Второй крестовый поход

Тем временем на Западе отношения между евреями и христианами продолжали ухудшаться, хотя какое-то время казалось, что происходит некая нормализация. В 1102 году нормандский священник Иоанн из южно-итальянского города Оппидо перешел в иудаизм, не навлекая немедленных репрессий на принявшую его еврейскую общину, хотя сам он вынужден был бежать на Ближний Восток. Евреи Майнца, бежавшие в Шпейер, вернулись в свой город. В 1104 году они торжественно освятили заново отстроенную синагогу, прежнее здание которой сгорело во время бунтов в жертвенном пожаре, устроенном одним из старейшин общины, еврейским мучеником по имени Йицхак бар Давид (пожар быстро распространился и поглотил большую часть города). Генрих IV провел расследование относительно местонахождения уцелевшего еврейского имущества и установил, что большую часть его незаконным образом приобрели родственники архиепископа Рутгарда. Ставленник и сторонник Генриха, антипапа Климент III обвинил даже самого архиепископа в краже золотой чаши, которая была когда-то собственностью церкви Шпейера, потом попала к евреям, а от них – к Рутгарду. Вначале отрицая, а позднее все-таки признав, что чаша у него, архиепископ показал, что “не боится совершать воровство, граничащее со святотатством”. Все это расследование вскоре выродилось в политическую борьбу, в результате которой архиепископ присоединился к противникам Генриха. Что касается найденного еврейского имущества, то оно пополнило императорскую казну, а отнюдь не вернулось к законным владельцам или хотя бы в распоряжение еврейской общины. Однако сам факт, что даже такое суверенное лицо, как епископ, должно было давать отчет о судьбе бесхозной еврейской утвари, представляет собой важнейший прецедент. Получивший широкую огласку, этот случай должен был стать предупреждением охотникам поживиться за еврейский счет – а они не переводились, так как евреям случалось находить ценности, запрятанные в подвалах их отцами и дедами, как это было с самим Йицхаком бар Давидом после первой резни, незадолго до его самоубийства.³⁶

В 1112 году Генрих V восстановил освобождение от пошлин во всех имперских владениях – его отец даровал эту привилегию бюргерам и евреям Вормса. Есть основания полагать, что кельнская община тоже быстро оправилась. В 1121 – 1123 годах там устраивались дискуссии на религиозные темы с местным аббатом Рудольфом, в которых принимали участие и женщины. Общины, избежавшие разгрома в 1096 году, развивались еще быстрее. Запись 1105 года гласит, что евреи Нюрнберга предательски открыли ворота осаждавшим город войскам императора Генриха V и якобы получили за это лучшие места на городском рынке. Несмотря на явные преувеличения, допущенные в данном случае нюрнбергским хронистом 15 века Зигмундом Мейстерлейном, эта запись свидетельствует о наличии в городе к началу 12 века довольно значительной еврейской общины.³⁷

Сложнее было положение насильственно крещеных. Несмотря на то, что светская власть в лице Генриха IV и Вильгельма II разрешила им вернуться к вере предков, уязвимость их положения была очевидна, поскольку церковь упорно отказывалась признать отступничество после совершения таинства крещения. Лидеры церкви неукоснительно придерживались этого принципа еще со времен Юстиниана, хотя священники на местах иной раз отклонялись от него. В рассматриваемый нами период таким либералом оказался в первую очередь Герман, преемник Космаса на епископском престоле Праги, терпимо относившийся к возвращению в иудаизм евреев, насильственно крещенных приспешниками Фолькмара в 1096 году. Рассказывают, что на смертном одре он глубоко раскаялся в этом “грехе” веротерпимости. Вероятно поэтому пражские евреи, узнав о решении герцога Вратислава оставить вопрос о возвращенцах на усмотрение епископа, начали тайно переправлять свое имущество в Польшу и Венгрию, намереваясь вскоре последовать туда и сами. Узнав об этом, взбешенный герцог послал солдат конфисковать все еврейское имущество, оставив им только еду. Опираясь на вымышленное утверждение о том, что после падения Иерусалима евреи покинули Палестину без гроша в кармане и, следовательно, заложили основу своего благосостояния уже в его стране, герцог фактически присвоил себе их собственность. Как указывается в хрониках – правда, голословно, – еврейские богатства во много раз превосходили добычу, захваченную греками в покоренной Трое. Эта массовая экспроприация отнюдь не помешала властям через 9 лет обложить евреев, как и всех прочих подданных, высоким налогом, введенным с целью сбора денег для выкупа герцога Святоплука. В то же время по крайней мере некоторые из выкрестов предпочли остаться в новой вере. Возможно, одним из них был некий Йааков, быстро сделавший карьеру на правительственной службе и достигший высокого чина вице-доминуса. В 1124 году, обвиненный в тайном возращении в иудаизм, он сокрушил сохранившийся в синагоге христианский алтарь (вероятно, во флигеле, за которым сначала присматривали насильственно крещеные, а затем использовали для своих культовых целей христиане, прислуживавшие евреям) и выбросил христианские реликвии в сточную канаву. Этот бессмысленный поступок не только послужил поводом к его аресту с конфискацией имущества, но также вынудил еврейскую общину заплатить громадный “выкуп” за его жизнь в размере 3.000 фунтов серебра и 100 фунтов золота. Этот выкуп, по-видимому, был просто штрафом, наложенным на еврейскую общину в результате успешных интриг врагов Йаакова, которые могли сфабриковать и весь инцидент, сначала настроив герцога против его любимца, а потом ублажив его огромным “выкупом”.³⁸

Но все это не более чем булавочные уколы по сравнению с тем, что ожидало евреев во время Второго крестового похода в 1146 году. Религиозный пыл, особенно в Германии и Франции, отнюдь не остыл за полвека, прошедшие со времени Первого похода. Существование Латинского королевства в Иерусалиме и особенно нависшая над ним опасность привлекли в ряды крестоносцев еще больше ревностных христиан, чем в первый раз. Французский король Людовик VII и немецкий монарх Конрад III лично встали под знамя креста. Именно потому, что этот крестовый поход вызвал такой интерес у правящей верхушки, его влияние на христианско-еврейские отношения во всей Европе оказалось еще более значительным и долговременным.

Организованное руководство движением и почти полное отсутствие в его рядах неуправляемых толп привело к существенному снижению числа жертв среди еврейского населения. Наш непосредственный источник информации, “Книга памяти” Эфраима бар Йаакова из Бонна, который тринадцатилетним мальчиком был в числе кельнских беженцев в замке Волькенбург, сообщает в основном о нападениях на отдельных людей или на небольшие группы. Большинство жертв на свой страх и риск покидали укрепленные замки, куда их эвакуировали из опасных районов. Эфраим приводит более высокие оценки числа жертв, например, “около 150 душ” или “бесчисленные души”, при упоминании только трех отдаленных общин, скорее всего, французских, местопребывание которых, а может, и само их существование сомнительно и неопределенно. Он также приводит эпизод, известный ему понаслышке, когда выдающийся еврейский галахист Йааков бен Меир Там, раненый при попытке сопротивления насильственному крещению, был спасен ехавшим мимо рыцарем. Раббену Там, по-видимому, не был жертвой толпы, как бывало во времена Первого крестового похода. В эту пору, как правило, нападения совершались бандитами в одиночку. Чтобы отбить атаку, кельнским евреям достаточно было укрыться в стенах Волькенбурга и выделить на его защиту несколько вооруженных молодых людей из своих же рядов. Хронист особо подчеркивает, что начальник стражи замка и все его люди – разумеется, христиане – покинули замок по предварительной договоренности. Более того, еврейского земледельца, жившего в деревне у подножья холма, где стоял замок, никто не тронул, а его сыновья погибли только потому, что из любопытства пошли посмотреть, что происходит наверху. Их убийца был пойман, ослеплен и на третий день казнен. Крестоносец-одиночка напал на двух евреев из Майнца, работавших на винодельне, но ему удалось быстро скрыться. С другой стороны, молодой еврей, ехавший из Майнца в Вормс, энергично отбивался от напавших на него бандитов и ранил троих, прежде чем они его одолели. Три бахрахских еврея, включая известного галахиста Александра бар Моше, покинули свое убежище в замке Шталек и вернулись в город, “дабы заняться своими ссудами и прочими делами по распоряжению правительства” (6 мая 1147 г.). Они, по-видимому, уже находились в замке много месяцев (большинство нападений произошло в октябре – ноябре 1146 года), и их дела более не терпели отлагательства. Преследуемые несколькими крестоносцами, они предпочли смерть крещению. Только вюрцбургская община, отказавшаяся признать опасность и укрыться в близлежащих замках, подверглась нападению группы крестоносцев и толпы местных простолюдинов. Община потеряла 22 человека убитыми, остальные нашли убежище в домах своих христианских соседей, а на следующий день перебрались в замок Штульбах или Штульпитц (никаких данных об этом замке в других источниках обнаружить не удалось).³⁹

Помня печальный опыт прежних лет, и евреи, и власти приняли своевременные меры, особенно в тех областях, где события 1096 года оставили свой кровавый след. Они действовали без каких-либо распоряжений со стороны короля Конрада, внимание которого было поглощено местными беспорядками, а позднее – подготовкой к походу. Нехватки представителей разнузданного сброда не наблюдалось. Снова страшнейшим бичом для немецкого еврейства оказался монах, покинувший свое уединение, чтобы проповедовать крестовый поход. Подобно Петру Отшельнику, цистерцианский монах Радульф, весьма успешно набиравший свежее пополнение для воинства христова, был человеком скорее набожным, чем рассудительным. Оттон из Фрейзинга, крупнейший историк и непосредственный свидетель многих событий, позже утверждал, что Радульф позволял себе “небрежно” (non vigilanter) бросать замечания типа “евреи, живущие в разных городах и весях, заслуживают смерти как враги христианской веры”. Историк явно недооценил цель проповедника, скрытую за этими небрежными “оговорками”, зажигательную силу которых он сам же признает. Очевидно, проповедник имел твердое намерение подвигнуть своих слушателей на повторение резни времен Первого крестового похода. Он отказался подчиняться даже архиепископу Майнца, который не нашел иного способа заткнуть рот фанатичному пропагандисту, кроме как напрямую обратиться к Бернару из Клерво. Этот выдающийся богослов и оратор не только был духовным лидером крестовых походов и пользовался непревзойденной репутацией ученого и святого человека, но и обладал особыми полномочиями по отношению к цистерцианским монахам. Его позиция была заявлена им в многочисленных проповедях, призывавших “даже еретиков превосходить не оружием, а доводами”.⁴⁰

Под давлением целого ряда подобных просьб со всех сторон Бернар отправил письма в Германию, а затем отправился туда и сам с двоякой целью: предотвратить кровопролитие среди евреев и уговорить Конрада лично присоединиться к крестовому походу, – и преуспел в обоих отношениях. Бернар посоветовал Радульфу прекратить подстрекательства и тем самым избежать трех грехов: незаконной проповеди, неподчинения епископам и подстрекательства к убийству – и, невзирая на яростный пыл возбужденной черни, убедил Радульфа вернуться в монастырь. Не останавливаясь на этом, аббат из Клерво разослал в разные города специальный циркуляр, в котором указывалось, что, согласно давно принятой церковью доктрине, “евреев не следует преследовать, убивать или изгонять”. Он процитировал предсказание псалмопевца “Не убивай их, дабы не забыл народ мой”(59:12) и добавил: “Они [евреи] – живые символы для нас, ибо напоминают нам всегда о Страстях Господа нашего. Потому и разбросаны они по разным странам, чтобы, пока искупают они великую вину свою, свидетельствовали повсюду о нашем искуплении… Когда придет время, весь Израиль будет спасен”. По закону можно было только запретить евреям взимать проценты с ссуд, выданных ими крестоносцам – в соответствии с мораторием на все подобные долги, провозглашенным папой римским незадолго до начала похода⁴¹

В этой связи Бернар допустил, возможно неумышленно, заявление, которому предстояло впоследствии вступить в противоречие с его проповедью ограниченной терпимости. Отвечая на некоторые распространенные обвинения, он заявил: “Нам больно видеть, как там, где нет евреев, христианские заимодавцы вымогают еще более высокие [еврейские] проценты (peius iudaizare), если этих людей вообще можно называть христианами, а не крещеными евреями”. Здесь вновь выступила антиеврейская по сути своей душа аббата, которая уже проявилась в ходе его борьбы с Анаклетом II и в некоторых его библейских толкованиях (так, в одной из своих проповедей он назвал евреев “погрязшими в ночи своего вероломства”). Отождествление еврея с ростовщиком, только-только наметившееся в его родной Франции, но отнюдь не в Германии, легитимизировалось его авторитетом.⁴²

По существу, таким образом, слова Святого Бернара ничуть не противоречат тому, что писал его собрат, Преподобный Петр, в пышущем злобой антиеврейском послании Людовику VII. Такое яростное осуждение еврейской финансовой деятельности, а не только еврейского ростовщичества, со стороны одного из ведущих деятелей церкви не имело места в Западной Европе со времен Агобарда и Амулона. В еще более сильных выражениях, чем те, что употреблял лионский архиепископ за три века до него, аббат знаменитого монастыря Клюни увещевал короля экспроприировать нечестно добытую еврейскую собственность, а самих евреев изгнать из Франции. Особо подчеркивая всеобщее возбуждение, вызванное крестовым походом, он утверждал, что евреи должны нести большие, чем кто-либо другой, расходы, связанные с этой священной войной. Прямо противореча папе Александру II, Преподобный Петр настаивал, что евреи еще хуже мусульман, которые хотя бы верили в Иисуса, если и не в его божественную природу. Поэтому он предлагал, “сохранив евреям жизнь, отобрать у них деньги, дабы христианские руки обратили богатства богохульствующих евреев на подавление дерзости неверующих сарацин!.. Все это, милостивейший из королей, я пишу Тебе из любви к Иисусу, и к Тебе, и к твоей христианнейшей армии, поскольку было бы глупо и, я полагаю, богопротивно позволить, чтобы столь святая экспедиция, на которую каждый христианин жертвует что только может, обошлась без куда более весомой материальной помощи со стороны неверных”.

Правда, это письмо не сразу было предано всеобщей огласке. Со своей стороны, Петр ранее распространил полемический трактат “Против еврейского закоренелого упрямства”, в котором он приводит, по сути, те же аргументы. Этот талантливый спорщик понимал, что одним нагнетанием обвинений он едва ли сумеет добиться поставленной цели. Поэтому время от времени он смешивал гневные речи со сладким “увещеванием” евреев, призывая их бросить упрямиться и наконец принять крещение: “Как не трогает вас то, что вся мощь христианской веры, вся надежда на спасение рода человеческого, почерпнуты из ваших же книг? Как не трогает вас, что мы позаимствовали у вашего народа, у потомков великого Авраама, патриархов и предсказателей-пророков, наших провозвестников-апостолов, благородную, сверхнебесную Богоматерь, да и самого Иисуса? Да, да, Иисуса, Спасителя нашего, появление которого ваши же пророки и возвестили народам”.Впрочем, большую часть его трактата составляют почти вульгарные выпады в адрес евреев.⁴³

Как бы мы ни стремились объяснить эти выпады жестоким разочарованием аббата из-за относительной неприкосновенности евреев на фоне глубокого кризиса, постигшего весь христианский мир, влияние этих высказываний ощущалось еще долго после возвращения обоих королей из этого неудачного крестового похода. Идея общенационального налога еще не получила серьезного признания, и финансирование похода зависело, в основном, от добровольных пожертвований или личной обеспеченности каждого отдельного крестоносца и его готовности расстаться с частью своих сбережений. Никто не ожидал от евреев, что именно они пожертвуют деньги на мероприятие, не имеющее к ним прямого отношения. Им также не было нужды приобретать индульгенции, которые за плату, скажем, в 12 динаров обещали покупателю отпущение грехов на год вперед. Даже мораторий на ссуды и освобождение от процентов должников, вставших под знамя креста, были неслыханным новшеством. Петр и его сподвижники едва ли могли себе представить, какой удар это постановление нанесет еврейским заимодавцам, само существование которых зависело от дохода, полученного с таких ссуд. Тем более, что часто даже основной капитал не удавалось взыскать с должника, особенно во Франции, где большинство ссуд не было обеспечено ни закладной, ни какой-либо иной гарантией. Для непосвященного наблюдателя единственный видимый результат крестовых походов заключался в том, что евреям не оставалось ничего иного, как отойти в сторону и безучастно наблюдать за материальными и человеческими потерями, постигшими их собратьев. Возможно, подобно многим христианским купцам, некоторым евреям тоже случалось иной раз приобретать ценные вещи по дешевке – как бывало, например, в случае неожиданного поступления большой партии товара. Исходя из этого, легко было заключить, что все евреи – паразиты, наживающиеся на несчастье своих ближних. В результате всех этих дебатов, усилиями в первую очередь Бернара и Петра, отождествление еврея с ростовщиком и эксплуататором стало общепринятым стереотипом, о чем разные Радульфы и Готшальки даже и мечтать не могли.⁴⁴