5.5.2 Специфика российской цивилизации

Вопрос об отношении России к цивилизациям Востока и Запада для национального самосознания народа всегда имел принципиальный характер. Это связано с проблемой православно-русской культурной самоидентификации и вытекающим из неё историческим призванием русского государства и русского народа. В дальнейшем петровские реформы, ставящие своей целью сближение России с Западом, (как следствие этого — знакомство с европейской цивилизацией достаточно широких слоев населения), и, одновременно с этим, расширение российской государственности на Восток, способствовали осмыслению самобытности российской культуры, ее истоков и будущности.

Однако предметом обостренной теоретической рефлексии этот вопрос становится в начале XIX столетия, что найдет своё отражение в противоборстве двух исторических линий национального самосознания — западников и славянофилов.

Признавая своеобразие цивилизационного развития России, П.Я. Чаадаев видел его в том, что «мы никогда не шли вместе с другими народами, мы не принадлежим ни к одному из известных семейств человеческого рода, ни к Западу, ни к Востоку и не имеем традиций ни того, ни другого». Поэтому, с его точки зрения, мы принуждены открывать те истины, которые «стали избитыми в других странах». Более того, роль России, по Чаадаеву, состоит в том, чтобы представлять остальному миру отрицательный опыт собственного цивилизационного строительства и, тем самым, помогать другим странам не повторять наших ошибок.

Впрочем, подобная самоуничижительная оценка российской цивилизации не является единственной и разделяемой всеми другими исследователями. Полемика между западниками и славянофилами выявила, по крайней мере, две ведущих тенденции в оценке истоков и перспектив российской цивилизации: одна из них связывает такие перспективы с тотальным сближением с Западом и усвоением всей европейской социокультурной традиции, другая видит их в развитии самобытной культурной самодостаточности, в становлении самосознании российской цивилизации в равной мере противостоящей и Западу, и Востоку.

Проблема самоопределения России, обоснование её места во всемирной истории, восходит еще к идеологической доктрине «Москва - Третий Рим». В XY столетии старец Елизарова монастыря Филофей выступит с учением, о том, что первые два Рима — Римская и Византийская империи — отступили от истинных канонов христианства и поэтому погибли. Москве же надлежит выполнить историческую миссию — стать центром христианской веры и благочестия. Поэтому Москва есть последний и непоколебимый оплот православия («да веси яко вся христианские царства прииодоша в конец, и снидошася в едино царство: два убо Рима падоша, а третий стоит, четвертому не быти»), гибель которого будет началом конца земного бытия человечества.

Православное мировоззрение увидело историческое предназначение русского государства в сохранении идеала святости и совершенства христианской веры. Русь оставалась единственной великой православной страной, сохранившей восточно-христианскую традицию. В этой идейно-культурной парадигме находятся корни российской цивилизации, стремящейся противопоставить западной и восточной культурной экспансии идею собственной мессианской исключительности. В контексте особой исторической миссии России ее центральная задача, как православного государства, отождествлялась со своеобразным мостом между Востоком и Западом, который бы смог соединить в единую культурную целостность эти два цивилизационных ареала.

Совершенно иной тип мессианства, к примеру, демонстрирует европейский протестантизм. По словам немецкого социолога М. Вебера протестантская этика (прежде всего ее кальвинистский вариант) исходит из деления народов и отдельных индивидов на две категории: «лучших», «избранных» и «худших», отверженных». Одна предназначена для «избранности к спасению», к социальному процветанию и власти над другими народами, другая — к вечным страданиям, социальной и цивилизационной отсталости от народов «избранных». Отсюда и специфическое мессианское стремление «избранных» народов навязывать представителям иных национальных культур собственные «непогрешимые» стандарты бытия. Вплоть до применения силового воздействия на «заблудшие», но непокорные народы.

Православно-христианскому мессианизму, в той исторической форме, в какой он складывался в России, вообще чужд индивидуалистический партикуляризм западного мироощущения. Русский мессианизм всегда тяготел к универсализму в культурном диалоге, к учету и сохранению самобытности каждого народа.

Одной из важнейших особенностей российской цивилизации считается отношение к роли государства в жизни общества. Государство исторически воспринимается в России в качестве верховной силы, занимающей приоритетное положение в ценностной шкале личности. Поэтому государственная власть отождествляется с высшей на земле силой, определяющей и направляющей жизнь конкретного индивида. При этом российское государство с первых своих шагов формируется как многонациональная общность, в которой каждый народ занимает достойное место в единой евразийской семье.

В российской цивилизации сложился и особый православный тип человека, которого в культурфилософии обычно называют «иоановским». Христианский эсхатологизм сформировал в нем обостренное предчувствие апокалиптического завершения истории. Отсюда у «иоановского» человека чуткое различение добра и зла, несовершенства людских нравов и социальных учреждений. Признавая святость высшей ценностью, он все земные установления рассматривает как относительные.

«Иоановский» человек способен по-настоящему активно действовать только во имя чего-то абсолютного. Если же возникают сомнения в идеале, в праведности своих действий, то он способен быстро охладеть к ним. Как писал Ф.М. Достоевский, русский человек может совершать какие угодно поступки, но в глубине своей души он всегда знает, что оправдать грех нельзя, что правда и добро никогда не станут злом. Поэтому такой человек способен быстро пройти путь от невероятной терпимости и покорности, до крайне необузданного и безграничного бунта.