3. Пути самоидентификации человека будущего

В данной статье мы поговорим о проблеме самоидентификации – о том, как отдельный человек осознает себя, какие качества считает «своими», какие проблемы воспринимает как проблемы, затрагивающие лично его. Значения понятий, традиционно используемых для характеристики внутреннего мира человека в его отношении к миру внешнему: «личность», «индивидуальность», «персона», «Я», «самость» – от века к веку существенно изменялись. Поскольку в дальнейшем речь пойдет о динамике самоидентификации, целесообразным представляется установить значения этих терминов, с тем, что бы различать нюансы этого процесса. Для характеристики всего комплекса представлений, позволяющих человеку ощущать себя собой, мы будем использовать понятие «самоощущение» или «самость». Понятием «Я» обозначим отличение человеком себя от всего иного – других людей, предметного мира, социума, всего «не-Я». Использование понятие «личность» в контексте наших размышлений оправдано тогда, когда речь идет о самоощущении близком современному человеку, самоощущение, которое предполагает сосредоточение внимания на границах собственного Я, актуализацию человеком своих потребностей, интересов, желаний, стремление к их расширению – самореализации. Мы исходим из того, что самоощущение человека западной цивилизации основывается на локализации собственного Я, на его противопоставлении всему прочему миру. Эта доминирующая тенденция практически вытеснила к началу ХХ века другие модели самосознания. Такая гипертрофированная личностная модель самоощущения имеет долгую историю формирования, однако не является единственно возможной. Задачу этой статьи мы видим в том, чтобы наметить возможные в будущем альтернативные пути самоощущения человека.

Мы не стремимся проанализировать все причины, по которым самосознание европейцев пошло по пути замыкания самости в границах собственного Я, очевидно, здесь сыграли роль и идущая от Греции традиция философствования, и древнеримская система права, и христианские тринитарные споры. Существенным здесь представляется то, что к началу XIII века письменные источники фиксируют вполне оформившуюся в рамках западно-европейской культуры идею личности как уникальной психофизической единицы. Так, по словам Фомы Аквинского, бессмертная душа человека предполагает воскрешение тела, ибо от их единства зависит сохранение своеобразия личности, ценной перед Богом именно своей неповторимостью. Концепция личного спасения, вне зависимости от места в нем дел или веры, предполагает самоощущение, сосредоточенное на конкретном теле и времени его существования. Первостепенной важностью здесь наделаются мысли, душевные состояния человека, его намерения и дела, притом, что внешние результаты его дел и воплощенных намерений, в решении вопроса о спасении, выносятся за скобки. Культура Возрождения и мировоззренческие установки Просвещения еще сильнее подчеркивают личностную ориентацию самоощущения. Ренессансная идея Человека-Творца, реформаторский подход к беспосредническому отношению Бога и человека, концепция государственного договора, постулирующая дообщетсвнное состояние независимых друг от друга личностей – все это определенные шаги в сторону закрепления границ человеческой личности как непременного условия ее самости. Своеобразный итог этому процессу подводит Лейбниц, постулируя абсолютную автономность духовно-материальной субстанции монады¹. Именно из самоощущения личности-монады как самодостаточной, самоценной, саморефлексирующей сущности, вырастают философские построения немецких классиков – трансцендентальный субъект и категорический императив Канта, самопознающий Абсолютный Дух Гегеля, реальность Я Фихте, безусловный субъект Шеллинга. Так в европейской культуре закрепляется самоощущение, основанное на чувстве отдельности, автономности человеческого Я, абсолютном авторитете собственных индивидуальных интересов над какими бы то ни было проблемами из области мира не-Я.

Большинство проблем, обсуждаемых современной гуманитаристикой, вытекает из специфики этого самоощущения. Только противопоставляя себя всем другим и всему другому, только воспринимая себя как самодостаточную и самоценную монаду, возможно, ставить проблему коммуникации – готовности открыть окна своего Я навстречу другому, толерантности – готовности дать право на существование другим монадам, говорить о множественности языков описания, герменевтических моделях интерпретации, рассматривать вопросы биоэтики и экологии. Однако такое состояние нашего Я нельзя признать ни окончательным, ни инвариантным человеческой природе. Более того, в самой европейской культуре вызревает ощущение тупиковости пути дальнейшей атомизации личности, и связи этого самоощущения с кризисными тенденциями в культуре. Проблемы, которые в современной философии получили название «потери укорененности», «смерти автора», «смерти субъекта», «вытеснения жизненного мира системой», уходят своими корнями в специфику самоощущения человека через противопоставление себя миру.

Взаимосвязь самоощущения личности-монады с вызреванием кризиса европейской культуры ХХ века явствует из размышлений Г.В.Ф. Гегеля и Х. Ортеги-и-Гассета, сопоставленных друг с другом. Немецкий мыслитель XIX века рассматривал прогресс в развитии человеческого общества как прогресс осознания индивидуальной свободы, другими словами, прогресс в осознании отдельности собственных желаний и правомерности стремления к их реализации¹. Философ полагал, что с течением времени увеличивается количество людей, причастных сознанию и реализации личной свободы – от единичного проявления в лице деспота, через антично-демократическую свободу немногих, до практически повсеместного осознания ее гегелевскими современниками. Гегелю же принадлежит и трактовка высшего устремления человека как стремления к самореализации. Очевидно, что при таком понимании прогресса свободы и стремления к самореализации, эти две тенденции должны где-то пересечься и придти в противоречие.

Об этом противоречии, как о массовизации общества спустя век после Гегеля размышлял Ортега-и-Гассет. Испанский философ наблюдал в своей современности процесс, определяемый как «восстание масс», в котором основную проблему составляют претензии, предъявляемые «массовым человеком» на удовлетворение своих интересов². Негативная сторона, которую выделяет в этом Ортега-и-Гассет, состоит как в том, что устремления этого «массового человека» оцениваются в качестве низменных, так и в том, что в социальном пространстве начинает действовать излишне много «субъектов желаний».

Можно заметить, что «восстание масс» является закономерным завершением «прогресса в осознании свободы», в ситуации которого свобода одной, направленной на себя, личности приходит в столкновение с границами и свободой другой такой же личности. Понимая самореализацию, как раздвижение границ собственного Я, человек может беспрепятственно осуществлять этот процесс только за счет свободного социального пространства. Восточный деспот, или античные аристократы, привилегированные сословия средневековья и Европы Нового времени, не ощущали препятствий в реализации своего Я, отчасти за счет объективно свободного социального пространства, отчасти за счет пространства социальных субъектов таких претензий не имеющих, или имеющих их в минимальном объеме. Этот процесс мог развиваться экстенсивно вплоть до начала ХХ века, поглощая все новые территории, на которых население имело отличное от европейского ощущение своей самости, и сдерживая развитие однотипного с ними ощущения собственной «массы». Но в ситуации, когда все большее количество людей стало осознавать свою свободу как право желать и реализовывать свои желания назрело ощущение «восстания масс» – угрозы со стороны других людей твоей возможности самоосуществиться.

Другой стороной проблемы столкновения личностных границ современного человека является дезинтеграция социального единства, обозначенная Бодрийяром как «конец социального»³. На закате ХХ века философ наблюдал распадение социума на атомарные личности, замкнутые в себе индивидуальности, каждая из которых конструирует свой мир вне его связи с реальным социумом. В этой ситуации существование общества больше не зависит от реального взаимодействия его субъектов, достаточно чтобы каждый из них включал те или иные социальные роли в сферу своих субъективно значимых действий. Описанный процесс, на наш взгляд, является попыткой выхода из ситуации «социальной тесноты», когда масса личностей-монад испытывает взаимное давление. Разрыв границ единой сферы взаимодействия позволяет прекратить столкновение интересов таких личностей, самореализация которых начинает осуществляться вне зависимости от других, как бы в параллельных плоскостях. Популярная во второй половине ХХ века в логике, лингвистике, философии концепция «множественности миров» может быть рассмотрена как обоснование естественности непересекающегося существования личностей, конструирующих из первичных данных собственноручно упорядоченные вселенные.

Необходимость изменения самосознания европейского человека начала рефлексироваться в середине ХХ века. Проект установления универсальной структуры миропостижения структуралистов или поиск базисного порядка мира Фуко, деконструкция Деррида или шизоанализ Делеза и Гватарри одной из своих целей имели разрушение традиционных для европейского мышления границ субъекта. Однако указанные попытки предпринимались в основном в области гносеологии, эпистемологии, психологии, тогда как в антропологии наблюдаются тенденции, скорее, абсолютизации устоявшегося самосознания. До сих пор ощущение самости как личности-монады признается точкой отсчета в самосознании отдельного человека в антропологии, культурологии, даже приматологии.

Здесь уместно напомнить, что личностная модель самоощущения не является единственной для человека. В пользу иной возможности свидетельствует так называемое «надличностное самосознание», отмечаемое у архаических народов и в неевропейских культурах. Исследователи дописьменной эпохи существования человечества, такие как Л. Леви-Брюль, Э. Тейлор, В. Топоров, К. Леви-Строс, М. Элиаде, и др. однозначно указывали на коллективный характер мифологических представлений, господствовавших в ней. Изучая искусство архаических народов, палеонтологи, археологи и антропологи неоднократно отмечали нерасчлененных характер наиболее древних изображений, в которых фигура человека вписана в природный пейзаж, образуя единый орнаментальный фон в переплетении растений, фигур животных и людей. Все эти данные указывают на то, что в этот период самосознание отдельного человека выстраивает его самость путем противопоставления не с другими субъектами, и не с окружающим миром, а путем отождествления с социальной группой семьи, племени, рода и окружающего «свою территорию» ландшафта. Такое самоощущение можно назвать Мы-ощущением, в противоположность Я-ощущению современного человека. Относительно самоощущения древних народов письменного отрезка человеческого прошлого нет однозначной оценки среди исследователей. В отечественной традиции, опирающейся на работы А.Ф. Лосева, существует устоявшееся мнение о том, что история Античности не знает личности¹. Классическая античность признается временем, когда человек ощущает себя членом полиса, противопоставляя чужим социальным пространствам и людям. Для платоновского грека самоощущение строится с учетом качеств и границ, отличающих данную территорию проживания. Большинство ученых согласны в оценке решающего значения христианства для формирования личного самосознания европейского типа. Примечательно, что, генетически восходя к иудаизму, христианство переосмысливает спасение именно с позиции личного самосознания. Там где христианство учит о конкретно-личном спасении, в иудаизме речь идет о спасении народа, конкретный представитель которого достигает точки Геулы в лице своих потомков. Неслучайно в России, где западная модель Я-самости была значительно смягчена коллективным началом, даже у такого персоналистически настроенного мыслителя как Н.А. Бердяев мы находим возвращение идеи коллективного спасения².

Таким образом, в истории человечества можно выделить два типа самоощущения человека: путем противопоставления «Я» всему прочему миру, и самоощущение через отождествление себя с теми или иными системами окружающего мира. Возможно, более корректным было бы говорить не о двух диаметрально противоположных типах самоощущения, а о доминировании той или иной модели в конкретную эпоху. Ведь элементы самоощущения через отождествление имели место на фоне торжества атомарной личности, примером этому служит национальное, классовое, корпоративное, сословное, цеховое, этническое, наконец, семейное самосознание присутствующие в европейской культуре наряду с Я-самосознанием. В соответствии с диалектикой общего и особенного, решающее значение здесь принадлежит тому, какой именно процесс – противопоставления или отождествления доминирует в самосознании.

Какую же модель самоощущения человека можно считать альтернативой господствующей сегодня? Мы беремся указать отдельные ее черты, намеки на которые находим в некоторых тенденциях современной культуры. Мы не утверждаем, что эти черты присутствуют в явлениях текущей жизни или находятся в каузальной связи с событиями сегодняшнего дня, однако полагаем, что современное состояние европейской культуры и место в ней человека, позволяет предположить появление и проявление черт, о которых разговор пойдет ниже.

Первой чертой нового самоощущения человека мы назовем «возвращение укорененности». Хайдеггеровское понятие «укорененность» призвано обозначить ощущение связи человека с почвой, в которую уходят корни его рода, этноса, культуры, языка¹. Укорененность – это дополнение личного самосознания осознанием истории своего народа, ощущением причастности к онтологии мира, которое дает понимание неслучайности собственного бытия. Говоря о потере укорененности, Хайдеггер рефлексирует распад национальной самоидентичности человека, состояние его бесприютности. С позиции национального самосознания потеря укорененности означает ослабление «горизонтальных» связей личности в масштабах родной культуры, нивелирование самоощущения через отождествление со своей нацией, культурой, языком. Однако этот процесс может быть истолкован и иначе, как начало самоотождествления человека с более широкими общностями. Постулируя «возвращение укорененности», мы интерпретируем отрефлексированный Хайдеггером процесс как этап смены самоидентификации.

Этим новым масштабом, в который будет вписывать себя человек будущего, как мы полагаем, выступит вся планета Земля. Тенденции космополитизма, идущие от античных киников, через утверждение свободы индивида Г. Лессингом, И. В. Гёте, Ф. Шиллером, И. Кантом, заняли достойные позиции в самоидентификации человека ХХ века. Сегодня прогресс средств передвижения и распространения информации, система мировой экономики и распространения мировых новостей, все те процессы, которые традиционно связывают с глобализаций, дают человеку, сопряженному с этим уровнем современной цивилизации, ощущение ответственности за «судьбу мира». Субъективность такого ощущения ни в коей мере не влияет на изменение самого самоощущения человека как гражданина мира.

Различные экологические движения, набирающие обороты с середины ХХ века, свидетельствуют о формировании новой стороны человеческого самосознания – осознания связи с планетой как сложной экосистемой, в которой человек занимает, хотя и главное, но не исключительное место. Необходимость защиты природы от человека – лесов от вырубания, рыб и животных от истребления, воды и воздуха от загрязнения, осознавалась не только в связи с небывалым прогрессом промышленной деятельность, но и освобождением самого человека от векового страха перед природой. Для того, что бы оценить красоту природного равновесия, его хрупкость – потребовался «взгляд со стороны», взгляд горожанина, лишенного исходной связи с «родной почвой».

Международные соглашения и мероприятия по охране окружающей среды несравненно эффективней частных гражданских инициатив, но именно последние свидетельствуют о вхождении природного мира в сферу индивидуального самоощущения. Если государственные и межгосударственные усилия по предотвращению выброса радиоактивных и высокотоксичных отходов в окружающую среду, введение запрета на использование в производстве хлор- и бромсодержащих фреонов, понижение токсичности автомобильных выхлопных газов, можно рассматривать как проявление разумного эгоизма и заботу о выживании; то движение знаменитостей против использования натурального меха и кожи, центры и ассоциации за права животных, такие как Animal Compassion, Центр защиты прав животных «Вита», Фонд защиты тропических лесов, основанный в 1989 году бельгийским кинорежиссёром Жан-Пьером Дютилье и музыкантом Стингом, и многие другие – свидетельствуют об изменении ощущения человеком мира и себя в нем. Как писал основатель Джерсейского Треста охраны диких животных Джеральд Даррелл: «Лично я не захотел бы жить в мире без птиц, без лесов, без животных – всяких, малых и больших. Да человек попросту и не смог бы жить в таком мире!»¹.

Второй чертой будущего самоощущения человека мы назовем ослабление ощущения самотождественности в пользу возникновения много-тождественности. Начало этого процесса мы усматриваем в процессе формирования у человека вариативных «игровых личностей». Постулируя данную тенденцию, мы обращаем внимание на то, что современному человеку свойственно такое самовыражение как создание «ненастоящих вариантов себя», такого себя, каким человек хотел бы быть; считает, что мог бы быть; себя, которым интересно было бы быть; и себя, просто отличного от себя настоящего. Процесс создания игровых личностей только на первый взгляд имеет параллели с выработкой идеала, идеала в социальном или индивидуальном масштабе. Если ведущим мотивом формирования идеала выступает образ должного состояния мира, социума и человека, то игровая личность строится из ощущения множества возможностей для самореализации.

Конечно, размышления об «игровых личностях» функционирующих в современной культуре в первую очередь касаются присутствия человека в виртуальной реальности, создаваемой при помощи ПК и системы Интернет, реальности, отличающейся анонимностью. Псевдонимы, Ники, аватары, юзерпики приносят ощущение абсолютной свободы самопрезентации. Онлайн игры, дискуссии на форумах, интернет дневники, именные сайты, сетевые публикации дают человеку не только широкие возможности проявить себя, но и проявить себя в качестве кого-то иного. Однако виртуальная реальность – это хотя и самая яркая, но далеко не единственная сфера присутствия игровых личностей. Досуговая жизнь в современном мире в большинстве своем может быть оценена как жизнь игровых личностей. Офисный клерк играет по вечерам в байкера, домохозяйка осваивает танцы гетер, бизнесмен в отпуске превращается в морского волка, преподаватели в летнике каникулы играют в первооткрывателей джунглей. К этому можно добавить различные виды девиантного поведения, от традиционных лже-личностей мошенников до поклонников пластической хирургии и трансвеститов.

В отличие от классических увлечений типа хобби, данные примеры обнаруживают выход человека (на какое-то время) в принципиально иное социальное измерение, с характерными для личности, но новым для данного индивидуума, набором социальных качеств, образов действий, стереотипов поведения, а часто и других мыслительных приемов и способов коммуникации. Подобные вторые, третьи, четвертые личности мы обозначаем как «игровые» не в силу их «неподлинности», ведь в них человек стремится выразить свою другую самость, принадлежащую ему не в меньшей степени чем «основное» Я. «Игровыми» данные личности являются с позиции их дополнительности, необязательности для функционирования в социуме.

Корни этого процесса можно найти в карнавальных практиках, в детских играх в любимых герое книг и фильмов, в театре и др. Почему же мы говорим о присутствии «игровых личностей» как качественно новом процессе, отличном от социальных ролей? Главное отличие социальных ролей от игровых личностей – в восприятии тех и других со стороны их носителя. Сколько бы социальных ролей не выполнял человек, все их он соотносит с собой. Это с позиции общества водитель и отец, присяжный заседатель и кредитор – различные социальные субъекты, человек как носитель этих ролей ощущает себя в равной степени всеми ими. В основе социальной роли лежит отождествление себя со своей деятельностью. Самосознание с позиции игровой личности строится через отождествление себя со своими желаниями и возможностями. Ведущая, то есть, социально значимая личность в такой ситуации часто оказывается не приоритетной для ее носителя. Возможно, поэтому человек готов быть не только самим собой, но и собой иным, и иными.

На наш взгляд, такое положение дел указывает на готовность в будущем человека отказаться от самоощущения атомарной личности в пользу возможности проявления вариативных позиций в системе Я – общество. Не закрытость в себе личности-монады, а направленность на постоянные метаморфозы, на осваивание все новых социальных позиций – вот один из векторов будущего самоощущения. Это ощущение многотождественности подразумевает отсутствие замкнутости границ Я, стремление человека открывать все новые социальные возможности. Это самоутверждение не путем навязывания своего Я другим, а обретение других Я своей самости.

Третье направление возможных изменений в самоощущении человека мы связываем с коллективной самореализацией объективно необусловленных групп. До недавнего времени социальные группы, в которые был включен человек, группы, обеспечивающие его социализацию и определяющие место в обществе, формировались в результате объективных процессов в сферах экономики, политики, духовной жизни. Семья, друзья, коллеги по работе, соседи – эти группы задавали структуру социальных взаимосвязей личности, и сами в свою очередь были жестко детерминированы территориальным и временным единством, этической и правовой системой, образовательными и экономическими показателями. Процесс коллективной самореализации был обусловлен ограниченностью сил отдельного субъекта и его потребности в сотрудничестве. Современный мир инициирует возникновение сообществ нового типа, которые, не отрицая традиционные социальные группы, начинают функционировать как бы на их фоне, образуя параллельный слой несоциальных взаимодействий.

Первым на изменение характера групп общения обратил внимание Жорж Батай, указывая на произвольный и независимый от объективных параметров характер человеческих сообществ ¹. Продолжая его мысль, Морис Бланшо противопоставил сообщества, существующие в основном посредством письма и, в значительной степени, случайно, социальным группам. «Сообщество не является редуцированной формой общества, равным образом, оно не стремится к общностному слиянию, – пишет Бланшо. – В противоположность любой социальной ячейке, оно чурается производства и не ставит перед собою никаких производственных целей»². Примечательно, что и Батай и Бланшо размышляют хотя и о произвольно возникающих, но существующих в реальности сообществах. Еще отчетливее обнаруженная ими тенденция заявляет о себе в быстро множащихся сегодня виртуальных сообществах.

Виртуальная реальность и виртуальное общение в последнее время активно исследуются психологами, социологами и социальными философами. Изменения, фиксируемые этими исследователями, затрагивают сам принцип социальных взаимодействий. Отличительные черты уже существующих виртуальных сообществ связаны с состоянием постоянной их нестабильности. Непрерывное пребывание как бы в точке бифуркации порождает их положительные и отрицательные стороны. Существуя по принципу самоорганизации, такие сообщества в любой из моментов имеют бесконечное множество аттракторов. Осуществление конкретной ветви развития в этой ситуации осуществляется не путем взаимоисключения, а по принципу дополнения. Случайность возникновения и развития виртуальных сообществ сочетается со случайностью и непостоянностью его членов. Если социальные отношения любого реального общества образуют определенную структуру, свойственную своему времени и культуре, то виртуальные сообщества это возникающие и гибнущие ячейки полиморфной структуры. Виртуальное сообщество видится нам как один из путей сомоотождествления игровой личности. При всей необязательности существования конкретных виртуальных сообществ, их появление как нового социального феномена нельзя отнести к случайностям. Основным фактором, инициирующим этот процесс можно считать стремление современного человека уйти от жестко детерминированной жизни социума, в котором, по выражению Хабермаса, «жизненный мир» стремительно поглощается «системой»¹. Попытка самореализации в этой ситуации выводит человека из принятых рамок социальных отношений.

Описанные тенденции позволяют нам предположить появление в скором времени виртуального неперсонального субъекта как самостоятельного участника социальных отношений. Виртуальный неперсональный субъект, как и уже существующие виртуальные сообщества, возникает в результате случайного аккумулирования интересов и устремлений определенного количества пользователей, представляющих в виртуальной реальности одну из игровых личностей. Отличает его от немотивированно объединенных сообществ направленность на совершение определенных социальных актов. Политические или экологические, культурные или социальные, экономические, просветительские, религиозные, протестные действия такого субъекта будут сочетать стихийность и организованность, случайность и заданность цели. Виртуальный неперсональный субъект можно охарактеризовать как своеобразную противоположность коллективной исторической личности русских религиозных философов (Л.П. Карсавина, Н.С. Трубецкого). Коллективная личность мыслилась сверхличностью вбирающей в себя конкретные личности, объединяющей их общим мировоззрением, единой волей, целью, и главное – осознанием своего единства. Виртуальный субъект не поглощает собой единичные личности, не мыслится как надперсональное единство, он является более или менее кратким соединением совпадающих во времени устремлений. Не являясь коллективной личностью, такой субъект служит условием отхода от личного самоощущения и образующих его членов.

В этой статье мы попытались обрисовать одну из моделей будущего изменения в области самосознания европейского человека. Как в любом прогнозировании здесь сочетается постулирование желательного вектора изменений, с выделением тех тенденций настоящего, которые позволяют надеяться на осуществление будущих преобразований именно в заданном направлении. Полагая исчерпанность возможностей дальнейшего обособления личности, мы предположили изменение самосознания человека европейской цивилизации в сторону стирания границ собственного Я.

В этой статье намечены три тенденции, которые могут определить путь самоидентификации человека будущего. Основной из них является тенденция многотождественности в осознании личного Я, при которой человек направлен не на утверждение своей самости, принципиальной отдельности от других, а на воплощение как можно большего числа своих способностей, стремление к реализации предельно большого количества доступных ему возможностей. Это путь осознания себя не тем, кто ты есть сейчас, или хочешь быть в будущем, а тем, кем ты можешь быть во всем многообразии этих возможностей. Вторая тенденция нового пути самоощущения человека связана с формированием виртуального неперсонального субъекта, который определяется выполняемой им функцией, конкретной направленностью и приемами деятельности, и при этом не характеризуется ни объективной необходимостью возникновения, ни устойчивой самоидентичностью, ни стабильным составом входящих в него личностей. Конкретный человек может соотносить себя с таким неперсональным субъектом в одном из многих вариантов своих проявлений, не ощущая себя ни членом какой-то группы, ни изолированным субъектом деятельности. Наиболее устойчивым элементом нового самосознания должно стать ощущение связи человека с окружающей его планетарной системой, единства с другими формами жизни. Осознание общности судьбы человека и человечества в рамках общей экосистемы, способно вывести самоощущение человека на принципиально иной путь развития.