Постмодернистская философия возникла в конце 70-х годов в европейских странах, прежде всего во Франции, как антитеза культуре, базирующейся на ценностях и идеалах Просвещения, и выдвинула в качестве ядра куль­туры понятие «языковой игры». (Понятие «языковой игры» было введено J1. Витгенштейном в «Философских исследованиях» для того, чтобы подчеркнуть, что «гово­рить на языке — компонент деятельности или форма жизни»²²². Он выделил многообразие «языковых игр» — от языка приказов и вопросов до более сложных символи­ческих форм языка науки, подчеркнув, что существует многообразие форм речевой практики, способов приме­нения языка). Представители постмодернизма обратились к этому понятию для того, чтобы выявить истоки репрес­сивных социальных институтов, авторитарности власти

вообще. Эти истоки они усматривают в идее разума, из которой исходила философии Просвещения, в том числе и просветительская педагогика.

Постмодернисты выдвинули ряд идей, важных для ис­следования механизмов власти и ее институтов, коммуни­кативной природы знания, границ общеобязательности научных истин, способов легитимации знания, но прежде всегр довели до логического конца и тем самым до абсур­да идеи, которые были развиты в философии XX века, в частности, критику классического разума и классической метафизики, расширение трактовки принципа рациональ­ности, отказ от критериев общеобязательности и объек­тивности, поворот к антропологии и к осознанию роли коммуникации в жизни человека, осмысление фундамен­тальной роли языка в познании и в самом бытии челове­ка. Вместе с тем постмодернизм не просто универсализи­ровал и применил идеи современной философии, но и радикализировал их, превратив их в средство политичес­кой и идейной борьбы против социальных институтов, против ценностей и норм вообще. Постмодернизм выра­жает собой нигилистический комплекс, который всегда сопровождал и сопровождает успехи научно-техническо- го знания, утверждение ценностей и норм современного общества. Этот нигилистический комплекс, возникший еще со времен Ф. Ницше, предполагает не столько пере­оценку всех ценностей, сколько отказ от классических ценностей и норм, выдвижение на первый план бессозна­тельной субъективности, подчеркивание приоритетности витальных, эмоциональных и телесных потребностей че­ловека и превращение рациональности и даже языка в средство репрессивного подавления чувственности и эмо­циональности. Поэтому подлинные истоки репресивнос- ти власти они усматривают в языке, который закабаляет человека и разрушает его личностное существование. «Языковые игры», которые становятся оселком для ос­мысления всех когнитивных и дискурсивных форм, не имеют обязательного или нормативного характера, они не подчиняются каким-либо правилам и нормам. Они про­извольны, как произвольны и выбор человека, и его эмоциональные переживания, и его витальные потребно­сти. Человек не должен искать каких-либо форм само­идентификации. Если предшествующая философия и пе­

дагогика считали, что ядро личности, личностное само­сознание сохраняется благодаря тому, что человек отож­дествляет себя или с Разумом, или с государством, или с национально-этническими общностями, то постмодернизм отвергает саму необходимость такой самоидентификации. Сам этот поиск свидетельствует о «неподлинности» суще­ствования человека и оборачивается бегством от свободы. Человек никогда не может быть тождественным себе. Он всегда есть непрерывный поток становления и измене­ния, момент в коммуникации с другими людьми. Необхо­димо отказаться от поиска какой бы то ни было устойчи­вости в бытии человека, осознать его коммуникативность и пластичность в актах коммуникации, невозможность выталкивания из этих коммуникативных и вариативных форм каких бы то ни было норм, ценностей и регуляти- вов, имеющих облигативный (обязательный) характер. Постмодернизм отрицает то, что у человека может суще­ствовать общая или единая природа, конструируя образ человека, лишенного всякой способности к идентифика­ции, движимого бессознательными стремлениями и под­чиненного различного рода безличным структурам, в ко­нечном счете структурам языка. Природа человека раство­ряется в лабильных, изменчивых актах коммуникации, а сами акты коммуникации не подчиняются каким-либо нормам , спонтанны и самопроизвольны. Критики фран­цузского постмодернизма указывают на то, что «генеало­гическая программа отрицания субъективности ведет к чрезвычайно опасному разрушению идеи гуманности», поскольку постулат конститутивного единства человека все более и более ставится под вопрос как метафизичес­кий²²³. Вместо усилий мысли — спонтанность, вместо от­ветственности — произвол, вместо регулятивных норм — консенсус, вместо ценностей — договоренности, не име­ющие обязательного характера и не предполагающие до­верия и ответственности, вместо реальности — симулякры, вместо интенциональности — коммуникативность, вместо истины — убеждение, — таково кредо постмодернистской философии вообще и постмодернистской философии об­разования, в частности. Поэтому претензии постмодерни­

стов на перестройку всей системы образования — это строительство здания без всякого фундамента на зыбучем песке.

Гетерономное многообразие языковых игр, в которые вовлечены идеи, дискурсы, ценности, мнения, стили жиз­ни, локальные и исторически определенные институты, в том числе и институты образования, приводит к тому, что консенсус в обществе ограничен, а постоянно увеличива­ющееся разногласие оказывается решающим. Наука и образование также принадлежат к языковым играм, в которых нельзя достичь ничего, что имело бы характер общеобязательности и подчинялось бы каким-либо нор­мам. Решающая характеристика постмодернистского мышления — подчеркивание радикального плюрализма языковых игр. Так, согласно В. Рез-Шефер, постмодер­низм — «это сознание, которые не ждет какого-либо примирения между различными языковыми играми»²⁵.

В. Велш — один из теоретиков постмодернизма в педаго­гике — усматривает в плюрализме важнейшую характери­стику постмодерна: плюрализм «более не коренится и не притупляет почву общего согласия, но касается любой такой почвы»²²⁴. Для других представителей постмодер­низма в педагогике постмодернизм — это установка со­знания, предполагающая радикальное переосмысление тех оснований, на которых строится все здание европей­ской культуры и цивилизации.

Постмодернизм решительно противопоставляет ценно­стям и нормам модерна новые ценности. Среди ценностей современного общества или модерна, с которыми постмо­дернисты намереваются покончить, они особо выделяют культ разума, свободы и науки. Так, Ю. Хабермас видел в проекте модерна прежде всего стремление к эмансипации человечества благодаря осуществлению универсальных просветительских ценностей. Именно этот проект модерна и вызывает критику со стороны постмодернистов и раз­личные попытки его разрушить. Он должен быть ликвиди­рован, как заметил Лиотар²²⁵. Решающая черта постмодер­нистской философии — разрыв с любой идеологией ново­

го времени, с духовно-историческими основаниями куль­туры нового времени, которые отождествляются с идеями прогресса, свободы и науки.

М. Фуко говорил о смерти человека, подчеркивая тем самым то, что постмодернистская эпоха порывает с идеа­лами эпохи Просвещения и с гуманистическим образом человека. Гуманитарные науки выполняют функцию по­давления человека, служа средством безличных структур власти. В гуманизме постмодернисты усматривают исток и нормативную основу демократического общества, кото­рые необходимо отвергнуть, поскольку они притязают на общеобязательность и универсальную значимость. Кри­тика гуманизма составляет одну из важнейших характери­стик программы деструкции нового времени и разруше­ния проекта модерна. Как и для представителей крити­ческой социологии (Т. Адорно и М. Хоркхеймера), так и для постмодернистов рационализм невозможен после Освенцима. Как сказал Лиотар, «словом, которое выра­жает конец идеала разума, является слово «Освенцим»²⁸. Гуманизму постмодернизм приписывает отстаивание хо­лодного расчета, идею подчинения внутренней и внеш­ней природы человека требованиям, которые выдвинуты наукой и техникой, превращение буржуазных ценностей в общезначимые и универсальные. Для всех постмодер­нистов характерно страстное неприятие всякой универ­сальности — норм, правил, принципов, ценностей. Так, А. Хоннет говорит об аффекте против всеобщего как ос­новной черте постмодернизма²²⁶.

Антигуманизм постмодернизма связан прежде всего с его идеями деструкции субъекта и смерти человека. Они- то и ведут к провозглашению «конца педагогики»³⁰. М. Фуко — признанный лидер постмодернистов писал: «Я понимаю под гуманизмом совокупность дискурсов, которые внушают европейскому человеку: «Если ты не обладаешь властью, то ты не можешь быть суверенным. Ведь чем ты больше отказываешься от обладания влас­

тью и чем больше ты подчинен власти, которая господ­ствует над тобой, тем сувереннее ты должен был быть». Гуманизм — это система изобретений, которые построе- » ны вокруг этой порабощающей суверенности: душа (су- I веренна относительно тела, подчинена Богу), совесть (свободна в сфере суждения, подчинена порядку истин­ности), индивид (суверенен в обладании своими права­ми, подчинен законам природы или нормам общества), фундаментальная свобода (внутренне суверенна, внешне согласна с судьбой). Короче говоря, гуманизм — это все то, благодаря чему в Европе прикрываются требования власти, благодаря чему воле к власти запрещается с помощью исключения некоторых возможностей стать властью. Ядро гуманизма —■ теория субъекта (в двояком смысле как суверена и как подданного). Поэтому Европа отвергает все то, что может взорвать эти запоры, для чего существуют два метода: «раскрепощение» воли к власти, т. е. политическая борьба как классовая борьба, или попытка деструкции субъекта как псевдосуверена, т. е. культурная атака. Снятие сексуальных табу, границ, разделений, практика социальной жизни, снятие запре­тов на продажу товаров в аптеке (имеется в виду запреты на продажу наркотиков — авт.), взламывание всех и всяческих запретов и запоров, с помощью которых кон­ституируется и утверждается нормативная индивидуаль­ность»²²⁷. Любой образ человека, любое Я оказывается для постмодернизма пустой фикцией, как говорил Фуко²²⁸. «В наше время можно мыслить лишь в пустоте исчезающего человека»³³. Исток антигуманистских уста­новок представителей постмодернизма можно увидеть или в структурализме, который видел в языке безличную нормативную систему (например, К. Леви-Строс) и под­черкивал свой принципиальный антигуманизм (как это делал, например, Л. Альтюссер), или в постструктура­лизме, который полагал, что современное искусство вле­чет за собой «смерть автора» (Р. Барт).

Одно ясно, что язык здесь лишается всякой связи с жизнью человека, превращается в игру, лишенную пра­

вил. Как правильно отметил педагог Г. Мертенс, «деан- тропологизация языка влечет за собой изгнание субъекта из философии»³⁴. Как верно было подмечено одним из критиков постмодернизма, «больше нет архимедовой точ­ки опоры, нет основания, которое позволило бы все упорядочить, помыслить и оказать воздействие с помо­щью измеримых результатов. Больше не существует ус­тойчивых критериев для истинности суждений, для оп­равдания действий или направленности интенций, ни для оценки моего действия кем-то третьим, ни мною самим. Рядом с миром модерна выступает плюральность миров, наряду с непрерывностью (пространства, времени, качества) — прерывность»²²⁹.

М. Фуко в своей книге «Надзирать и наказывать. Рож­дение тюрьмы» говорил о тюрьме в широком и узком смыслах слова. Критики постмодернизма обращают вни­мание на то, что Фуко относит к тюрьмам и лицеи, и школы, и казармы, и психиатрические больницы. Они вполне справедливо упрекают Фуко в искажении исто­рии, поскольку вся история рассматривалась им как реп­рессивный процесс, а все многообразие социальных ин­ститутов лишь под односторонним углом зрения — усиления дисциплинарных механизмов и репрессивного господства. На историю дисциплинарных .институтов можно и нужно посмотреть и другими глазами, а именно показать, как репрессивные механизмы контроля посте­пенно изживались, сменялись другими или замещались более гуманными правовыми формами контроля. Это ха­рактерно и для гуманизации психиатрической практики конца XVIII — начала XIX вв., которая связана с имена­ми Ф. Пинеля во Франции, С. Тука в Англии, и для гуманизации тюремного надзора, которая в России связа­на с именами Ф. П. Гааза, А. Ф. Кони и др. Это же отно­сится и к социальным институтам образования вообще, и к школе, в частности.

По мнению постмодернистов, школа также принадле­жит к тем социальным институтам, которые репрессивны по своему характеру и призваны дисциплинировать ребен­

ка. Школа стремится любым способом подчинить ребенка действующем нормам и законам. Эти нормы и законы репрессивны и предписывают человеку то, как он должен поступать, то, как он должен мыслить и чувствовать. «Лю­бое общество имеет свой собственный порядок истины, свою «общезначимую» политику истины: то есть оно дела­ет акцент на определенные виды дискурса, которые позво­ляют ему функционировать в качестве истинного дискур­са; существуют механизмы и инстанции, которые делают возможным разграничение истинных и ложных высказыва­ний и определяют модус, в котором санкционируются одни или другие; существует приоритетные техники и процедуры нахождения истины; существует определенный статус для тех истин, которые уже обретены, определения того, являются ли они истинными или нет»³⁶.

Фуко связывает дисциплинарные институты общества с дисциплинаризацией тела, со стремлением манипули­ровать телом, с превращением его в послушное для вла­сти. «Человеческое тело вступает в механизмы власти, которые тщательно обрабатывают его, разрушают его по­рядок и собирают заново». Различные методы дисципли- наризации тела «начали действовать в коллежах, по­зднее — в начальных школах, постепенно они захватыва­ют больничное пространство и за несколько десятилетий перестраивают военную организацию»³⁷. Механизмы дис­циплины связаны с искусством распределений — искус­ством локализации, или отгораживания одних от других, ранжирования, поскольку дисциплина «индивидуализи­рует тела посредством локализации, которая означает не закрепление их на определенном месте, а их распределе­ние и циркулирование в сети отношений»²³⁰.

Под этим углом зрения Фуко рассматривает эволюцию классной организации в школе. В иезуитских школах учеб­ный класс охватывал группу по десять человек, т. е. орга­низация школы повторяла организацию римской армии. Позднее определяет способ организации школьного кол­лектива уже «ранг, присваиваемый каждому ученику в

результате каждого задания или испытания»³⁹. Дисципли­нарные механизмы власти, в том числе и школа, включают в себя и механизмы контроля за деятельностью (распреде­ление учебного времени, контроль за корреляцией жеста и тела, регламентация осанки, телесных движений и др.), и формы предписаний движений, и способы принуждения к упражнениям и к кооперации усилий. «Дисциплинарная власть не координирует силы для того, чтобы их ограни­чить, — она стремится объединить их таким образом, чтобы преумножить и использовать... Она «муштрует» под­вижные, расплывчатые, бесполезные массы тел и сил, превращая их в множественность индивидуальных элемен­тов... Дисциплина «фабрикует» личности, она — специфи­ческая техника власти, которая рассматривает индивидов и как объекты власти, и как орудия ее отправления»²³¹. Обра­щает на себя внимание то, что ребенок до школы для Фуко — это расплывчатая и бесполезная масса тела, ли­шенная индивидуальности. Из нее школа «лепит», «фаб­рикует» индивидуальность как элемент системы власти.

Для Фуко не существует общеобязательности и уни­версальности норм и ценностей, а только множество еди­ничных (сингулярных) дискурсов. Согласно Фуко, архео­логия гуманитарных наук призвана исследовать механиз­мы власти, которые пронизывают тела, жесты и формы поведения человека. Межличностные отношения прони­заны отношениями власти, в любой точке социального тела, в отношениях между мужчиной и женщиной, в отношениях внутри семьи, между учителем и учеником, между тем, кто знает, и тем, кто не знает, существуют отношения власти. Необходима новая переоценка ценно­стей, радикальное отрицание фундаментальных ценнос­тей европейской культуры, деструкция социальных ин­ститутов европейской цивилизации для того, чтобы ут­вердить сингулярность (единичность), уникальность и несоизмеримость дискурсов, или языковых игр.

Образ человека, который неявно присутствует в пост­модернистских разработках и который не артикулируется в них, — это образ человека, не способного достичь самоидентификации, подчиняющегося страстям и аффек­там, но не разуму, не способного контролировать свои

чувства и живущего в симулякрах — фантазмах, далеких от реально</ги, не прозрачных и все более и более отдаля­ющихся от реальности. Можно сказать, что образ челове­ка, который присущ постмодернизму, — это образ психо- тика, психопатологической личности, жизнь которой рас­падается на ряд нестыкующихся ситуаций и не подчиня­ется какой-либо единой линии. Как заметили Ферри и Рено, «антигуманизм мышления 1968 г. впадает в варвар­ство, а именно в том смысле, что процесс, направленный против субъективности, разрушает любую возможность подлинного диалога между сознаниями, и не в состоянии мыслить их различие на основе их тождества: ведь все, что остается, ведет к заострению индивидуальных разли­чий, когда каждый воспринимает другого как «совершен­но другого», следовательно, как «варвара»²³².

Постмодернистская философия выступает с критикой науки, которая делается ответственной за обезличивание и отчуждение человека. Так, согласно В. Велшу, научное знание, начиная с Р. Декарта, «точная наука, mathesis universalis, систематическое овладение миром, научно- техническая цивилизация, — это одна линия, ведущая к нам», именно с Декарта начинает господствовать основ­ной тип инструментального разума и новое время связано с такого рода господством⁴². Критика науки, развернутая современными постмодернистами, заключается прежде всего в том, чтобы рассмотреть ее как идеологию и инст­румент власти. Научное знание теряет статус объективно­го, незаинтересованного знания, свою объективную зна­чимость и становится выражением лишь воли к власти — над природой, над другим человеком, над собой. Так, для Фуко воля к знанию — это выражение воли к власти. Наука — лишь средство дисциплинаризации человека, навязывания ему внешних норм, которые превращаются во внутренние регуляторы его поведения, его мыслей и чувств. По его мнению, следует исходить не из противо­поставления научности и ненаучности, а из того, что «в нашем обществе действия науки, направленные на исти­ну, являются одновременно и действиями власти»²³³. Сме­

шивая две области — с одной стороны, область собствен­но научных исследований и применения знаний на прак­тике, в технократическом дискурсе (если использовать терминологию Фуко), и с другой — институты и процес­сы осуществления власти, постмодернизм делает науку ответственной за все прегрешения власти — за ее репрес­сивность, обезличенность, отчужденность и т.д. Наука превращается тем самым в идеологию, в пластичное воп­лощение идей властвующих элит. Наука — один из дис­курсов, который использует власть для достижения поли­тических целей. Ж.-Ф. Лиотар видит в науке одну из форм «языковой игры», не имеющей объективного, обще­обязательного смысла. «Научное знание — это вид дис­курса... Знание не сводится к науке и даже вообще к познанию. Познание можно трактовать как совокупность высказываний, указывающих на предметы или описываю­щих их... и по отношению к которым можно сказать верны они или ложны»²³⁴. Наука — это языковая игра с денотативной прагматикой, то есть она употребляет сло­ва, которые обозначают нечто. Но она притязает на пре- скриптивную (предписывающую) значимость. Денотатив­ные и прескриптивные языковые игры принципиальным образом отличаются друг от друга, Их смешение, объеди­нение двух языковых игр в одной игре недопустимо. Лиотар и предлагает «очистить» науку как языковую игру от прескриптивных высказываний. «Между тем, виды язы­ка, как и живые виды, вступают между собой в отноше­ния и, надо признать, не всегда гармоничные. Другая причина, которая может оправдать беглое напоминание характеристик языковой игры науки, касается конкретно ее соотношения с нарративным знанием. (Нарративное знание — знание, выраженное в различного рода пове­ствованиях. — Л.О.). Мы уже сказали, что это последнее не придает большого значения вопросу своей легитима­ции; оно подтверждает самое себя через передачу своей прагматики и потому не прибегает к аргументации или приведению доказательств. Именно поэтому оно соеди­няет непонимание проблем научного дискурса с опреде­ленной толерантностью к нему: оно рассматривает его лишь как разновидность в семье нарративных культур.

Обратное/неверно. Научное задается вопросом о закон­ности нарративных высказываний и констатирует, что они никогда не подчиняются аргументам и доказатель­ствам»²³⁵. Научная и нарративная языковая игра, хотя и отличаются друг от друга (хотя бы тем, что научный дискурс империалистичен, как говорит Лиотар, посколь­ку он стремится из денотативного превратиться в пре- скриптивный, навязать свои правила аргументации и до­казательности всему знанию), но все же нарратив оказы­вается формой легитимации знания, которое, будучи свя­зано с механизмами власти, притязает на прескриптивную значимость. Гуманитарные науки не обладают и не могут обладать какой-либо общезначимостью, они неразрыв­ным образом зависят от системы принуждения относи­тельно тел, жестов и форм поведения.

В антропологизации Фуко усматривал основную опас­ность для знания. «...Собственная суть гуманитарных наук заключается не в человеке как привилегированном, по- особому сложном объекте. Создает их и отводит им осо­бую область вовсе не человек, а общая диспозиция эпис- темы\ именно она находит им место, призывает и утвер­ждает их, допуская тем самым постановку человека в качестве объекта»⁴⁶. Человек не является и не может являться объектом гуманитарных наук. Представление о человеке как объекте исследования гуманитарных наук, в том числе и педагогики, — это заблуждение, определен­ная диспозиция знания, которая может и должна со временем измениться. В этой связи Фуко критикует пси­хоанализ и этнологию, которые полагают, что исследуют природу человека. «Идея “психоаналитической антропо­логии” или возобновляемая этнологией идея “человечес­кой природы” суть лишь благие пожелания. На самом же деле они не только могут обойтись без понятия о челове­ке, они просто не могут им воспользоваться, поскольку они всегда обращены именно к тому, что ограничивает его извне... обе науки растворяют человека»²³⁶.

Критика науки постмодернистами неразрывно связана с нападением на разум, который обвиняется в том, что

ориентирован на пытку природы, на господство над ней и приводит к формированию структур власти и подчине­ния. Разум не только утрачивает всякую универсальность, но более того, он превращается лишь в характеристику одной языковой игры, в некий симулякр, скрывающий подлинные мотивы и интересы. Языковые игры не соеди­нимы друг с другом, подчиняются различным правилам, которые можно менять в ходе игры и которые не могут притязать даже на минимальную степень универсально­сти и общеобязательности. Осуществляется релятивиза­ция не только научного разума и научных суждений, но и этических оценок и норм. Они превращаются в локаль­ные сделки, микроязыковые игры, которые не могут и не должны иметь объективного и облигативного значения. Как заметил немецкий философ Э. Тугендхат, «мы боль­ше не можем высказывать моральные суждения, так как мы не можем фиксировать в моральных суждениях требо­вание, внутренне им присущее, объективное, т. е. нереле­вантное личностям»²³⁷.

Другая отличительная черта постмодернизма — разрыв с историей. Разговоры о «конце истории», начатые еще Фукуямой, были восприняты постмодернистами как сви­детельство конца традиции, ориентации на традиции и соответственно как свидетельство конца историчности и идеи прогресса. Историчность отождествляется ими с иде­ей прогресса, выдвинутой эпохой Просвещения. История лишается любой внутренней связи и превращается в набор отдельных историй, не связанных между собой и не пред­полагающих каких-либо связей преемственности. Истори­ческая наука с ее идеями прогресса, всемирной истории представляется лишь как орудие власти, как одна из тех­нологий власти. История представляется, например, Фуко, как расширение поля власти, которая пронизывает все и вся. Даже душа человека — форма проявления власти, коррелят современной технологии власти. «Неверно было бы говорить, что душа — иллюзия или результат воздей­ствий идеологии. Напротив, она существует, она имеет реальность, она постоянно создается вокруг, на поверхно­сти, внутри тела благодаря функционированию власти... Душа есть следствие и инструмент политической анато­

мии; душа — тюрьма тела»²³⁸. Фуко стремится вскрыть за позитивными историческими процессами те процессы, которые имеют негативное содержание, составляют тем­ную сторону истории для того, чтобы показать то, на­сколько разрушительными оказываются эти негативные процессы. Так, он обращает внимание на то, что полити­ческая победа буржуазии в XVIII веке была связана с установлением ясной, кодифицированной и формально эгалитарной юридической структуры, создавшей предпо­сылки для представительного парламента. «Но развитие и распространение дисциплинарных устройств стало обрат­ной, темной стороной этих процессов. Общая юридичес­кая форма, гарантировавшая систему в принципе равных прав, поддерживалась этими мелкими повседневными фи­зическими механизмами, всеми теми системами микровла­сти, в сущности не эгалитарными и асимметричными, ко­торые и есть дисциплины... Эпоха Просвещения, открыв­шая свободы, изобрела и дисциплины»²³⁹. Понимание ис­тории, не явно выраженное в книгах Фуко о рождении тюрьмы и рождении клиники, связано с тремя установка­ми: во-первых, история распадается на множество не свя­занных исторических ситуаций, во-вторых, если что и связывает эти исторические ситуации — расширение поля власти, диффузия власти и репрессивных механизмов во всех порах и клетках социального тела и, в-третьих, стрем­ление заместить исторические методы генеалогией. Мож­но по-разному оценивать тот подход к истории, который развивался Фуко. Но нельзя не прислушаться к той весьма критической оценке его трактовки истории, которая дана, например, Ферри и Рено — немецкими критиками пост­модернизма: «На всем протяжении исследования об исто­рии безумия, решающие мысли которого затем были при­менены в истории наказания, была развернута огромная фальсификация, в которой история нового времени одно­сторонне изображается как некий многосторонний про­цесс репрессий»²⁴⁰. И такого рода оценка весьма широко распространена в наши дни не только в Германии, но и в

других странах, еще недавно видевших в постмодернизме новый поворот в философии вообще и в философии образования, в частности.

3. Рецепция постмодернизма в педагогике: на пути к постмодернистской философии образования

Какие последствия имеет постмодернистская филосо­фия для педагогики? Можно ли говорить о постмодерни­стской философии образования, а не только об эстетике, литературной критике и т. д.? Каково значение идей, выдвинутых после бурных событий конца 60-х годов для всей системы образования в Европе и для философии образования?

Если говорить о рецепции постмодернизма в педаго­гическом мышлении Европы и США, то не трудно выя­вить три типа отношения к постмодернизму:

сугубо негативное и весьма критическое, в котором решительно подчеркивается несовместимость педагогики с постмодернизмом (среди представителей этого типа от­ношения назовем Р. Рапп, Вагнер, Ю. Олькерса и др.);

апологическое отношение, при котором в постмо­дернизме усматривается новый этап в развитии «новой педагогики», возможность как радикального разрыва с прежней европейской педагогикой, берущей свои истоки в Просвещении, так и создания принципиально иного типа педагогического знания;

промежуточное отношение, при котором из постмо­дернизма заимствуется ряд понятий, призванных расши­рить концептуальный аппарат педагогики, но не ставится вопрос о создании кардинально новой постмодернистс­кой философии образования и педагогике (среди пред­ставителей этого отношения к постмодернизму можно назвать англичан Р. Юшера, 3. Эдвардса, немца Э. Кезе- ла, американца Г. Улмера).