Терминология

Для идентификации судебной психологической де­ятельности применялось множество терминов. Хотя термины никогда не отражали эксклюзивные кате­гории судебной психологии, они идентифицировали ее различные сферы внимания. Примерами выступа­ют следующие термины: психология криминального поведения (см., например, Pallone & Hennessy, 1992), полицейская психология (см., например, Bartol, 1996), поведенческая наука (см., например, Reese, 1987a), следственная психология (см., например, Canter, 1994), психология и закон (см., например, Wiener, Watts & Stolle, 1993), закон и психология (см., напри­мер, Ogloff, 1999) и судебная клиническая психология (см., например, Thomas-Peter & Howells. 1996). В не­давнем обзоре истории судебной психологии Бартол и Бартол (Bartol & Bartol, 1999) добавили к этому перечню еще два термина: исправительная психоло­гия и криминальная психология.

Эти понятия, говорящие о разной направленнос­ти интересов, совместными усилиями психологов свести воедино не удалось. Наоборот, оказалось, что эти формулировки всплыли на поверхность незави­симо в качестве отдельных областей профессио­нального интереса и что все они обладают и сход­ством, и различиями. Однако, несмотря на их раз­ные точки зрения, их можно сгруппировать на общей содержательной основе, выступающей предметом исследования. Во-первых, и психология криминаль­ного поведения, и криминальная психология занимаются психологическим изучением преступления. Во-вторых, кроме интереса к криминальному пове­дению, судебная клиническая психология и испра­вительная психология оказываются дополнительно сосредоточенными па обследовании членении или ре­абилитации социально нежелательных паттернов поведения. В-третьих, полицейская психология, по­веденческая наука и следственная психология обра­щаются к методам и техникам полицейских учреж­дений. Наконец, область психологии и закона фоку­сируется преимущественно на судебном процессе и установках и убеждениях участников.

Рациональное инспектирование этих группиро­вок говорит о четырех главных содержательных те­мах. Эти четыре тематические области можно обо­значить как

а)криминал; б)клиника; в)следствие; г) закон. Диаграмма на рис. 12.1 наглядно показы­вает эти группы и демонстрирует, что несмотря на разницу в наименованиях значительное пересечение по-прежнему сохраняется. .

Например, криминальное поведение может быть предметом внимания криминальной психологии в ходе академического изучения преступления (см., напри­мер, Samenow, 1984), клинической психологии — в оценке будущего рецидивизма (см., например, Melton, Petrila, Poythress & Slobogin, 1997), следственной психологии — в попытках разработать личностные профили насильников (см., например, Canter & Heritage, 1990), а психологии закона — в консульта­ции с юристами насчет общественного отношения к отдельным паттернам криминального поведения (см., например, Craig & Waldo, 1996). Полицейские техники ведения расследования также являются те­мой следственной психологии (см., например, Canter, 1994), клинической психологии (см., например, Lanyon, 1997) и психологии закона (см., например, Ruby & Brigham, 1998). Наконец, и психология за­кона, и клиническая психология обращались к ког­нитивным вопросам, способным повлиять на реше­ние присяжных (Kassin & Sukel, 1997, и Koss, Tromp & Tharan, 1995 соответственно).

Поэтому очевидно, что эти содержательные груп­пировки судебных психологических терминов не описывают независимых областей интереса. Скорее, поскольку кажется, что они возникли самостоятель­но, они описывают стандартный подход, способный запутать представление о сути судебной психологии. Поскольку уникальность судебной психологии за­ключается в ее применении в процессе, осуществля­емом системой правосудия, постольку имеет смысл использовать этот процесс в качестве классифици­рующего путеводителя взамен содержания отдель­ных областей судебного интереса.

ПРОЦЕССУАЛЬНАЯ СХЕМА КЛАССИФИКАЦИИ ДЛЯ СУДЕБНОЙ ПСИХОЛОГИИ

Для лучшего понимания этой широкой области пси­хологии ниже предлагается следующая классифика­ционная схема. Судебную психологию можно рассматривать как состоящую из трех основных типов, соответствующих фазам уголовной, гражданской и административной законодательных систем. Эти фазы можно назвать: а) следственной; б) процессу­альной; в) превентивной. В то время как психологи многих типов (т. е. клинические психологи, школь­ные психологи, нейропсихологи, социальные психо­логи, когнитивные психологи, и т. д.) могут быть привлечены к каждой из этих фаз, их работа должна выполняться в судебных целях. На рис. 12,2 этот трех­фазный процесс изображен в циклической форме.

По мере обсуждения фаз будет видно, что по ходу юридического процесса одна фаза перетекает в сле­дующую. Следственные действия ведут к процессу­альным реакциям, которые влекут за собой меры по предотвращению новых нежелательных паттернов поведения, а профилактика ведет к вопросам, требу­ющим исследования.

Следственная судебная психология

Эта фаза системы правосудия начинается с соверше­ния преступления или начала официального рассле­дования. При этом психологическая наука исполь­зуется как только возможно ради расследования во имя соблюдения закона. Помимо общих консульта­ций с полицейскими службами касательно психиче­ского статуса конкретного лица, с которым они об­щаются, существуют специальные процедуры, спо­собные ускорить уголовное расследование.

Рииз (Reese, 1987b) сообщил, что официальное психологическое содействие полиции начало оказы­ваться в 1968 г., когда в департамент полиции Лос-Анджелеса был принят на полную ставку психолог. Но фактическое судебное психологическое содей­ствие методам расследования — явление сравнитель­но новое. На самом деле обзор четырех ведущих пси­хологических журналов, потенциально открытых для этой темы, выявил всего 15 эмпирических иссле­дований за период между 1987 и 1991 гг., где речь шла о вопросах следственной психологии (Nietzel & Hartung, 1993). Описание следственной психологии в вооруженных силах США см. в модуле 12.1.

Составление профиля неизвестного преступ­ника. Значительная часть следственных психологи­ческих изысканий была посвящена составлению профиля неизвестного преступника; иначе говоря — выведению дескриптивных особенностей неиденти-фицированных уголовных преступников, чтобы об­легчить их поимку и последующее общение с ними. До 1990-х гг. валидные исследования в этой области встречались редко (Van den Eshof, 1989). В литерату­ре по профилированию господствовали профессиона­лы правоохраны из ФБР (см., например, Douglas, Ressler, Burgess & Hartman, 1986; Hazelwood, 1998; Ressler et al., 1985). Несмотря на их превосходство в данной сфере в 1970-х и 1980-х гг., их методы связи определенных фактов, собранных на месте преступ­ления, с особенностями преступника, опираются в основном на личный опыт и не имеют достаточной эмпирической поддержки (Homant & Kennedy, 1998). Более того, их исследования редко публику­ются в равных по направленности обозреваемых журналах, что делает невозможными критику их методов и повторение анализов.

Из приводимого ниже комментария, взятого из статьи экс-профилеров ФБР, явствует, что они не имеют понятия о базовых научно-исследовательских понятиях надежности, внутренней валидности и группах контроля (как говорилось в предшествую­щих главах):

Восемнадцать лет расследований преступлений против личности позволили нам собрать серьезные доказатель­ства действенности наших методов, основанные на ре­альных делах, и мы воспользовались данным эпизодом в качестве обратной связи для усовершенствования аналитического процесса... В уголовном следственном анализе, когда происходит убийство и разработан «про­филь» субъекта, его можно в принципе сопоставить с фактически задержанным убийцей. Таким образом бу­дет проверена валидность профиля (Ault, Hazelwood & Reboussin, 1994, p. 73).

Если процесс тестирования, каким.его описыва­ют авторы, не осуществлен при участии достаточно крупной выборки профилей, не включает все профи­ли, которые авторы составили, и не сравнивается с результатами профилирования, проведенного други­ми методами, то он не может быть использован для валидизации.

С другой стороны, британские психологи прове­ли хорошо скоординированное и эмпирически со­лидное исследование по профилированию неизвест­ных преступников для широкого круга преступле­ний, включая изнасилование (Canter & Heritage, 1990), убийство (Salfati & Canter, в печати) и под­жог (Canter & Fritzon, 1998) — помимо географиче­ских паттернов у насильников (Canter & Larkin, 1993). Эти исследователи воспользовались статисти­ческой техникой многомерного шкалирования, кото­рая называется мельчайшим пространственным ана­лизом (МПА — smallest space analysis. SSA), чтобы выявить паттерны поведения на месте преступления, которые группируются с особенностями преступни­ка и соответствуют им. Результатом этой техники явилась двухмерная «карта», на которую нанесены эти паттерны поведения и характеристики. Дей­ствия и характеристики, которые часто проявляют­ся вместе при поджогах, нанесены близко друг к другу, а те, что проявляются редко, разведены. Кро­ме того, все, что сосредоточено в центре карты, ха­рактерно для многих поджогов (например разжига­ние огня), а то, что стремится к периферии карты, более специфично и придает конкретному поджогу особые черты.

Используя результаты этих МПА, можно иденти­фицировать характеристики неизвестного преступ­ника, зная, что он делает в момент совершения пре­ступления (что должно определяться уликами с мес­та преступления или показаниями свидетелей). На рис. 12.3 изображены результаты МПА для 175 под­жигателей, изученных Кантером и Фритзоном (Canter & Fritzon, 1998).

Аналогично наименованию факторов в фактор­ном анализе или анализе основных компонентов, эти исследователи добавили на каждую карту четыре наименования в разумной попытке идентифициро­вать лейтмотив поведения или характеристик в дан­ной области.

Дальнейший анализ выявил корреляции между лейтмотивами в поведении поджигателей на месте преступления и характерными лейтмотивами пре­ступников. Например, поведение на месте преступ­ления Экспрессивной личности коррелировало с та­кой характеристикой преступника, как наличие пси­хиатрического анамнеза (г =0,38, р <0,001). Таким же образом поведение на месте преступления при типе Экспрессивный объект коррелировало с типом Под­жигателя-рецидивиста с точки зрения характеристи­ки (г =0,56, р <0,001). (Эти корреляции хотя и весь­ма важные, объясняют лишь 14-31% вариативности. Это означает, что 86-69% вариативности, касающей­ся поведения на месте преступления и характерис­тик преступника, остаются необъясненными.) Это направление исследований сравнительно ново и существует лишь 10 лет, но представляется перспек­тивным в качестве солидного научного метода, по­могающего идентифицировать неизвестных пре­ступников.

МОДУЛЬ 12.1. СЛЕДСТВЕННАЯ ПСИХОЛОГИЯ В ВООРУЖЕННЫХ СИЛАХ

Автору этой главы выпала возможность выступать в качестве следственного психолога для вооружен­ных сил США. После 16 лет работы в должности следователя по уголовным делам при Управлении специальных расследований ВВС (OSI) и получения докторской степени по клинической психологии ав­тор и еще один психолог давали психологические консультации в подобных Управлениях по всему миру. OSI напоминает ФБР, но проводит уголовные расследования и занимается контрразведкой ис­ключительно для ВВС.

На этих следственных психологов возлагались раз­ные обязанности. Были представлены все темы, выступающие предметом внимания для следствен­ной психологии и изложенные в этой главе. Ниже приводятся отдельные примеры:

• Анализ расследования в деле t наделавшим шума сексуальным преследованием детей, ког­да 13-летнего мальчика назвали «хищным педофилом» за то, что он занимался сексуальной эксппорацией 3 соседских девочек. {Ситуация была не столь вопиющей, как та, что описана в материале модуля 12.2.)

• Психологическая аутопсия служащего ВВС, ко­торый застрелил жену и 2 сыновей, а затем покончил с собой.

• Клиническое интервью и психологическое тес­тирование лица, подозреваемого в шпионаже, с целью помочь определить оптимальные пути общения с ним и степень его лживости.

• Психологическая аутопсия пилота ВВС, который похитил и разбил в Колорадо самолет А-10.

• Психологический анализ сержанта ВВС, кото­рый застрелил жену и увез свою дочь. Анализ был призван помочь следователям установить его вероятное местонахождение. Дочь была найдена целой и невредимой именно там, где подсказал анализ.

• Анализ действий летчика-сержанта, который завел по Интернету роман с 14-летней девоч­кой и после отправился с ней в самоволку. Его разыскали и арестовали.

• Профиль неизвестного преступника, который зверски изнасиловал летчицу, когда она однаж­ды вечером возвращалась домой одна.

• Когнитивное интервью с женщиной, которая разговаривала по телефону с подругой, когда ту похитили и впоследствии убили.

Помимо следственной психологии, эти психологи от­вечали также за психологический скрининг новых следователей, психологическую характеристику ин­формантов и тайных агентов, а также характеристи­ку в плане соответствия должностным обязанностям.

Хотя профилирование неизвестного преступника является, вероятно, наиболее распространенным ти­пом следственной техники, снискавшим внимание судебных психологов, в прицеле последнего с тем же успехом могут оказаться и другие следственные за­дачи по обеспечению правопорядка. Одной из них является психологическая аутопсия.

Психологическая аутопсия. Идея психологиче­ской аутопсии восходит к Шнейдману и Фарбероу (Shneidman & Farberow, 1961) и применялась за по­следние 40 лет во многих случаях, начиная от харак­теристики авиакатастроф и заканчивая разработкой программ профилактики суицидов. Однако что ка­сается следственной фазы системы правосудия, пси­хологическая аутопсия в ходе посмертного исследо­вания проводится с целью установления характе­ра смерти (убийство, самоубийство, естественная смерть или несчастный случай). Характер смерти отличается от причины смерти. В любом конкретном случае причина смерти может быть совершенно ясна. К примеру, нашли человека с простреленной головой. Понятно, что в этом случае смерть насту­пила в результате ьыстрела, но характер смерти мо­жет быть неясен. Возможно, что она наступила в ре-

зультате либо несчастного случая, либо самоубий­ства, либо убийства.

В этом отношении многие смерти сомнительны; речь идет о том, что обстоятельства и судебные ули­ки не дают четких указаний на то, как именно умер человек. Судебные психологи могут проанализиро­вать прошлое покойного, улики с места кончины и свидетельскую информацию, пытаясь воссоздать черты личности умершего и его типичные поведен­ческие паттерны. Эти психологические заключения об индивиде могут помочь медицинскому эксперту или коронеру официально определить характер смерти. Конкретное определение значимым образом влечет за собой не только раскрытие дела, которое в противном случае было бы невозможно, но важно и с точки зрения страховых выплат и эмоционального благополучия друзей и близких покойного. Неудиви­тельно, что члены семьи ощущают глубокие стыд и вину, когда доказано, что было совершено самоубий­ство (Rudestam, 1992; Rudestam & Agnelli, 1987).

Эберт (Ebert, 1987) первым дал общее указание по выполнению психологической аутопсии. Он предло­жил процесс сбора информации из многих источни­ков, который включает в себя сбор информации на следующие темы, касающиеся покойного: злоупот­ребление психоактивными веществами в анамнезе, суицидальные идеи и попытки в прошлом, письмен­ное творчество, круг чтения, круг интересов, когнитивный стиль, типы и характер связей, типичное на­строение, психосоциальные стрессоры, поведение непосредственно перед смертью, медицинский анам­нез, психологический анамнез, улики с места собы­тия и полицейский отчет, физическая аутопсия, во­енная служба, семейный анамнез, история занятос­ти, история образования и знакомство с методами умерщвления.

Эннон (Armor), 1995) выделил две важнейшие об­ласти дознания при выполнении психологической аутопсии. Первой является идентификация свиде­тельства о намерении. На намерение покойного по­кончить с собой может указывать смерть в уединен­ном месте, где никто его не заметит. Например, о лице, пытающемся совершить самоубийство в при­сутствии другого лица, можно было бы сказать, что в действительности человек не собирается умирать. Возможно, что вместо этого он только ищет внима­ния, но не знает более действенного способа попро­сить о нем. Но если человека находят мертвым да­леко от города, где редко кого встретишь, то следует предположить, что он и вправду хотел умереть, по­тому что вряд ли кому-то удалось бы обнаружить его вовремя.

Вторым вопросом дознания является степень ле­тальности. Иначе говоря, методы, которыми люди убивают себя, разнятся по эффективности. Для че­ловека, принимающего 10 таблеток прозака, суще­ствует меньшая вероятность смерти, чем для того, кто стреляет себе в голову. О том, кто пользуется пистолетом, можно сказать, что он действительно хотел умереть, так как метод приводит к мгновенной смерти.

Эннон (Аппоп, 1995) посоветовал также учиты­вать возможность случайной смерти, когда в анам­незе звучит токсикомания или беспечное обраще­ние с оружием. Кроме того, смерть может иметь сексуальный оттенок и быть случайным исходом аутоэротического поведения. Термин аутоэроти-ческое поведение указывает на уединенное сексуаль­ное действие с применением потенциально опасных устройств (см. Zoll, 1993). Например, самой частой причиной смерти в результате аутоэротического по­ведения является асфиксиофилия, когда человек, впоследствии задыхающийся, для усиления возбуж­дения при мастурбации прибегает к методам, связан­ным с недостаточным поступлением кислорода. На мысль об асфиксиофилии может навести наличие порнографических материалов, садистская или ма­зохистская деятельность, нагота, видеоаппаратура или указания на то, что покойный и раньше зани­мался такими делами. (Один из авторов данного ру­ководства работал над делом, в котором человек был найден повешенным. При изучении перекладины, на которой он висел, были обнаружены следы и других лигатур, которые указывали на предыдущие «пове­шения» на перекладине и вероятную аутоэротическую деятельность.)

Одним хорошо известным примером психологи­ческой аутопсии было расследование в 1999 г. Воен­но-Морским Флотом США и ФБР взрыва на борту военного корабля США «Айова», которое показало, что 47 моряков погибли в результате самоубийства их товарища. Сродни недостаткам обеспечения за­конности в отношении профилирования, «анализ неоднозначной смерти», проведенный ФБР (еще одно название психологической аутопсии) в процес­се этого расследования, был раскритикован советом из 12 психологов и 2 психиатров, привлеченных в поддержку Палаты представителей комиссии воору­женных сил США Американской ассоциацией пси­хологов (Poythress, Otto, Darkes & Starr, 1993). Де­сять из 14 членов совета заключили, что анализ смерти, проведенный ФБР и Флотом, оказался не­состоятельным. Четыре члена совета, считавшие, что анализ имел некоторую ценность, все же критически отнеслись к его методологии и неоправданной ат­мосфере уверенности. Впоследствии Пойтресс с кол­легами (Poythress et al., 1993) предложили наложить на применение психологических аутопсий в юриди­ческих контекстах три ограничения. Во-первых, ме­тод психологической аутопсии нельзя применять в случаях, когда речь идет не о смерти, а, например, о краже или похищении (без более эмпирической ос­новы для ее надежности и валидности). Во-вторых, профессионалы, выполняющие психологические аутопсии, не должны делать категорических выводов о психическом состоянии покойного. Наконец, эти профессионалы должны проявлять осторожность, чтобы не ввести в заблуждение заказчиков психоло­гических аутопсий, преувеличивая в них уверен­ность в заключениях.

Предпринимались попытки улучшить эмпириче­скую основу психологических аутопсий. Первая на­глядная попытка была предпринята Джоубзом, Кей-еи, Берманом и Райтом (Jobes, Casey, Berman & Wright, 1991). Они протестировали полезность ин­струмента под названием «Эмпирические критерии для определения суицида», созданного в ходе анали­за 126 известных несчастных случаев и суицидов. Авторы сообщают о 100% сензитивности в отноше­нии суицидов и 83% сензитивности в отношении несчастных случаев. К сожалению, попыток кросс-валидизации инструмента не предпринималось.

Психологические аутопсии и профилирование неизвестных преступников — исходно психологиче­ские характеристики, в которых тот, кто проводит обследование, не имеет доступа к характеризуемому лицу. При составлении профиля неизвестного пре­ступника специалист даже не знает, кто этот чело­век, но должен выдвинуть гипотезы, основанные лишь на ограниченных образчиках поведения изу­чаемой личности. При психологической аутопсии идентичность человека установлена, но он недосту­пен для интервьюирования и тестирования. Тем не менее при оказании этих психологических услуг не­обходимо придерживаться эмпирического подхода, который опирается на сбор данных из многочислен­ных источников в максимально возможном надежном ключе и выведение гипотез, которые согласуются с этими данными. В отличие от профилирования неиз­вестного преступника и психологической аутопсии, нижеследующие процедуры обращены к психологи­ческим аспектам других полицейских техник, которые используются в работе с живыми и известными людьми (свидетелями, подозреваемыми, жертвами). Этими техниками являются гипнотические и когни­тивные интервью, интервью по поводу сексуально­го домогательства по отношению к детям, методы распознавания обмана, вынужденные признания и идентификация на очных ставках.

Гипнотические и когнитивные интервью. Две техники интервью, известные как гипнотическое ин­тервью и когнитивное интервью, применялись поли­цейскими агентствами для улучшения памяти сви­детеля так, чтобы тот сообщил побольше деталей. Хотя в обоих случаях применяются сходные проце­дуры и оба интервью проводятся в основном по од­ной и той же причине, судебные психологи должны понимать, в чем они различаются.

Полезность гипноза как судебного инструмента была предметом дебатов с 1960-х гг. Судебная лите­ратура изобилует впечатляющими анекдотичными отчетами, в которых информация, извлеченная под гипнозом, оказалась решающей и привела к успеш­ному раскрытию преступления (Arons, 1977; Reiser, 1989). Тем не менее судебный гипноз был уподоб­лен обоюдоострому лезвию, которое, вероятно, по­лезно в предоставлении дополнительных наводок в отдельных уголовных делах, однако может повлечь за собой проблемы.

Гипноз характеризуется селективным вниманием и пассивным принятием суггестии. История гипноза полна споров о том, что он, собственно говоря, такое. Орн (Огпе, 1977) критически заметил, что гипнозом, похоже, является все, что сам гипнотизер определяет в качестве процесса, которым занимается. Сарбин (Sarbin, 1991), долго занимавшийся изучением гип­ноза, констатировал, что лучше всего понимать его как исполнение роли в социальной ситуации. Нэйш (Naish, 1986), среди прочего, подчеркнул, что трудно идентифицировать какую-либо физиологическую разницу между гипнотическим и негипнотическим состояниями. Гипноз обременен тремя дополнитель­ными проблемами (см. Ready, Bothwell & Brigham, 1997). Во-первых, хотя гипнотически усовершенство­ванные интервью могут привести к восстановлению большего числа воспоминаний, последние зачастую* оказываются недостоверными. Во-вторых, исследова­ния показали, что загипнотизированные субъекты значительно чаще ошибочно соглашались с обманчи­выми вопросами, чем бодрствовавшие контрольные субъекты, и что высоко гипнабельные субъекты рис­куют большей восприимчивостью к суггестиям. Пос­ледней крупной проблемой с гипнозом является его воздействие на уверенность свидетелей в своих отче­тах. Исследование показало, что гипноз способен по­высить убежденность субъектов в достоверности сво­их показаний без соответствующего повышения фак­тической достоверности. Из-за этих проблем были - разработаны рекомендации в попытке сократить воз­можность недостоверности, внушаемости и необосно­ванной уверенности (Аппоп, 1989) (дополнительную информацию о гипнозе см. в главе 9).

Когнитивное интервью как другая техника улуч­шения памяти может быть альтернативным способом снизить возможность возникновения про­блем, которые возникают при использовании гип­ноза. В ходе такого интервью избегают техник, свя­занных с суггестией и имажинацией, и обычно при­меняемых при гипнозе (например: «Вы замечаете, что ваша рука начинает тяжелеть»). Ранее деклари­рованные успехи в применении гипнотических ин­тервью могут быть больше связаны с обычными ког­нитивными и физиологическими феноменами, чем с каким-либо особенным фактором, присущим гипно­тическому «состоянию». В когнитивном интервью из­бегают суггестивных и имажинативных процедур, однако используют эти обычные феномены — релак­сацию, межличностные отношения, установленные между интервьюером и интервьюируемым и мотива-ционное инструктирование. Еще одна особая пере­менная, характерная для когнитивного интервью, называется восстановлением контекста. В ходе вос­становления контекста свидетеля побуждают мыс­ленно вернуться к происшествию и сфокусировать­ся на физических ощущениях и «видении» сцены с различных точек зрения.

Сопоставление гипнотического и когнитивного интервьюирования все еще пребывает в зачаточном состоянии. Тем не менее когнитивное интервью в описании Фишера и Гейзельмана (Fisher & Gei-selman, 1992) наверняка удостоится повышенного внимания исследователей и может вытеснить гипноз как средство обеспечения законности и восстановле­ния памяти свидетелей.

Интервью при сексуальном насилии над деть­ми. Еще одной важной проблемой полицейских агентств является вопрос о методах интервьюирова­ния детей, заявляющих о сексуальном злоупотреб­лении. Поначалу следователи обращались с детьми так же, как с любыми другими свидетелями или жер­твами преступления. Но последующий рост заявле­ний о сексуальном насилии над детьми в 1970-х и 1980-х гг., наряду с пониманием когнитивной огра­ниченности детей, привел к разработке методов ин­тервьюирования детей с прицелом на повышение валидности и надежности получаемой информации. Кроме того, исследователи настойчиво предупреж­дали, что плохие техники интервьюирования детей, подразумевающие суггестивное интервьюирование и официальные формулировки, способны привести к недостоверным детским свидетельским показаниям (Ceci & Bruck, 1995). Эти исследователи продемон­стрировали, что дети, в зависимости от манеры ин­тервьюирования, могут делать ложные заявления о сексуальном злоупотреблении.

Одним из методов в попытке преодолеть детскую ограниченность и фасилитировать их коммуника­цию с интервьюером явилось использование анато­мических кукол. Однако конструктная и критери­альная валидность процедуры угодили под удар (Skinner & Berry, 1993). Анатомические куклы сле­дует применять осторожно, и любые результаты, полученные интервьюерами при помощи этих кукол, должны содержать в себе предостережение, иденти­фицирующее этот недостаток.

Помимо таких вспомогательных пособий, как ана­томические куклы, были проанализированы струк­тура и содержание интервью с детьми. Например, представление интервьюируемых детей о правдопо­добии и реальности необходимо установить до того, как принимать их показания за истину. Маленькие дети, которые не понимают этих вещей, вполне спо­собны сказать неправду без всякого злого умысла. Более того, дети чрезвычайно внушаемы. Поэтому интервью должно начинаться с открытых вопросов, которые позволяют ребенку свободно вспомнить со­бытие, затем переходить к вопросам, которые конт­ролируют сведения, ранее заявленные ребенком, и только потом к прямым вопросам о темах, которых ребенок еще не коснулся. Между прочим, данный процесс применяется в ходе когнитивных интервью(вышеописанных) и интервьюировании взрослых вообще. Этот метод снижает вероятность того, что вопросы интервьюера скажутся на воспоминаниях ребенка. Пул и Лэмб (Poole & Lamb, 1998) детально учли эти вопросы в общем руководстве по интервью­ированию детей. ♦

Индикаторы обмана. Правду ли говорит чело­век? Интервьюируя детей и взрослых, полицейские нередко озабочены достоверностью их показаний. При допросе подозреваемого (если подозрения спра­ведливы) вполне можно ожидать от него лжи. Кро­ме того, при интервьюировании свидетелей и жертв честность интервьюируемого часто вызывает со­мнения. Следовательно, для различения между правдивыми и ложными утверждениями приходит­ся пользоваться индикаторами обмана.

В этом могут помочь следственные судебные пси­хологи. Заведомая ложь обычно выражается в тре­воге у лжеца. Это повышенное возбуждение приво­дит к соответствующим невербальным действиям (например, учащенные телодвижения), вербальной экспрессии (например, предоставление менее под­робной информации) и физиологическим послед­ствиям (например, учащенное сердцебиение). Данные сигналы были идентифицированы за годы исследова­ний в данной области (см., например, DePaulo, 1992; Ekman, 1992; Zuckerman, DePaulo & Rosenthal, 1986; Zuckerman & Driver, 1985). Однако исследование показывает и то, что средний человек не слишком преуспевает в использовании сигналов или точном обнаружении обмана. Часто бывает, что выявить ложь подобным образом в процессе интервью — все равно что бросить монетку (Ekman & O'Sullivan, 1991а).

Было разработано несколько методов обнаруже­ния обмана; они используются полицией в рутинном порядке. Самым известным примером является, на­верное, полиграф. Полиграф (расхожим образом и ошибочно названный «детектором лжи») — прибор для регистрации (записи) таких физиологических показателей, как частота сердцебиения, дыхание и потоотделение. По-видимому, это самый точный метод, что объясняется его опорой на вегетативные и непроизвольные корреляты тревоги. Исследование полиграфа показывает, однако, что в 25% случаев он неправильно называет лжецами людей, говорящих правду, а в 15% случаев лжецов — правдивыми людь­ми (Gale, 1988; lacono & Patrick, 1987; Office с: Technology Assessment, 1983).

«Техника интервьюирования и допроса по Рейду-(Inbau, Reid & Buckley, 1986; John E. Reid & As­sociates, Inc., 1991) — еще один часто используемый в системе правоохраны метод распознавания лжи. Эта техника предполагает, что на обман указывают некоторые паттерны невербального поведения ин­тервьюируемого. Однако в единственном исследова­нии, выполненном Рейдом и соавторами для валидизации их техники, они обнаружили неправильную идентификацию около 10% правдивых людей и око­ло 20% лжецов (Horvath, Jayne & Buckley, 1994).

Критериальный анализ содержания (СВСА) — метод, разработанный в 1950-х гг. в Германии, что­бы способствовать идентификации правдивых заяв­лений о сексуальном злоупотреблении детьми. Он состоит из 15 содержательных критериев, которые применяются к вербальным утверждениям свидете­ля. Примерами критериев, которые призваны указы­вать на правдивость, являются большее число под­робностей, дословное цитирование, предоставление излишних сведений, связность, сомнения в собствен­ной памяти и прощение подозреваемого. Хотя СВСА подвергся значительному исследованию, результаты не сошлись в том, какой из 15 критериев проводит различие между правдивыми и ложными утвержде­ниями и не является ли определенная комбинация критериев лучшим индикатором, чем какой-то еди­ничный критерий. На сегодняшний день, по данным исследования, неправильно идентифицируется 30-50% говорящих правду и 25-70% лжецов (Ruby & Brigham, 1997, 1998).

Результаты этого исследования обмана породили некоторые идеи о том, как повысить свои шансы на точность при попытке выявить обман. Во-первых, важно понимать, что техники выявления обмана пытаются идентифицировать последствия тревоги, а не обмана как такового. Помимо лжи при полицей­ском интервью очень многие вещи способны вызвать тревогу. Во-вторых, знание специфического пове­денческого репертуара индивидов, в частности их типичного уровня тревоги, помогает угадать, когда они лгут. В-третьих, сосредоточенность на сигналах-подсказках, которые труднее поддаются контролю, по-видимому, приводит к лучшей детекции лжи. Вегетативную активность (например, дилатацию зрачков) труднее проконтролировать, чем речь и со­держание послания, которые труднее контролиро­вать, чем телодвижения (движения ног, стоп и ту­ловища труднее поддаются контролю, чем лицо, кисти и руки). Теперь мы перейдем к вопросу о вы­нужденных ложных признаниях, связанных с под­нятой темой.

Вынужденные ложные признания. Эта тема не­давно приобрела популярность в исследованиях. Кассин (Kassin, 1997) сообщил, что расчетные пока­затели вынужденных ложных признаний чрезвычай­но варьируют — от 35 до 600 случаев в США еже­годно. Обзор литературы и эпизодические сообще­ния вскрыли три типа ситуаций, где могут иметь место ложные признания (Kassin, 1997). В первом случае дается добровольное ложное признание, когда индивид признается в преступлении, которого не со­вершал. Причины такого признания простираются от защиты друга до потребности в славе или наказа­нии. Во второй ситуации имеет место ложное при­знание, вынужденно сделанное по уступке, когда не­виновный человек признается в преступлении пос­ле длительного допроса, чтобы получить некую награду или избежать неприятного стимула. Чело­век знает, что невиновен, но признается в преступ­лении, заключив, что кратковременная выгода при­знания перевесит долговременные издержки. Тако­го рода признание может быть получено с целью избежать длительных допросов или иных нежела­тельных наказаний. Последняя разновидность лож­ного признания — вынужденно-интернализированное ложное признание. В данном случае человек дей­ствительно верит, что совершил преступление. Такое состояние может развиться под действием крайнего напряжения и нажима — депривапии сна, высоко суггестивного допроса, гипноза и пребывания под влиянием алкоголя или наркотиков в тот момент, когда этот человек предположительно совершил пре­ступление. Необходимы дальнейшие исследования, чтобы установить, поддерживаются ли эти категории ложных признаний эмпирическим анализом.

Признания оказывают колоссальное влияние на решения присяжных о виновности или невиновнос­ти (Kassin & Neumann, 1997). Более того, их власть очевидна даже в случаях, когда присяжным извест­но о принуждении. Кассии и Сакел (Kassin & Sukel, 1997) выяснили, что даже когда мнимые присяжные в инсценированном процессе ощущали, что вынуж­денные признания были не вполне добровольными и меньше влияли на их вердикт, они все равно нахо­дились под их впечатлением, что влияло на частоту признания виновности.

Опознание на очной ставке. Социальные и со­циально-когнитивные психологи оказали огромное влияние на полицейские методы ведения следствия. Наверное, самой яркой неклинической областью следственных изысканий явилась сфера опознания на очной ставке (см., например. Steblay, 1997; Wells et al., 1998; Yarmey. Yarmey & Yarmey,"l996).

Заинтересованный читатель может ознакомиться с этими работами ради деталей: однако из них мож­но сделать кое-какие общие выводы. Выстраивание в ряд нескольких человек (их фотографий или вживую) дает более достоверные результаты, чем предъявление для опознания одного лица (в строю находится лишь один человек, предъявление его обычно происходит на месте преступления, где был недавно задержан подозреваемый). При одиночном показе для неви­новных подозреваемых существует повышенный риск опознания, особенно если они действительно похожи на подлинных злоумышленников. Дети час­то говорят наугад при виде строя подозреваемых и еще чаше - при показе одного лица, даже если на­стоящий преступник отсутствует. На достоверность опознания в ходе личной ставки отрицательно вли­яют отвлекающие факторы при рассмотрении события: сфокусированность на оружии в руках у пре­ступника, насилие и совершение преступления не­сколькими преступниками. Более долгое пребыва­ние в обществе преступника во время преступления, похоже, повышает точность его опознания в строю. Свидетели, которых подначивают выбрать подозре­ваемого или которых не оповестили, что настояще­го преступника в строю может и не быть, склонны к меньшей точности в своих показаниях.

В материале модуля 12.2 вы можете ознакомить­ся с причудливым примером пересечения сфер вни­мания следственной психологии, описанных в дан­ном разделе, и с проблемами, которые могут при этом возникнуть. Далее мы перейдем ко второй фазе системы отправления правосудия, где судят о фак­тах дела, т. е. они официально преподносятся судье, присяжным или иному административному лицу, которые затем решают, удовлетворяют ли обстоя­тельства конкретным юридическим критериям для конкретного вида действий.

Процессуальная судебная психология

В случае криминального поведения решение обыч­но принимается присяжными, и судебное разбира­тельство состоит в установлении наличия умысла у обвиняемого при совершении преступления. При установлении необучаемости решение принимает администратор из системы образования, и разбира­тельство заключается в определении, не находится ли уровень достижений индивида ниже его уровня когнитивных способностей. Судебная психология содействует этому процессу, предоставляя результа­ты обследования психического здоровья, чтобы по­мочь принять эти правовые решения.

Клинические психологи, привыкшие к работе с медицинской моделью и применяющие диагности­ческие категории 4-го издания Руководства по диаг­ностике и статистике психических расстройств (DSM-IV) (American Psychiatric Association, 1994), .иногда затрудняются приспособиться к юридиче­ским стандартам, по которым оценивается полез­ность их работы. Клиницисты могут полагать, что лиц, принимающих судебные решения, интересуют точные диагнозы и другие формы клинической ха­рактеристики, обычные в больницах и клиниках. На­против, людей, принимающих решения, обычно не интересуют диагнозы как таковые. К примеру, в деле о выплате работнику компенсации человек, страда­ющий умственным расстройством, может удовлетво­рять критериям DSM-IV для острого стрессового расстройства. Но это не удовлетворяет законных требований о выплате компенсации. Лицо, принима­ющее решение о выплате компенсации, желает ви­деть доказательство того, что нарушение психики явилось результатом профессиональной деятельно­сти, и то, как это изменение психического статуса удерживает человека от продолжения работы. Соот­ветственно, в своем своде судебных рекомендаций для психологов и юристов Мелтон с коллегами пре­достерегают:

В клинических условиях первостепенны такие широкие вопросы, как диагноз, функционирование личности и лечение с целью воздействия на поведение. Те, кто за­нимается судебной характеристикой, чаще обращают­ся к узко конкретизированным событиям или интерак­циям неклинического характера, клинические аспекты (например, диагностика или потребность в лечении) часто имеют скорее второстепенное, нежели первооче­редное значение (1997, р. 42

МОДУЛЬ 12.2. ВЫТЕСНЕННЫЕ ВОСПОМИНАНИЯ, СЕКСУАЛЬНОЕ ЗЛОУПОТРЕБЛЕНИЕ ДЕТЬМИ, САТАНИСТСКИЕ РИТУАЛЫ, ВЫНУЖДЕННЫЕ ЛОЖНЫЕ ПРИЗНАНИЯ, ОБМАН И ГИПНОЗ

В этом знаменитом деле были совершены едва ли не все мыслимые ошибки судебной психологии. Дело Пола Инграма, которое Лофтус и Кетчем назвали «Салемом наших дней» [Loftus S. Ketcham, 1994, p. 227), представляется невероятным. В 1988 г. 22-летняя дочь Пола, Эрика, работала консультан­том на церковном молодежном слете, когда не­сколько девочек-подростков из числа прибывших на слет признались, что подверглись сексуальному преследованию. После этого Эрика обьявила дру­гим лагерным консультантам, что и она тоже под­верглась сексуальному насилию. Некая женщина, претендовавшая на дар ясновидения, заявила, что преступником был отец Эрики. Через несколько месяцев Эрика открыла матери, что отец и два старших брата подвергали ее сексуальному наси­лию. Она заявила, что насилие прекратилось в 1975 г., когда ее отец «переродился». На следую­щий день 18-летняя сестра Эрики Джулия тоже заявила, что ее отец неоднократно совершал с ней сексуальные действия, и это продолжалось вплоть до 1983 г. Эрика и Джулия утверждали, что зло­употребление включало в себя анальный и ваги­нальный половые акты.

Полиция допросила Пола Инграма, который все от­рицал. Однако Пол уже сомневался в своей памяти на эти приписываемые ему события, гадая, не Са­тана ли повредил его разум и заставил забыть об этих чудовищных преступлениях. Усердно напирая на религиозное чувство виновности Пола и его лю­бовь к детям, полиция продолжала допрос больше 6 часов. В конечном счете Пол пришел к выводу, что коль скоро его дочери никогда не солгали бы, он наверняка совершил эти преступления. И даже при этом он не мог вспомнить ни единой подроб­ности фактического злодеяния. На следующий день психолог, нанятый обвинением, переговорил с Полом. Он согласился и поддержал Пола в том, что сексуальные преступники обычно вытесняют воспоминания о своих преступлениях и часто сами бывают жертвами сексуального наси­лия. Позднее Пол сообщил, что вспомнил, как под­вергался такому насилию, виновником которого был его дядя. Последовавшие 2 месяца допросов с участием психолога, применявшего гипнозоподобные техники, а также дальнейшие заявления со стороны дочерей Пола все больше и больше разоб­лачали сексуальное насилие. Более того, «выясни­лось», что имело место соучастие матери и друзей Пола, насилие над его сыном, садомазохизм, от­правление сатанистских ритуалов и убийство мла­денцев. Ни одной материальной улики в поддержку того, что Пол сексуально истязал детей и умерщв­лял младенцев, найдено не было. Одна из дочерей Пола составила письмо якобы от Пола, в котором тот угрожал ей, говоря, что на ней лежит печать смерти. Подделка вскрылась позднее. И все-таки в итоге Пол был признан виновным в 6 случаях из­насилования.

Обвинение наняло Ричарда Офша, эксперта по куль­товым мероприятиям, чтобы заручиться советом по этому делу. Ознакомившись с делом и проинтервь­юировав Пола, Офш пришел к убеждению, что Пол пал жертвой самогипноза, внушаемости, допросов о пристрастием и конфабуляций. Офш провел экспе­римент, чтобы определиться в теории. Он высказал Полу предположение, что его сына и дочь принудили к тому, чтобы совершить половой акт друг с другом, предварительно удостоверившись в том, что этого никогда не было. Он попросил Пола поразмыслить над этим один день. На следующий день Пол пред­ставил подробное признание в сексе между братом и сестрой. Когда же Офш сказал Полу, что все это сочинил, тот расстроился и был несгибаем в своем припоминании такого события. Офш высказал обви­нению предположение, что никакого насилия и пре­ступлений никогда не было и что Пол оказался не­вольной жертвой неподобающих техник ведения допроса.

В 1990 г., через год после признания себя винов­ным, Пол присутствовал на слушаниях по его при­говору и отрицал совершение преступлений, в ко­торых раньше признался. За год спокойствия, без постоянных полицейских допросов, Поп обдумал случившееся и понял, что ничего подобного не было. Несмотря на отрицание вины и умножение доказательств его бедственного положения в этом деле, Пола все же приговорили к 20 годам тю­ремного заключения. Пол может быть взят на по­руки и освобожден в 2002 г.

____________________________________________________________________

Короче говоря, эти характеристики не затрагива­ют традиционных вопросов психического здоровья, скорее, они касаются вопросов правовых. Мелтон с коллегами (Melton et al., 1997) призывают не к кли­ническому, а к «функциональному» подходу к судеб­ным психологическим характеристикам. Функци­ональный подход фокусируется, в основном, на способности человека функционировать в личной, профессиональной или учебной среде, независимо от того, удовлетворяет ли он клиническим критери­ям психического расстройства.

И все-таки в процессе рассмотрения этих право­вых вопросов полезной оказывается эмпирическая клиническая методология — сбор информации из многих источников и многими методами, который обогащен психометрически солидными инструмен­тами. Однако эти инструменты должны затрагивать рассматриваемый юридический вопрос, а не только общее личностное функционирование или диагнозы. Если, например, вызывают сомнения когнитивные способности, то будет уместна «Шкала Векслера для измерения взрослого интеллекта» (WAIS-1II), так как данный инструмент в этом случае напрямую оценивает конструкт, представляющий юридичес­кий интерес. С другой стороны, «Миннесотский многопрофильный личностный опросник» (ММР1-2) не сможет оценить юридическое понятие невменяе­мости. В данном случае более уместным может быть инструмент, имеющий большее отношение к судеб­ным делам, например «Шкалы Роджера для оценки уголовной ответственности» (RCRAS), так как они были составлены именно для этих целей. Вдобавок к этому неизбежны случаи, для которых не создано и не валидизировано никаких инструментов тести­рования для оценки определенных правовых конст­руктов. В таких ситуациях может принести пользу тре­тья сторона или архивная информация, если они сви­детельствуют о юридическом конструкте.

Существуют многочисленные разновидности су­дебных психологических характеристик, которые лица, принимающие правовые решения, запрашивают в процессуальной фазе. В этой главе описываются лишь самые распространенные. Таковыми являются: а) оценка умственной компетенции; б) оценка психи­ческого состояния на момент совершения преступле­ния; в) оценка повреждения или инвалидизации психи­ки; г) характеристики в делах, касающихся опекун­ства. Первые две разновидности имеют место при уголовном разбирательстве, а последние две — при разборе гражданских или административных дел.

Значительная часть нижеследующей информации об этих типах характеристик приводится у Мелтона (Melton et al., 1997), чья работа — исключительно важный ресурс для судебных характеристик. Одна­ко следует соблюдать осторожность, так как право­вые установления изменяются со временем и в гра­ницах юрисдикции. До выполнения любых судебных характеристик такого рода необходимо свериться с текущими указаниями насчет конкретного юрисдикционного случая. Эти характеристики будут рас­смотрены здесь с акцентом на понимании правовых критериев, в соответствии с которыми они принима­ются во внимание.

Оценка умственной компетенции. С точки зре­ния судебной психологии под компетенцией пони­мается эмоциональная или когнитивная способность индивида понимать юридические действия и уча­ствовать в них. В общем и целом, если суд находит человека некомпетентным, то правовые действия либо прекращаются, либо откладываются до момента восстановления компетенции, например, возоб­новляются после лечения. Судебные психологи дают характеристику многим умственным компетенциям. В каждом случае в центре внимания оказывается конкретный юридический вопрос. Существует ком­петенция полиции на разрешение проводить обыск, делать признание, признавать вину, отказываться от адвоката, отказываться от защиты ссылкой на невме­няемость, давать свидетельские показания, быть приговоренным или казненным и представать перед судом. Компетенция представать перед судом, навер­ное, чаще всего оцениваемая компетенция, и будет здесь рассмотрена подробнее. В строго охраняемых психиатрических стационарах приблизительно от '/₂ до ³/_< пациентов содержатся до тех пор, пока они не будут сочтены компетентными (Swenson, 1993).

Шестая поправка к Конституции Соединенных Штатов гласит, что обвиняемый должен быть «про­информирован о характере и причине обвинения; предстать перед свидетельствующими против него; пройти через обязательный процесс отыскания сви­детельствующих в его пользу, а также пользоваться защитой адвоката» (Nash et al., 1986, p. 8). Это кон­ституционное право нельзя соблюсти, если обвиня­емый не понимает характера судебных процедур, не способен подготовиться к адекватной защите или не знает, как содействовать своим адвокатам.

В 1960 г. Верховный Суд в деле «Даски против Соединенных Штатов» применил защиту, предус­мотренную шестой поправкой, и установил судеб­ный прецедент определения компетенции предста­вать перед судом. Есть 6 специальных юридических критериев для оценки данной компетенции. Во-пер­вых, обвиняемый должен понимать сам судебный процесс и обладать способностью участвовать в этом процессе. Во-вторых, предстояние перед судом тре­бует компетенции, касающейся нынешнего статуса, а не статуса на момент совершения предполагаемо­го преступления. Этого вопроса мы коснемся ниже при обсуждении психического состояния индиви­да в момент совершения преступления. В-третьих, желание обвиняемого участвовать в процессе зна­чения не имеет, важна лишь его способность к это­му. В-четвертых, обвиняемому не нужно понимать процесс во всех его тонкостях; скорее, будет лучше, если окажется наоборот. Наконец, наличие психиче­ского расстройства не отрицает компетенции. К при­меру, критерии DSM-IV для шизофрении или психо­генной амнезии не обязательно влияют на компетен­цию представать перед судом. Коль скоро индивид способен продемонстрировать понимание происхо­дящего на суде, то даже если он страдает галлюци­нациями или не в силах вспомнить приписываемого ему преступления, он все равно может быть признан компетентным.

Оценка психического состояния на момент со­вершения преступления. Эта судебная психологи­ческая характеристика обращается к эмоциональ­ным и когнитивным особенностям обвиняемого в момент совершения вменяемого ему деяния. Есть несколько разных типов психических состояний, способных уменьшить правовую ответственность

обвиняемого за его действия. Мелтон с коллегами (Melton et al., 1997) насчитывают шесть типов пси­хических состояний: автоматизм, умственная отста­лость, характерная защита, утвердительная защита, употребление психоактивных веществ и невменяемость. Пол автоматизмом понимают ситуацию, ког­да индивид совершает некое деяние, но не может за него отвечать, так как не до конца осознает окружа­ющую обстановку. Примерами выступают действия, совершенные под гипнозом, во сне и при амнезии. Умственная отсталость в основном означает отсут­ствие способности сформировать умысел для совер­шения деяния. Характерная защита образуется по­пытками показать, что обвиняемый не мог совер­шить преступление, ибо оно несовместимо с его личностными характеристиками. Утвердительная защита имеет место в ситуациях, когда индивид дей­ствовал в рамках самообороны после провокации или в случае некоего принуждения. Употребление психоактивных веществ также может снизить ответ­ственность обвиняемого за его действия.

Шестой и последний тип психического состояния в момент преступления, невменяемость, будет рас­смотрен подробнее. Как и прежде, суды исходят из того, что действия индивида являются результатом свободной воли, следовательно, он отвечает за эти действия. (С точки зрения философии, это горькая пилюля для тех из вас, кто придерживается детер­минизма. Наверное, самая жесткая критика такой философии «свободной воли» содержится в книге Б. Ф. Скиннера «За гранью свободы и достоинства» «Beyond Freedom and Dignity» (Skinner, 1971).) Са­мым обычным вызовом этому допущению является защита ссылкой на невменяемость. Иначе говоря, от­ветственность индивида может быть уменьшена, если в момент совершения преступления он был невменя­ем. Невменяемость — юридический, а не клинический термин. Под ним понимается состояние сознания, в котором человек не в состоянии контролировать свое поведение или понимать свои действия. Невменяе­мость не обязательно соответствует психозу или какой-то иной категории расстройств DSM-IV.

Первое современное формальное определение невменяемости уходит корнями в правило Макнотена, принятое в Англии в середине XIX в. Это пра­вило гласило, что обвиняемых нельзя считать от­ветственными за их действия, если они «совершили эти деяния при таком дефекте рассудка, вызванном заболеванием психики, как незнание характера и качества совершаемого акта, или если они были известны человеку, тот не знал, что, поступая так, поступает плохо» (Swenson, 1993. р. 215). Впослед­ствии была произведена модификация с добавлени­ем к правилу Макнотена «неодолимого импульса». Эта модификация означает, что люди не только не понимают разницы между добром и злом, но и не отвечают за свои криминальные действия потому, что не в силах контролировать свое поведение в мо­мент преступления.

В 1954 г. в деле «Дарем против Соединенных Штатов» были установлены новые указания каса­тельно невменяемости. При рассмотрении того дела суд заявил, что индивиды не отвечают за свое пове­дение, если оно является продуктом психического расстройства пли дефекта. Этот, как стали его назы­вать, «продуктивный тест», несмотря на его просто­ту, грешил нечеткостью определения того, что имен­но считать психическим расстройством или дефек­том. В 1972 г. «Дарем» был аннулирован.

В Американском институте права (American Law Institute. ALI) разработали заместительный тест на невменяемость, в котором сочетались предшествую­щие правила. Этот тест констатирован, что обвиня­емые не несут ответственности за свои действия, если психическое расстройство привело к неспособ­ности оцени п. криминальность поведения или вес­ти себя в соответствии с законом (Melton et al.. 1997). Несмотря на это развитие правовых стандар­тов, касающихся невменяемости, в различных шта­тах руководствуются разными правилами.

Независимо от конкретного типа оценки психичес­кого состояния на момент совершения преступления судебная психологическая характеристика должна фокусироваться на пяти формах данных, говорящих о нарушении психического статуса:

а) интоксикация;

б) потеря сознательного контроля над поведением;

в) значительный когнитивный дефект; г) значитель­ное повреждение воли;

д) аспекты криминального по­ведения, которые нельзя считать обычными уголов­ными мотивами, и которые, следовательно, могут означать психоз (Melton et al., 1997).

Оценка повреждения или инвалидизации пси­хики. Этот тип судебной психологической оценки имеет место при слушании не уголовных, а граждан­ских дел. Задача судебного психолога в этих граж­данских делах — установить, есть ли данные в пользу какого-либо нарушения психики. Психологическая характеристика часто запрашивается в ходе граж­данских тяжб, когда некто (истец) предъявляет пси­хическое нарушение как результат чьих-то (ответчи­ка) действий. В подобных случаях истец должен показать, что ответчик имел перед ним законную обязанность, что тот нарушил эту обязанность и что нарушение психики явилось результатом невыпол­нения этой обязанности (Swenson, 1993). Судебные психологические оценки могут помочь установить, имеет ли место нарушение психики и было ли несоб­людение обязанности ближайшей причиной этого нарушения. Но повреждение психики может про­изойти и вне личных отношений между двумя людь­ми. Примерами выступают посттравматические ком­пенсационные выплаты рабочим, необучаемость и несостоятельность социальной безопасности. В по­следних случаях судебные эксперты способны опре­делить, имеется ли какое-то нарушение психики, которое мешает индивиду адекватно функциониро­вать на работе или в учебном заведении. Если по­вреждение удается продемонстрировать, то челове­ку может быть выплачена компенсация.

Более пристальный взгляд на оценки с целью выплаты компенсаций работникам может помочь в понимании этой обширной области. В компенсаци­онных делах некто заявляет, что производственная травма привела к нарушению психики, которое не

позволяет нормально трудиться. Согласно Мелтону и коллегам (Melton et al., 1997), работник, который заявляет о травме, должен продемонстрировать три юридических критерия. Во-первых, должна быть подтверждена сама травма. Обычно это делается по­средством тестирования и традиционной оценки психического здоровья. Типичной разновидностью нарушения психики является посттравматический стресс. Однако психическим нарушением можно считать любую психическую дисфункцию.

После установления наличия психического нару­шения должна быть показана наглядная связь меж­ду трудовой деятельностью и травмой. Иначе гово­ря, приходится показать, что нарушение наверняка было вызвано производственным событием. Кроме того, необходимо установить уровень каузации. Про­изводственное событие может быть совершенной и единственной причиной психического нарушения, а может оказать и меньшее влияние, скажем, усугу­бить уже существовавшее психическое расстройство.

Наконец, необходимо показать, что травма негативно повлияла на работника. Простого наличия психического расстройства для этого критерия недостаточно. Повседневное воздействие психического нарушения можно верифицировать при помощи когнитивных и нейропсихологических тестов (напри­мер, WAIS-III, «Мультингвистическое обследование на афазию» (Multilingual Aphasia Exam [МАЕ], Буклетный категориальный тест» (Booklet Саtegory Test [BCT]) или посредством анализа третьей стороны и архивной информации, которые показывают неспособность индивида выполнять повседневные профессиональные обязанности.

Характеристики в делах об опекунстве. Одной из самых трудных правовых задач в нашем обществе является установление того, кто из родителей получает опеку над ребенком после развода или расставания супругов. Судебные психологи могут помочь дам в этом деле, обследуя родителей и детей с целью определить, какие условия проживания соответствуют интересам детей. Интересы детей выявляют на основе досконального анализа родителей, ребенка и факторов окружающей среды.

Судебные психологи могут прибегать к своей обычной стратегии оценки в широком диапазоне ( многие источники, .многие методы) и эмпирическому подходу к сбору информации. Они исследуют родительские навыки матери и отца, родительское отношение и готовность поддерживать контакт ребенка со вторым родителем, историю отношений родителей и ребенка, жилищные условия каждого из родителей, эмоциональное и когнитивное функционирование обоих родителей, предпочтения ребенка, отношение ребенка к общению с каждым из родителей эмоциональное и когнитивное функционирование ребенка и его социальные и учебные потребности.

При характеристике взрослых, вовлеченных в характеристику при решении вопроса об опекунстве, в качестве психометрического инструмента чаще го используют MMPI-2. Однако при интерпретации его результатов следует проявлять осторожность, так как стороны, участвующие в тяжбе, обла­дают уникальными MMPI-2 нормами (Bathurst, Gottfried & Gottfried, 1997). Помимо этого наличие психопатологии не обязательно исключает способ­ность родителя осуществлять опеку, — это же говорилось выше в отношении характеристик компетен­ции. Говорить о психопатологии уместно лишь в случае, если можно доказать, что она является помехой отправлению родительских обязанностей.

Вопросы, связанные с установлением опекунства, пожалуй, наиболее сложные и тонкие из всех вопро­сов судебной психологии, рассмотренных в этом раз­деле. Мелтон с коллегами (Melton et al., 1997) выра­зили серьезную озабоченность недостатком психоло­гов со специальным опытом работы в этой области. В силу этой обеспокоенности они рекомендуют пси­хологам исполнять роль следователя, который соби­рает факты для суда с целью последующего принятия решения, а не выступать специалистами, имеющими мнение касательно этих фактов.

Превентивная судебная психология

Обычно считают, что судебные психологи реактив­ных по своей натуре и реагируют на события лишь после того, как те произойдут — как было после об­наружения преступлений Джеффри Дэмера или ког­да открылось, что Унабомбер — это Теодор Качински. Хотя это и так, циклический характер системы правосудия (см. рис. 12.2) говорит о том, что реак­тивное подключение одновременно может быть проактивным. Иначе говоря, судебные психологи спо­собны оказывать значительное влияние на предот­вращение нежелательного поведения в будущем. Помимо рекомендаций насчет приговоров по уго­ловным делам и реабилитационных действий по пре­дотвращению криминального поведения, они могут также просвещать общественных чиновников и обы­вателей в отношении многих проблем, чтобы можно было принимать оптимальные решения в надежде предотвратить проблемные ситуации. Между про­чим, саму эту главу можно считать частью превен­тивной фазы судебной психологии, так как она дает основные представления о судебной психологии сту­дентам, которые в дальнейшем намерены иметь дело с лицами, выносящими судебные решения. За годы работы психологи также предоставляли информа­цию и свидетельствовали в суде, пока законодатели формулировали законы.

Рекомендации по вынесению приговора. После процессуальной фазы задачи официальных лиц, вы­носящих решения, сводятся в основном к исправле­нию ситуации, приведшей к процессуальному дей­ству. В уголовных делах это подразумевает вынесе­ние и приведение в исполнение приговора или иные исправительные меры. Например, человек, признан­ный виновным в покушении на убийство, может быть обследован с целью определить вероятность опасного поведения в будущем и, следовательно, по­лучить приговор, пропорциональный риску. А сексу­ального преступника судья может приговорить к всестороннему психологическому лечению, чтобы снизить возможность рецидивизма (повторной криминальной деятельности).

Что касается оценки вероятности криминального поведения в будущем, то большинство исследований сфокусировалось на опасном криминальном поведе­нии в противоположность должностной преступно­сти типа мошенничества и хищений. Вероятно, луч­ший обзор литературы по этой теме предложили Мелтон с коллегами (Melton et al, 1997). Они указали, что в 1980-х гг. произошел фундаментальный сдвиг в том, как профессионалы, занятые охраной психического здоровья, рассматривают оценку опас­ности. До тех пор предпринималась попытка соста­вить категориальные прогнозы насилия в будущем. Но стало очевидно, что профессиональным психоло­гам подобные прогнозы не даются. Один исследова­тель заключил, что точность подобных прогнозов в атом деле никогда не превышала 50% (подброшен­ная монетка) (Monahan, 1984).

В результате осознания подобных трудностей произошел сдвиг от составления категориальных прогнозов поведения с насилием к идентификации эмпирических факторов риска насилия (перемен­ных, которые, как показано, коррелируют с насили­ем в будущем) и рекомендации методов по сниже­нию этого риска. В табл. 12.1 перечисляются факторы риска, выявленные Мелтоном с коллегами (Melton et al., 1997).

Наличие переменных в табл. 12.1 увеличивает ве­роятность насилия. Эти переменные не позволяют, однако, определить абсолютный риск. Вкупе с ана­лизом типичных методов, которыми индивид справ­ляется с фрустрацией и враждебными чувствами (см. Megargee, 1993), они могут дать представление об относительном риске насилия.

Квинси, Харрис, Райе и Кормье (Quinsey, Harris, Rice & Cormier, 1998) предприняли шаги в попытке исправить этот недостаток путем разработки много­вариантного инструмента оценки для судопропроиз-водства, «Справочник по оценке риска насилия» (Violence Risk Appraisal Guide — VRAG). Квинси с коллегами (Quinsey et al., 1998) разработали также справочник по оценке риска сексуального рециди­визма, «Справочник по оценке риска нападения сек­суального преступника» («Sex Offender Risk Ap­praisal Guide», или SORAG). VRAG устанавливает вероятность того, что в будущем преступник повто­рит свое деяние в пределах уточненного количества лет. Например, исходя из показателей VRAG, мож­но сказать, что преступнику свойственна определен­ная процентная вероятность повторить свое пре­ступление в ближайшие 10 лет. Частота попаданий VRAG в цель (процент по-настоящему склонных к насилию людей, которые точно идентифицированы) постоянно превосходит частоту ложных тревог (про­цент людей, в действительности не склонных к на­силию, которых ошибочно расценили как склонных к нему). Инструмент, который действует на случай­ном уровне, обладает равной частотой попаданий в цель и ложных тревог. Тем не менее, по мере того как частота попаданий VRAG в точку увеличивается, то же самое происходит и с ложными тревогами. Это порождает серьезную проблему, которая налицо во многих прогностических методах судопроизводства. Проблема заключается в том, что даже при неизмен­но высшей частоте попаданий по сравнению с час­тотой ложных тревог инструмент прогнозирует на­силие со стороны многих безобидных людей. VRAG все еще нуждается в дальнейшем усовершенствова­нии, пока что его нельзя использовать для категори­ческих или даже вероятностных утверждений о воз­можности насилия в будущем.

Прогнозируя насилие, мы должны задаваться сле­дующими вопросами: насколько нужно быть уверен­ными, что наш метод прогнозирования выявляет действительно склонных к насилию людей и не за­трагивает безобидных? Насколько уверены мы дол­жны быть в том, что не занимаемся неправильным маркированием людей? В рекомендациях относи­тельно приговора ошибочный прогноз о потенциаль­ном насилии со стороны индивида может стать та­кой же катастрофой, как неспособность выявить подлинного насильника. Похоже, что по мере того как наша уверенность в идентификации склонных к насилию людей повышается, мы неизбежно наращиваем и ошибочную идентификацию безопасных индивидов. Более подробное объяснение этого см. на рис. 12.4.

Насилие в школе. Лица, принимающие решения в сфере образования касательно факторов, которые, как представляется, увеличивают риск насилия, тоже были задействованы в не связанных с приго­ворами контекстах, например, в школах. После убийств в средней школе города Колумбины, штат Колорадо, в 1999 г. школьные чиновники и лица, за­нятые обеспечением правопорядка по всей стране, напряженно решали, что делать во избежание буду­щих инцидентов. Этот инцидент завершал длинную череду освещавшейся в прессе стрельбы в школе (включая действия Кипа Кинкеля, об обследовании которого мы говорили в главе 5). История Колум­бины стала хрестоматийной соломинкой, переломившей спину верблюда. Как доказательство этой исключительной обеспокоенности психологов, Аме­риканская ассоциация психологов и Музыкальное телевидение (MTV) сплотились, чтобы снабдить молодежь информацией по выявлению предвестни­ков насилия и способах получить помощь в случае, если они обнаружат эти предвестники у себя или своих сверстников (Alvarez, Zabriske & Maker, 1999). Судебные психологи, занимавшиеся исследованием и практикой в области насилия и установления риска опасности, особенно подходят па роль просвети­телей общины и школьных руководителей, а также родителей в отношении этиологии насильственного поведения в школе.

Тех учащихся, которых учителя и администрато­ры считают входящими в группу риска применения насилия, можно освидетельствовать в индивидуаль­ном порядке с целью определить уместность конт­роля над агрессией посредством тренинга разреше­ния конфликтов. Понятно, что этими обследовани­ями должны заниматься клинические или школьные психологи, получившие квалификацию в тестирова­нии и процедурах обследования. В качестве альтер­нативы индивидуальной характеристике и лечению подобные превентивные усилия можно по догово­ренности реализовать в отдельных школах, которые, по сравнению с прочими, отличаются либо более высоким риском насилия, либо особыми обстоятель­ствами, указывающими на полезность тренинга.

Таблица 12.1. ЭМПИРИЧЕСКИЕ ФАКТОРЫ РИСКА ПОВЕДЕНИЯ С НАСИЛИЕМ

Диспозиционные	Биографические	Контекстуальные	Клинические
Пол — больший риск для мужчин. Юный возраст — боль­ший риск для молодых людей [подростки и молодые взрослые). Антисоциальное лично­стное расстройство — связано с криминально­стью у взрослых. Психопатия — связана с рецидивизмом насилия	Аресты в прошлом — лучшим предиктором является история многочисленных правонару­шений. Нарушение поведения или делинквентность — повышают риск поведения с насилием в зрелом возрасте. Раннее возникновение делин-квентности — связь с делин-квентной карьерой и преступно­стью в зрелом возрасте.	Доступность оружия — повышает риск насилия. Социальная поддержка — социальные сети выступают буфером против поведения с насилием. Доступность жертвы — повышенный риск для преступников, выбирающих жертв из широкого диапазона, или многочисленные престу­пления, направленные против узкого класса жертв.	Психотические симптомы -текущее проявление пер-секуторных бреда и мыслей повышает риск. Злоупотребление психо­активными веществами — текущее употребление веществ, изменяющих состояние сознания.

Помимо идентификации факторов, повышающих риск насилия, само понимание судебными психоло­гами научного процесса и тенденциозности при ког­нитивной «экономии временных затрат» (см. Tversky & Kahneman, 1974) квалифицирует их для умерен­ного публичного обсуждения таких сенсационных вопросов, как насилие в школе. Они могут развеять расхожие мифы, одновременно побуждая к разумным профилактическим подходам.

Например, объем, в котором насилие в школе подается средствами мас­совой информации, создает впечатление, что эта проблема неуклонно возрастает и, следовательно, является национально приоритетной. Обзор трех крупных информационных интернет-сайтов, пред­принятый на исходе XX в., выявил списки прошлых инцидентов со стрельбой в школе. На рис. 12.5 ука­заны годы, в которые, по сообщениям средств мас­совой информации, были совершены убийства. Из числа сообщений явствует рост числа школьных убийств.

И все же ситуация представляется прямо проти­воположной. На самом деле насилие в школе, изме­ренное в школьных убийствах, идет на спад. Нацио­нальный Центр школьной безопасности при Пеппер-дайнском университете сообщает о 27% сокращении числа смертей от насилия в школе с 1992 по 1998 г. (National School Safety Center, 1999). На рис. 12.6 показана 6-летняя статистика школьных убийств.

.

Кроме того, в Центрах по контролю заболеваемо­сти рассчитали вероятность пасть жертвой убий­ства или суицида в период между 1992 и 1994 гг. и на­шли, что она меньше одного случая на миллион (Do-nohue, Schiraldi & Ziedenberg, 1999). Здесь налицо могущество средств массовой информации в созда­нии популярного мифа и воздействия на обще­ственное мнение. Еще один тревожный сигнал — данные ФБР показали, что в период между 1990 и 1995 гг. число убийств сократилось на 13%, тогда как телерадиокомпании ABC, CBS и NBC за тот же период увеличили освещение убийств на 240% (Donohue et al., 1999).

Насилие на рабочем месте. Судебные психологи в силах также помочь тем, кто принимает решения в случаях насилия на рабочем месте. В конце XX в. пе­чальную известность приобрела профессия почталь­она — считалось, что почтовые служащие часто ста­новятся жертвами насилия. Однако Булатао и Ван-денбос (Bulatao & Vandenbos, 1997) сообщили, что но сравнению с другими предприятиями Почтовая служба США отличается уровнем насилия ниже среднего. При изучении насилия накопился боль­шой объем данных о факторах, связанных с прогно­зированием насилия, даже при том, что профессио­налы делали эти прогнозы не слишком успешно (Lidz, Mulvey & Gardner, 1993). Как и в случаях на­силия в школе, судебные психологи способны вне­сти рациональное зерно в проблему, которая в про­тивном случае настораживает, и дать промышлен­ным предприятиям советы касательно вероятного потенциала к насилию у конкретного человека.

Сексуальное насилие над детьми. Еще одна об­ласть, привлекает пристальное внимание школьных работников и обывателей — это сексуальное наси­лие над детьми, особенно так называемое ритуаль­ное насилие. Беспокойство по поводу сексуально­го насилия над детьми широко распространилось чуть раньше, чем по поводу насилия в школе. В 1970-х гг. господствующая правоохранная позиция по отно­шению к заявлениям о сексуальном насилии над детьми сместилась от неверия в столь чудовищное злодейство к вере в правдоподобность таких собы­тий (Ceci & Bruck, 1993). Балкли (Bulklcy, 1989) доложил, что в период между 1976 и 1985 гг. сооб­щения о неподобающем обращении с детьми увели­чились в целом более чем на 2700/6. Имело место соответственное повышение и в эмпирическом ис­следовании, посвященном правдивости этих детей (Yuille, 1988).

В 1983 г. многие учащиеся из дошкольного учреж­дения Мак-Мартина на Манхэттен-Бич, штат Кали­форния, заявили, что педагоги и персона.'! подверга­ли их сексуальному насилию. При последующих об­зорах ведения данного дела возникло серьезное беспокойство насчет валидности претензий — ча­стично вследствие неадекватных методов расследо­вания. Вне непосредственной осведомленности в изъянах этого последнего расследования указанный инцидент воспламенил крайнюю тревогу и сензитивность по поводу сексуального насилия над деть­ми. За несколько следующих лет в стране произошел еще ряд похожих случаев.

К сожалению, представ­ляется, что этому сопутствовал рост неправильного понимания указаний на сексуальное злоупотребление и степень ритуального насилия. Как и в делах о насилии в школе, судебные психологи могут воспользоваться результатами исследований, посвя­щенных сексуальному насилию над детьми, чтобы предложить серьезные услуги в помощь сотрудни­кам школ и родителям, и выработать у них правиль­ную точку зрения на происходящее (см., например, Bottons, Shaver & Goodman. 1996; Friedrich et at., 1992; Hibbard & Harman, 1992; Wells, McCann, Adams, Voris & Ensign, 1995).

Терроризм. Просвещение и тренинг в отношении терроризма и его последствий также могут попадать в сферу общего ведения судебной психологии. Мно­гим государственным служащим приходится путе­шествовать и работать за рубежом, где высока угро­за терроризма. Взрыв бомбы в здании Мурроу в Ок­лахома-сити в 1995 г. и та же ситуация с Всемирным торговым центром в 1993 г. в Нью-Йорке — приме­ры подобной угрозы вблизи нашего дома (книга со­ставлялась до 11 сентября 2001 г. — Прим. ред.). Пси­хологи, обладающие подготовкой и опытом в отноше­нии терроризма, способны просвещать этих людей — либо выезжающих, либо других, кто подвергается повышенному риску — в отношении способов умень­шить шансы на то, чтобы стать жертвами террорис­тов, и того, что следует делать, если они окажутся в этой прискорбной ситуации (Ruby, 1998a). Вот при­мер ценности подобного тренинга: многие считают, что если террористы возьмут их в заложники, то важно приобрести контроль над собственным поло­жением или хотя бы не сотрудничать с захватчика­ми. Однако Штренц и Ауэрбах (Strentz & Auerbach, 1998) обнаружили, что такие ориентированные на владение ситуацией навыки копинга, как коммуни­кация с другими заложниками, взаимопомощь и сбор сведений о захватчиках менее эффективны для приспособления после освобождения, чем эмоцио­нально-сфокусированные навыки копинга наподо­бие релаксации и когнитивных упражнений.

Преступление. Психологи, которые изучают дру­гие виды криминального поведения, также являют­ся ценными судебными ресурсами для принимаю­щих решения в их попытках предотвратить разрушительную деятельность. В частности, военные вла­сти озабочены тем, как определенная криминальная деятельность сказывается на обороноспособности их личного состава. Содействие судебных психологов военному руководству было предложено в таких об­ластях, как сексуальные преступления (Ruby, 1998b, 1999) и межличностное насилие (Ruby, 1998c). По­добные просветительские попытки могли бы также помочь коммунитарным и правительственным ру­ководителем, которые должны принимать решение о финансировании правоохраны.

Неклинические роли. Вдобавок к предыдущим вопросам, больше касавшимся клинической психо­логии, судебные психологи из других областей пси­хологии (например социальной и когнитивной) обычно проводят исследования и знакомят адвока­тов, судей и других представителей закона с психо­логическими явлениями, влияющими на примене­ние закона. Примерами такого рода являются реак­ция присяжных на показания эксперта (Cooper, Bennett & Sukel, 1996), валидность восстановленных воспоминаний (Loftus & Ketcham, 1994) и влияние анонимности на вердикты присяжных (Hazelwood & Brigham, 1998).

ЭТИЧЕСКИЕ И ПРАВОВЫЕ ВОПРОСЫ ПРИ СУДЕБНЫХ ПСИХОЛОГИЧЕСКИХ ХАРАКТЕРИСТИКАХ

Судебные психологи оказывают уникальное и могу­щественное влияние на жизнь людей. По определе­нию, любая судебная психологическая характерис­тика является продвижением правового решения, которое может значительно, в известной степени, лишить человека свободы. Этот факт возлагает на судебных психологов важное бремя предельно дер­жаться этических и законных стандартов. Помимо Этических принципов психологов и Кодекса пове­дения (American Psychological Association, 1992a, 1992b) и Стандартов для Педагогического и психологического тестирования (American Psychological Association, 1985b) существует отдельный комплекс указаний для судебных психологов — «Специали­зированные рекомендации для судебных психологов» (Committee on Ethical Guidelines for Forensic Psy­chologists, 1991). Более того, многочисленные профес­сиональные организации обеспечивают этические рекомендации для судебных психологов (например Американская академия судебной психологии, Американский колледж судебной психологии, Аме­риканский колледж для судебных экспертов и Аме­риканская академия судебных наук).

Судебные характеристики могут лежать в основе отрицания права клиента на посещение своих детей, отказа рабочим в выплате компенсации, увеличения срока тюремного заключения или называния чело­века мучителем детей. В этом отношении ситуация судебной характеристики резко контрастирует с тра­диционными психотерапевтическими услугами, ког­да клиенты контролируют процесс и сами решают, что им делать в ту или иную минуту. Даже когда клиентов направляют на психологическое тестиро­вание в помощь лечению, они обладают контролем над тем, что происходит с результатами характерис­тики. Если, например, в судебной характеристике сделан вывод, что клиент удовлетворяет диагности­ческим критериям психического расстройства, он может отправиться на психотерапию, чтобы изме­нить эмоциональные, поведенческие и когнитивные проблемные сферы, или же просто проигнорировать результаты характеристики. (При этом, разумеется, исходят из того, что во время характеристики не возникает никаких данных за то, что клиент пред­ставляет опасность для себя или для окружающих.) В большинстве областей клинической психологии человек, которому оказывают услуги, сидит на води­тельском месте.

Несудебные психологические услуги оказывают меньшее воздействие, ибо они не держат клиента «за­ложником» выводов и мнений обследователя. В ра­нее приведенном примере диагноз генерализованно­го тревожного расстройства можно использовать для фасилитации своего рода сфокусированности лече­ния. Если в ходе характеристики клинические кри­терии не подтверждаются, клиент ничего не теряет с точки зрения свободы. Иначе говоря, несудебные характеристики не угрожают свободе клиента — воз­можных результатов только два: а) никакого воздей­ствия на свободу или б) позитивное или усовершен­ствующее воздействие на свободу.

С другой стороны, в большинстве случаев судеб­ная деятельность подвергает людей риску и добав­ляет третью возможность: негативное воздействие на свободу индивида. Оценка психического состояния в момент совершения преступления по предписанию суда, например, может привести к позитивным или негативным изменениям в жизненных обстоятель­ствах обвиняемого. Если подсудимого объявляют невменяемым, то он защищен от санкций закона (по­зитивный эффект), хотя его могут подвергнуть «сан­кциям» в виде психиатрического лечения. Если ха­рактеристика не подтверждает защиту ссылкой на

невменяемость, то подсудимый отвечает за свои дей­ствия законным образом (нейтральный пли негатив­ный эффект в зависимости от исхода суда).

Единственная ситуация, когда субъект судебной характеристики может избежать негативных эффек­тов, — это дела, в которых он самостоятельно нани­мает психолога для обследования. В подобном слу­чае, если характеристика выгодна индивиду, она может быть предъявлена конкретным судебным властям. Но если характеристика пагубна для инди­вида или нейтральна, от нее можно и отказаться. Вот пример: во время слушаний по вынесению пригово­ра конкретный обвиняемый может заявить, что ни­какого риска рецидива нет, и потребовать, чтобы для демонстрации этого психолог выполнил характери­стику, оправдывая мягкий приговор. Если характе­ристика подтверждает малый риск нового преступ­ления, она может способствовать защите (позитив­ное воздействие на свободу). Если она показывает, что клиент рискует совершить преступление вновь, то ее можно не оглашать в зале суда (нейтральный эффект).

Кто клиент судебного психолога?

Вопрос о характере возможного влияния судебной характеристики на свободу индивида подводит нас к сопряженной теме. Это вопрос о том, кто клиент? В традиционной психотерапии идентичность клиен­та, как правило, бывает ясна — это любой человек, который представляется для характеристики и лече­ния. В этой ситуации клиент имеет права на соблю­дение конфиденциальности и лояльность со сторо­ны психолога. Иначе говоря, психолог является на­емным работником клиента не только в финансовом, но и в этическом смысле. В некоторых судебных си­туациях такие отношения сохраняются. Когда, на­пример, обвиняемые нанимают психологов для ха­рактеристики, они выступают клиентами. Однако во многих судебных ситуациях клиентом является бю­рократическая организация, ответственная за назна­чение или запрос о каких-то услугах.

Наверное, самым наглядным примером этого яв­ляется суд, который заказывает характеристику (на­пример, психического состояния, компетенции, опе­ки над ребенком). В подобных случаях клиентом выступает суд. Когда прокурор или адвокат требует от психолога экспертных показаний, психолог фор­мирует с таким юристом отношения по довереннос­ти (отличающиеся формированием законного дове­рия), и этот юрист, следовательно, является клиен­том. Еще один пример: юрист нанимает психолога, чтобы получить совет по какому-то психологическо­му вопросу. В этом случае клиентом снова оказыва­ется юрист.

Во всех случаях до сведения заинтересованных лиц следует довести характер услуг, вопросы конфи­денциальности и соблюдение этических принципов. Поэтому в ситуациях, когда человека характеризу­ют по запросу суда, этот человек должен четко пони­мать, что процесс не является конфиденциальным, но осуществляется в чужих интересах.

Однако, с другой стороны, судебные психологи должны проявлять осторожность и не вступать со своими клиентами в слишком прочный альянс. При тесном сотрудничестве с обвинением или защитой в уголовном или гражданском суде человек подвер­гает объективность потенциальной опасности, что следует преодолеть ради этически выдержанного выполнения функций судебного психолога. У каж­дой стороны есть естественное желание выиграть. Из социально-когнитивных исследований явствует, что люди наверняка заострят внимание на информа­ции, которая засчитывается в их пользу, и принизят или проигнорируют информацию, которая поддержи­вает другую сторону (Higgins & Bargh, 1987; Higgins & King. 1981). Поэтому судебные психологи всегда должны помнить об этой потенциальной угрозе объек­тивности, гарантируя, что их вклад окажется всесто­ронним и основанным на эмпирических данных.

В зале суда

В родственной ситуации клинические психологи должны быть готовы к даче свидетельских показа­ний в недоброжелательном и конфронтационном контексте суда. Давая экспертные показания, психо­лог высказывает мнение о вещах, которое окажет серьезное влияние на людей. Эти люди, естествен­но, намерены увериться, что слова психолога подвер­гнутся самому пристальному рассмотрению. Точнее, их адвокаты намереваются подвергнуть психолога жесткому допросу в попытке дискредитировать его и предоставленную им информацию. В этом еще одна причина того, что вклад психолога должен выдерживать доскональный эмпирический разбор, а сам психолог должен разбираться в вопросе от и до. Большинство психологов привлекают к работе в коллегиальной атмосфере сотрудничества. Как соци­альные ученые, мы развиваем в себе определенную наивность, полагая, что всем хочется узнать «исти­ну». Однако при высказывании судебных мнений в таком недоброжелательном контексте, как зал суда, психологи могут измучиться и ощутить неуважение к себе, вызванное вопросами адвоката. На противо­действующем адвокате лежит этическая обязанность гарантировать защиту своего клиента (обвиняемого или правительство) от воздействия непродуманных, ненаучных или в иных отношениях неблагоприятно представленных мнений. По этой причине суд вся­чески придирается к показаниям психолога. Он мо­жет также противопоставить его показания показани­ям другого эксперта конфликтующей теоретической ориентации или профессии (например, столкнуть мнения психиатра и психолога) или усомниться в ква­лификации и подготовке психолога — все это в по­пытке найти слабое место и посеять сомнения в вы­сказанном мнении.

Такие атаки бывают неприятным переживанием, потенциально вынуждающим психолога перейти в оборону и запутаться в фактах или «притянуть фак­ты за уши», пытаясь переиграть суд. Чтобы защи­титься от такой возможности, судебные психологи должны помнить, что они предоставляют информацию суду, а не той или другой стороне, чтобы помочь принять законодательное решение. Цель свидетельствования перед судом не в улучшении собственной репутации и не в гарантии победы одной из сторон. Совершенно необходимо, чтобы показания судебно-психологического эксперта были: а) всесторонними с точки зрения наличия всей известной информации по данной теме; б) ограниченными лишь теми мне­ниями, которые можно подкрепить эмпирическими данными; в) ограниченными сферой знания и под­готовки психолога. Психолог должен провести тща­тельный обзор релевантных исследований, касаю­щихся разбираемой темы, и лишь потом свидетель­ствовать перед судом. Судебному психологу полезно ознакомиться с книгой Зискина и Фауста (Ziskin & Faust, 1988), где показано, как адвокаты нападают на психиатрические и психологические показания.

Научная строгость

В связи с потенциальным влиянием судебных пси­хологических служб на людей важно, чтобы экспер­ты в данной области брали на вооружение и придер­живались самых строгих научных процессов, осуще­ствляя свои профессиональные обязанности. В ряде процессов суды время от времени вновь и вновь воз­вращались к этой теме. Первой формальной попыт­кой проконтролировать представление экспертных мнений было «дело Фрая». В деле «Фрай против Соединенных Штатов» (1923) суд постановил, что научные результаты, чтобы быть принятыми в каче­стве доказательств, должны приобрести общее при­знание в конкретной научной дисциплине (напри­мер, в биологии, физике, химии). Тем не менее Мел-тон с коллегами (Melton et al., 1997) возразили на это, что психологические свидетельские показания не подпадали под правило Фрая. Суды либо не счи­тали психологию наукой, либо полагали, что в обла­сти, касающейся психологических теорий, согласия неоправданно много.

Эта первоначальная попытка взять под контроль экспертные мнения была скорректирована постанов­лением Верховного Суда США в деле «Доберт против фармацевтической компании "Меррелл Доу"» (1993). Это дело изменило взгляд на экспертов и стандарты, которых они придерживаются. В «Деле Доберта» произошел отход от профессионального принятия научных выводов с переходом к акценту на научный процесс или методологию, которые под­крепляют выводы. Иначе говоря, допустимость экс­пертного мнения опиралась на вопрос о процессе научной аргументации эксперта (т. е. научный ме­тод), а не на согласие или несогласие с ним осталь­ных. (Объяснение того, как «Дело Доберта» повлия­ло на область судебной психологии», см. в Goodman-Delahunty, 1997.)

Несмотря на попытки в деле Доберта повысить научность экспертных показаний, в последующих делах все еще допускалось, чтобы псевдонаука ока­зывала значительное влияние на намерения присяж­ных. Так, в деле «Соединенные Штаты против Бигхеда» (1997) суд поддержал последнее установление, которое допустило показания эксперта при отсут­ствии малейших научных обоснований валидности эти показаний. Растет неопределенность в отноше­нии того, как именно и конкретно «Дело Доберта» приспособится к психологической экспертизе и бу­дет ли та считаться научной или ненаучной. Отдель­ные представители профессии обеспокоены тем, что многие судьи не понимают научных основ психоло­гии и того, чем она может быть полезна судебному процессу (Sleek, 1998). По-видимому, это показа­тельно в отношении широко распространенного не­правильного понимания психологии общественнос­тью как профессии, которая опирается на таинствен­ные методы чтения мыслей с целью покопаться в человеческих душах. Многие люди, включая неко­торых профессионалов законодательной системы, даже не видят разницы между психиатрами, психо­логами, социальными работниками и медиумами! По мере того как юридические прецеденты изме­няют допустимость психологического свидетельствования, судебные психологи должны просве­щать сотрудников законодательной системы в том, что может предложить психология для понимания человеческого поведения. У психологов есть уни­кальная возможность повлиять на эволюцию сво­его положения в системе юриспруденции, приме­нив к ответам на вопросы проверенный временем эмпирический подход.

КОММЕНТАРИИ

Насколько адекватна судебная психология концепту­ально? Судебную психологию можно считать недав­но развившейся отраслью психологии, которую по­родила масса психологов-ученых и психологов-практиков в попытке повлиять на деятельность системы правосудия. Получившаяся концептуализа­ция была не менее расплывчатой. По мере того как мы минуем второе тысячелетие, область судебной психологии нуждается в серьезной работе, должной свести ее в единое целое силами сконцентрирован­ного психологического устремления. Благодаря по­пулярному изображению в средствах массовой ин­формации судебных сыщиков, многие психологи и другие работники системы охраны психического здоровья были привлечены к судебной деятельнос­ти. К сожалению, это привело к созданию многих типов судебных интересов и подходов, при том что сторонники стойко провозглашают свои собствен­ные позиции, неоднократно лишенные эмпириче­ской поддержки и не имеющие четкой связи с общей системой уголовного, гражданского и администра­тивного правосудия. Для психологии настало время объединить различные области судебных интересов в единое концептуальное целое, которое с твердыми основаниями можно представить в качестве ценно­го инструмента. Настоящая глава пытается сделать лишь это, она выстраивает психологию в один ряд с процессом судопроизводства и заостряет внимание на ценности психологии как науки для юристов, вы­носящих решения.

Насколько практична судебная психология? Су­дебная психология, вероятно, самая прикладная из всех областей психологии. Она обеспечивает прямое руководство и инсайт, касающиеся конкретных про­блем, с которыми мы ежедневно сталкиваемся. Ис­полнит ли Билли свою угрозу убить одноклассни­ков? Нанесло ли сексуальное преследование психо­логический ущерб Мэри? Какого человека мы ищем, исходя из того, что нам известно об убийстве и ули­ках на месте преступления? Способна ли обвиняе­мая понять характер выдвинутых против нее обви­нений? Как снизить уровень преступности в нашем городе? Все эти вопросы потенциально относятся к сфере судебной психологии. Ответить на них — с по­мощью психологической науки или без нее — долж­ны сотрудники законодательных органов.

Какова социальная ценность судебной психологии? Судебная психология имеет крайне важное социаль­ное значение, так как результаты психологического содействия в судебных делах оказывают прямое и ощутимое воздействие на свободу и безопасность индивидов. Без вклада судебной психологии в след­ственную методологию органов правопорядка, су­дебные процедуры и коммунитарную профилакти­ку расхожие мифы восторжествуют и станут оказы­вать влияние на решения. Без содействия судебной психологии людей могут клеймить, называя их «склонными к насилию», «предрасположенными к сексуальным преступлениям» или «лжецами» сугу­бо из прихоти профессионала или, в лучшем случае, «исходя из моего опыта». Без судебной психологии факторы, влияющие на криминальное поведение, психическую деградацию и личные установки, оста­ются неясными, что вновь приводит к зыбким реше­ниям, оказывающим важное социальное влияние.

Резюме

В этой главе представлена концептуальная структу­ра судебной психологии посредством связывания ее с тремя фазами системы судопроизводства — след­ственной, процессуальной и превентивной. Сперва была предпринята попытка очертить границы поня­тия судебной психологии, сводя воедино разрознен­ные сферы профессионального интереса. Судебной психологией является любое использование психо­логической науки при содействии в принятии пра­вового решения. Такие решения могут иметь место в структуре уголовного судопроизводства, граждан­ских тяжб и административных действий.

Было отмечено, что в следственной фазе законо­дательной системы судебная психология может по­мочь идентифицировать криминальных подозревае­мых и жертв (профилирование неизвестных преступ­ников и психологические аутопсии соответственно) вдобавок к усовершенствованию полицейских навы­ков интервьюирования. Следователи могут полу­чить от интервьюируемых более надежную и валид­ную информацию, когда они понимают, как форми­руются и извлекаются воспоминания (когнитивные интервью и гипноз), как детские воспоминания и их когнитивные способности могут влиять на их реакции по ходу интервью (интервью по поводу сексу­ального насилия над детьми) и как ведут себя обман­щики (индикаторы лжи). Более того, в проведении полицейского расследования могут помочь психо­логическое обоснование вынужденных ложных при­знаний и воспоминания при очных ставках.

Процессуальная фаза законодательной системы предоставляет судебным психологам многочислен­ные возможности оказать свою помощь. Повидимо­му, это фаза, в которой осуществлялась основная судебная психологическая работа. Были представле­ны 4 основные области: оценка психической ком­петенции, оценка психического состояния на мо­мент совершения преступления, оценка психиче­ской травмы или инвалидизацин и характеристики в делах, касающихся опеки над детьми. Судебные психолога должны использовать многие методы и мно­гие источники — т. е. свой обычный подход к сбору информации и выведению заключений насчет этих правовых решений.

Последняя область законодательной системы была определена как превентивная по своему харак­теру. В прошлом на профилактику, как правило, не обращали внимания, но существуют важные сферы, в которых судебная психология может оказать со­действие. Помимо традиционных рекомендаций от­носительно приговора с целью определить адекват­ные исправительные меры, психологическая наука может помочь идентифицировать и контролировать насилие, издевательство над детьми и преступность.

Эта глава завершается комментариями насчет этических и правовых вопросов, встающих перед судебными психологами. Из-за того веса, который придается мнениям психологов касательно вопросов психической жизни и поведения, судебные психоло­ги должны действовать с осторожностью. Они дол­жны понимать оказанное им доверие или связанные с доверием обязательства перед своими клиентами, включая откровенность с клиентом касательно возможного использования мнения судебного психоло­га и сопряженного с этим риска. Кроме того, при вынесении заключений важно поддерживать науч­ную строгость и не втягиваться в крайне скандаль­ный характер законодательной системы. Наверное, самое трудное для судебного психолога — предоста­вить всестороннее и хорошо обоснованное мнение, не занимая ничьей стороны в конфронтациониом контексте судебного заседания.

Рекомендуемая литература и источники

Судебная психология - стремительно развивающаяся специальность, затрагивающая многие аспекты психоло­гии. Хорошо начинать ее изучение с книги Каптера Cri­minal Shadows (Canter, 1994). Руководство Мелтона, Петрилы, Пойтресса и Слобогина Psychological Evaluations for the Courts: A Handbook for Mental Health Professionals and Larryers (Melton, Petrila, Poythress & Slohogm, 1997) дает всестороннее преставление как о юридической, гак и пси­холого-психиатрической деятельности.

Одна из самых трудных задач для судебного психолога — консультирование по поводу детей, особенно в делах о злоупотреблении и опекунстве Сеси и Брук (Ceci & Bruck, 1995) обсуждают эти и другие проблемы в рабо­те Jeopardy in the Courtroom: A Scientific Analysis of Childrens' Testimony. Еще одна проблема для психолога заключается в распознавании симуляции или откровен­ной лжи не только в судебной практике, по и в клини­ческой деятельности вообще Экман. специалист в дан­ной области, написал Telling Lies: Clues to Deceit in the Marketplace, Politics, and Marriage (Ekman. 1992). Квинси, Xappиc, Раис и Кормье (Quinsey, Harris, Rice & Cormier, 1998) осветили важную тему насилия в труде Violent Offenders: Appraising and Managing Risk.

Пользователи Интернета могут поискать информацию на веб-страницах АЛП (АРА) [www.psyclaw.org] и [www.apa.org/abont/division/4liv411. Они касаются со­ответствующего подразделения ЛАП и Американского общества психологии и права.