессии) является результатом его осознанных актов, и в какой мере – результатом обстоятельств и неосознанных актов. И всё это указывает на то, что человек находится в ситуации вовлечения.

Мы не знаем, куда и зачем человек движется, хотя он спешит, будто точно зная «куда» и «зачем». Вместе с тем, наши действия что-то утверждают. Вглядываясь в них, мы пытаемся постичь основания своего бытия, пытаемся ответить на вопрос «куда» и «зачем». Но ничего определенного мы сказать не можем. В каком отношении человек стоит к тому, что утверждается через него? Можем ли мы сказать, что наши основания бытия имеют разумную природу? Может быть, мы эти основания выработали сами (и когда-то решили «куда» и «зачем» нам двигаться)? Тогда неплохо было бы уточнить, когда это случилось? Было ли это легко? И не повлияло ли на наше решение что-нибудь постороннее? Может быть, эти основания бытия по своей природе разумны, но выработаны не нами (а скажем, историей)? Может быть, их никто еще не осознал, хотя они по природе разумны? Может быть, они неразумны? Тогда через нас, должно быть, утверждается что-то противное нашему духу. А может быть, бытие человека не имеет никаких оснований – ни разумных, ни неразумных?

Вы можете спросить: что нового привносит мысль о вовлечении в эту хорошо известную каждому философу неразбериху? Ведь философия есть не что иное, как размышление об основаниях бытия. Я отвечу на этот вопрос (на мой взгляд, это принципиальный момент).

Как я выше говорил, суть вовлечения заключается в неопределенности. Поэтому каждое «может быть», прозвучавшее в вопросе, в ситуации вовлечения сохраняется. Или, что то же самое: в ситуации вовлечения сохраняется возможность отсутствия каких-либо оснований бытия. Определенность же в вопросе об основаниях, определенная мировоззренческая позиция, исключающая другие позиции, означает, что человек определился, и, следовательно, преодолел ситуацию вовлечения. То есть человек где-то остановился и, обретя автономность, решил вопрос о своих основаниях в бытии (и они оказались разумными или неразумными). Однако вовлечение (в силу того, что оно сохраняет возможность отсутствия каких-либо оснований) делает проблемным любое учение об основаниях. В ситуации вовлечения определенности быть не может. «Проблемное» здесь не означает «ложное», скорее оно означает «одностороннее» или «поспешно принятое». Если в действиях человека выявляются какие-нибудь основания (в его действиях что-то вычитывается), это не значит, что других оснований быть не может. Вовлечение допускает плюрализм взглядов.

Таким образом, открытость вопроса «куда человек движется и зачем?» в ситуации вовлечения может оказаться неизбывным.

С другой стороны, отказ от мысли о вовлечении есть одновременно предположение объяснимости бытия. Это уверенность в том, что основания есть, и их можно (и должно) раскрыть. Эта установка мне кажется чрезмерно самоуверенной. В сущности, она утверждает, что человек из состояния «незнания» может прийти к «знанию», т.е. (я прибегну к платоновским образам) существуют как бы «темное» и «светлое место», и человек из «темного» может совершить переход к «светлому». Заявление, что существует «светлое место», в котором раскрываются основания моего бытия, в противовес теперешнему моему «темному месту», на мой взгляд, – это заявление, которое обещает подозрительно много. А мысль о вовлечении здесь равносильно сомнению: «Возможно, нет ни светлого, ни темного. Возможно, их еще никто не установил».

Итак, я нахожу, что человек вовлечен в свое бытие. Это есть общая для всех ситуация. Вовлеченный – это будто гонимый, движимый. Важнейшая черта вовлечения – это неопределенность. Неопределенность есть в вопросе: сохраняет ли человек свою автономность и в какой мере? В ситуации вовлечения не исчезает угроза превратиться в марионетку. О том, что человек вовлечен в свое бытие, свидетельствует его неосведомленность относительно оснований своего бытия – что им движет? (От чего мы все бежим? Куда?)

Впрочем, есть философские учения, которые вносят ясность в вопрос об основаниях бытия. Например, Гегель в своем учении показывает, что человек движим мировым разумом, а разум устремлен к самораскрытию. Человек, по Гегелю, вовлечен в движение разума. Фрейд обнаруживает в основаниях движения человека иной источник – бессознательное. Бессознательное (либидо), а не разум, определяет, куда человек движется, будучи вовлеченный в свое бытие. Платон утверждает, что человек движется к благу. «К благу стремится любая душа, – писал философ, – и ради него все совершает; она предчувствует, что есть нечто такое, но ей трудно и не хватает сил понять, в чем же оно состоит» (505d-e). Шопенгауэр находит, что в бытии человека и в бытии всей природы, как живой, так и неживой, действует единая слепая, иррациональная, безудержная стихия – воля.

Я хочу заметить, что каждое из упомянутых решений постулирует существование «светлого места» – состояние автономности (пребывания «у себя»), где определяется положение человека. Другими словами, в этих философских учениях предполагается, что неопределенность, связанная с ситуацией вовлечения, – это лишь кажущаяся неопределенность, потому что имеется ракурс, с которого неопределенное определенным образом проясняется. Я не отвергаю «смысловые пласты», даваемые этими решениями. Более того, я нахожу их весьма убедительными. И все же, я вижу их недостаток в том, что они снимают проблему вовлечения, превращая ее во временный, несущественный, второстепенный момент бытия. Поэтому их убедительность выглядит как завершение философии, как гавань, где всем блужданиям приходит конец. И я допускаю мысль, что прояснение ситуации, которое есть в философских учениях, это, возможно, одностороннее освещение бытия, не полное, не исчерпывающее. Я говорю «возможно», потому что в ситуации вовлечения и здесь нельзя сказать ничего определенного.

С другой стороны, разве можно что-либо думать о бытии и не определяться (не развеивать туман неопределенности)? Разве можно двигаться в надежде разрешить проблему и не полагать ее разрешимость? Разве можно решать вопрос об основаниях бытия и не предлагать ничего определенного? Разве можно на вопрос: «От чего бежит человек?» дать ответ, который сохранит неопределенность и одновременно прояснит общую для всех ситуацию?

Я полагаю, можно. Такой ответ есть. Перечисленным требованиям соответствует понятие «ничто».

На вопрос: «От чего бежит человек?» мы можем ответить: «От Ничто». В основании нашего бытия находится Ничто. Ничто здесь не есть нечто определенное. Это не какое-либо «темное место», наподобие платоновской пещеры, где мы находились и от чего теперь бежим. Будь это «темным местом», это стало бы определенностью и предположением «светлого места» (ведь если есть темное, значит должно быть и светлое). Здесь нельзя утверждать, что человек пребывал в Ничто, во всяком случае, это нельзя утверждать со всею определенностью, ибо нет такого местопребывания. Вместе с тем, нельзя и утверждать, что человек находится за пределами Ничто, поскольку Ничто, может быть, его уже давно объяло. Неопределенность с понятием «ничто» такова, что на вопрос: «От чего мы бежим?» не лишен смысла ответ: «Ни от чего», в основании бытия ничто не находится. В то же время нельзя утверждать, что человеку совершенно незнакомо Ничто. Хайдеггер понятию «ничто» дает положительный смысл. Ничто открывается человеку в состоянии ужаса. «Ужасом человеку открывается Ничто», говорит философ. И опять же, оно открывается так, что человеку кажется, будто ничего не произошло. (Кстати, мы можем спросить: «Почему Ничто ужасает?» И отсутствие ответа на этот вопрос – свидетельство вовлечения. Потому что когда человек вовлекается, появляются вещи, которые устанавливаются в нем сами по себе, которые не производятся им.)

Как видим, понятие «ничто» в качестве основания бытия способно удерживать ситуацию вовлечения, не разрушая ее определенностью. «Ничто» способно удерживать неопределенность. Оно точно является точкой пересечения разных «смысловых пластов». Ничто может выступать как неосознаваемое, сокрытое начало; как Нечто, о чем мы не знаем, но что движет нами. Ничто может выступать как выражение глубинного переживания безосновности бытия. Ничто также может выступать как символ уничтожения; как то, что отвергает бытие. И, стало быть, Ничто – это то, что делает нашу жизнь бессмысленной (утраты, разрушение, хаос, смерть). Надо сказать, что это понятие отличается от других понятий не только своей многозначностью, но оно еще включает в себя ненаполненность (пустоту): это что-то, что до конца еще не выявлено. Поэтому всякий раз, когда мы мыслим себе Ничто, мы мыслим меньше того, что оно в себе может содержать.

Перечисленные здесь бегло особенности понятия «ничто» (это понятие многозначно, оно способно удерживать ситуацию вовлечения, не разрушая ее определенностью, и, вдобавок, оно еще не наполнено) дают возможность использовать его в качестве общего основания бытия человека; и это при всем многообразии его жизненных устремлений.

Кто-то борется за власть или за материальные блага, так человек пытается упрочить свое бытие, чтобы никто не мог превратить его в «ничто». Кто-то стремится к известности, потому что для него важно, чтобы другие признали в нем «нечто», а не «ничто». Кто-то заполняет свое время кипучей деятельностью, так человек желает наполнить свое время, чтобы оно не выглядело как «ничто». Кто-то решается на необычайно трудное дело только для того, чтобы потом никто не мог с легкостью его повторить и, тем самым, обернуть в «пустяк» и «ничто».

Я полагаю, бытие, как то, что вовлекает в себя человека, не может быть исследовано без «ничто» в качестве его основания. Но, я считаю, неправильно будет думать, что это единственное основание бытия. Если принять Ничто в качестве единственного основания, тогда будет непонятно, что может спасать или защищать человека от Ничто. Если человек бежит от Ничто, куда он бежит? Если это не бессмысленное бегство, значит, кроме Ничто, есть еще что-то в качестве основания. (Или мы все бежим от Ничто к Ничто?)

Вы можете обратить внимание и на другой уязвимый момент предложенных рассуждений. Я рассуждал о неизбывности вовлечения и о том, что любая позиция (пусть и убедительная) не исключает иные возможные позиции. Стало быть, я принимаю сторону плюрализма, если позиции видятся мне убедительными, или скептицизма, если они видятся сомнительными. Но это тоже будет «моя позиция» и тоже определенность. Здесь имеется противоречие: я, чтобы удержать ситуацию вовлечения, отклоняю любую определенность, которая разрушает эту ситуацию, и, тем самым, сам занимаю определенную позицию, тоже очевидно разрушительную (т.к. от неопределенности я сдвигаюсь к определенности). Я объявил объясняющие положения чрезмерно самоуверенными. Вместе с тем, разве отклонение этих положений не есть тоже чрезмерно самоуверенный шаг? Разве учения философов не могут содержать в себе спасительное для человека: преодоление неопределенности его положения? Неужели множественность подходов (убедительных, но односторонних) – более подходящая установка, чем требование одной исчерпывающей истины? Все эти моменты, не проясненные здесь, указывают на то, что Ничто, скорее всего, не единственное основание бытия.

Какое может быть еще основание, которое, как и Ничто, может удерживать в себе неопределенность? На этот вопрос я смогу ответить здесь лишь предположительно. Я выскажу предположение, кажущееся мне достойным рассмотрения (разумеется, я не смогу обосновать его на должном уровне). Я здесь пытался показать, что то, от чего бежит человек, может быть собрано и объединено в понятии «ничто»; а то, куда бежит человек, по-моему, тоже может быть собрано и объединено в понятии «откровение».

«От чего бежит человек?» мы можем ответить: «От Ничто», и тогда во всевозможных наших устремлениях мы будем видеть проявление бегства от Ничто. А на вопрос: «Куда бежит человек?» мне представляется любопытным ответ: «К откровению». Тогда во всех наших устремлениях мы сможем угадывать тягу к откровению. Понятию «откровение» я придаю, в первую очередь, онтологический, а не теологический смысл: это то, что противоположно Ничто. Откровение, если только допустимо такое определение, представляет собой отрицание Ничто: где есть Откровение, там не может быть Ничто. И я не знаю, что еще можно себе мыслить как спасение, как защиту от Ничто.

В пользу того, что это понятие в паре с понятием «ничто» может обозначать основание бытия, говорит и его многозначность, такая же как и у понятия «ничто». Под «откровением» мы можем разуметь неосознаваемое, сокрытое начало, можем разуметь особенное переживание – раскрытие сокрытого, или можем разуметь символ полноты бытия. (А в некоторых учениях, например, у Экхарта, Ничто и Откровение сливаются вместе. «В переживании блаженства, говорит Экхарт в одной из своих проповедей, человек становится Ничто».)

В заключении я хотел бы обратить ваше внимание еще вот на что. Для того чтобы охватить единым взглядом (обозреть) основания человеческого бытия, я прибегаю к понятиям «ничто» и «откровение», которые, в отличие от других философских и научных понятий, многозначны и вдобавок являются, как я выразился, не наполненными (в них всякий раз мыслится меньше того, что они могут в себе содержать). В силу своей специфичности эти понятия приближаются к символическому языку. И возможно, символизм здесь (в вопросе об основании бытия) есть необходимость. И, может быть, прав Тиллих, который в работе «Динамика веры» утверждал, что «только символический язык способен выразить предельное».